Чайный дворец

Монахиня устало взглянула в сторону церкви.

– Они сейчас вымаливают хлеб насущный. Любое прерывание – обман сообщества.

– Они наверстают. Обещаю.

– Сколько тебе лет?

– Почти двадцать… – накинула год Лене.

– И ты еще не замужем?

– Нет, – не раздумывая ни секунды, ответила девушка.

– Выглядишь старше.

«Это все недели, проведенные в тюрьме», – подумала Лене. В ту злополучную ночь, когда они с отцом вышли в море, она была ребенком, а теперь чувствовала себя старухой.

– Тебе нужно выйти замуж и вести хозяйство. Или, быть может, ты стремишься к Богу? Но ты не выглядишь как человек, отказавшийся от мирского.

– Я просто хочу увидеть своих сестер.

Монахиня промолчала. Наконец она тяжело вздохнула:

– Десять минут. Ни минутой больше. Иначе они останутся без ужина.

Лене поклонилась так низко, что почти коснулась земли.

– Благослови вас Бог.

– Я пришлю их к тебе.

С этими словами монахиня направилась к главному зданию. Лене села на ступеньки у погреба перед кухней. Вскоре из дверей выбежали Зейтье и Ханна, и кислый запах ударил ей в нос.

– Лене!

Она вскочила, и обе девочки бросились к ней в объятия, заливаясь слезами. Прижались так крепко, словно больше не собирались отпускать.

– Все хорошо, все хорошо, – шептала Лене, обнимая их, целуя и успокаивающе гладя по головам. Она и сама не могла сдержать слез. – Тише, тише! У нас только десять минут.

– Забери нас, – всхлипывала Ханна. – Пожалуйста, умоляю!

Зейтье ничего не говорила, просто пряталась в складках юбки Лене.

– Присядьте, малышки. Мне нужно сказать вам что-то важное. И я хочу, чтобы вы внимательно слушали.

Ханна послушно села, но Зейтье пришлось почти отнести к ступенькам. Девочки устроились по обе стороны от Лене, тесно прижавшись к ней. Обе были в серых, много раз заштопанных платьях и старых деревянных башмаках. Даже в самые трудные времена Ренше не позволила бы им выйти на улицу в таком виде. Условия в приюте для бедных были настолько плохими, что едва можно было поддерживать жизнь, но в то же время не настолько ужасными, чтобы умереть.

– Мы больше не можем вернуться в Хогстервард, – сказала Лене, изо всех сил стараясь сохранять самообладание.

– Почему? – Ханна взглянула на нее полными отчаяния глазами, отчего разрывалось сердце.

– Отец и мать мертвы. Меня… – Лене осеклась. Девочки были слишком малы, чтобы понять весь ужас происходящего. – Меня должны были посадить в тюрьму. Нас с отцом обвиняют в убийстве берегового смотрителя.

– Но это же неправда!

– Все село против нас. Мне нужно уехать. Сегодня же.

Ханна яростно затрясла головой.

– Нет! Не уезжай! Мы очень много работаем, Лене, и можем еще больше! Днем стоим у ткацких станков, а по вечерам прядем. Еще стираем, убираем и делаем свечи, которые потом продают на рынке. Летом сестры собирают мед и травы. Мы тоже так сможем!

Лене прижала Ханну к себе.

– У нас больше нет дома. Бродяжничать запрещено. Меня здесь не примут на работу, а в приют я не хочу.

– А что ты тогда собираешься делать?

Лене порылась в своем мешочке и достала монету.

– Знаете, что это?

Зейтье, которая сидела, уткнувшись Лене в колени, подняла взгляд. Ее глаза расширились, и она тихо вскрикнула:

– Это же клад!

– Да. Но только для того, кто знает, что с этим кладом делать.

Лене передала серебряную монету Ханне, и та внимательно ее осмотрела.

– Деньга не местная.

– Верно. Эта монета из Китая. С ней я смогу покупать у них чай.

– Ты убила смотрителя? – тихо спросила Зейтье, и Лене застыла.

– Нет! Кто вам это сказал?

Ханна вернула ей монету.

– Наш дом сожгли.

– Что?! – воскликнула Лене в ужасе.

– Юле сказала, что если мы будем плохо работать, то умрем с голоду и никто нам не поможет. Мы будем лежать в канаве, и вороны нас съедят. – Голос Зейтье приобрел странные, отрешенные нотки. – Но, быть может, голодать не так уж и плохо. Говорят, это как замерзнуть. В самом конце приходят ангелы и уносят тебя к Иисусу Христу.

Девочка не смотрела на Лене. Взгляд ее был устремлен куда-то вдаль, в облака или туда, где должны быть небеса.

– С ней такое частенько, – прошептала Ханна. – Как нападет, она не хочет есть и отдает мне свою порцию. Я не хочу брать, но приходит кто-то другой и все съедает.

Только теперь Лене заметила, насколько Зейтье исхудала. Ручки тоненькие, словно спички, впалые щеки, нос заострен… Лене осторожно обхватила личико Зейтье руками и заставила посмотреть себе в глаза.

– Я обменяю эту монету и куплю нам хлеб. А потом… потом…

– Потом мы умрем с голоду и окажемся с мамой на небесах. – Зейтье выскользнула из рук Лене и снова положила голову ей на колени. – Но Ханна этого не хочет. Она хочет жить. И ты тоже, Лене. Если ты поедешь в Китай и купишь чай, мы станем богатыми?

– Невероятно богатыми. – Лене нежно погладила спутанные, грязные кудри Зейтье. Слезинка скатилась по ее ресницам, пробежала по носу и упала вниз. Она не стала ее вытирать: для этого пришлось бы отпустить сестер. – Я вернусь и построю нам дом, каменный. В большом городе. У нас будет карета, и по воскресеньям мы будем ездить в церковь. И у нас будет белый хлеб, много колбасы и пирогов. Столько пирогов, сколько душе угодно.

Зейтье кивнула.

– А еще мы будем носить платья из шелка и самые лучшие муслиновые платочки. Лампы в нашем доме никогда не будут гаснуть, а в каждой комнате будет стоять кафельная печь, где будет потрескивать огонь. И мы будем пить чай с сахаром и сливками, когда захотим.

– У нас будет много чая?

– Бесконечно много. Я вернусь на корабле, нагруженном чаем. Мы построим склады в порту и будем поставлять его королю. И все будут нас приветствовать, и, когда мы будем проезжать в карете с серебряной отделкой, все вокруг будут говорить: «Вот едут Воскампы, самые счастливые люди на свете!»

Лене замолчала. Ханна слушала ее затаив дыхание, а на лице Зейтье появилась мечтательная улыбка. Боль в груди стала невыносимой, но Лене заставила себя улыбнуться и поцеловала обеих в макушки.

– Мы будем принцессами в чайном дворце, – прошептала Зейтье. – А ты – королевой.

Это была их старая игра из счастливых дней. Скорлупки от яиц – в роли чайных чашек, пень вместо стола. «Мадам, еще глоточек?» – «О да, с удовольствием!» Над головой – купол из листьев, зарянка за забором – гостья, полевые мыши в роли придворных маршалов… Смех звенел над лугом, сестры словно находились в другом мире. В замке мечты, где аромат из чашек превращался в нежные покрывала, сквозь которые они видели будущее.

На мгновение грязный двор приюта стал золотым, солнечные лучи заиграли бриллиантами в лужах.

– Ты должна поехать в Китай, – наконец сказала Зейтье.

– Но как же вы?

– Мы будем ждать тебя. Пока ты не вернешься.

– Я тоже не хочу возвращаться в Хогстервард, – добавила Ханна. – Там с нами плохо обошлись. Лене, поезжай в Китай. – Девочка взяла сестру за руку и вложила в нее монету. – Откуда она у тебя?

– Долгая история. Я расскажу ее вам, когда вернусь.

– Не плачь. Мы тоже не будем плакать. Правда, Зейтье?

Малышка снова подняла голову. Она выглядела бесконечно уставшей.

– Только ночью и тайком.

– И я. Только ночью и тайком. – Лене снова обняла сестер и расцеловала. – Вам нужно возвращаться. Слушайтесь матушку-настоятельницу. Делайте все, что она говорит.

– Когда ты вернешься? – спросила Зейтье.

– Как только смогу.

– Как только купишь чай, – добавила Ханна. – И корабль, его ведь тоже нужно купить. Хватит ли тебе денег?

Лене спрятала монету обратно в мешочек и убрала под юбку.

– Я справлюсь. Просто мне понадобится время. Поэтому я хочу, чтобы вы не теряли надежды. Обещаю вам, что вернусь. Но не знаю когда.

Ханна кивнула, а на лице Зейтье снова появилось мечтательное выражение.

В дверях главного здания появилась монахиня. Бросила на них строгий взгляд, но ничего не сказала.

Ханна вскочила и обняла Лене.

– Прощай. И возвращайся к нам.

– Присмотри за Зейтье, – прошептала Лене. – Она должна есть.

– Присмотрю.

Лене осторожно освободилась из объятий и наклонилась к Зейтье:

– Моя малышка…

Девочка вскочила и не оглядываясь побежала к главному зданию. Ее деревянные башмаки стучали по брусчатке, кудри подпрыгивали в такт шагам. Ветер поднимал подол ее платья, и казалось, будто она вот-вот взлетит. Этот образ навсегда запечатлелся в сердце Лене. Потом сестренка скрылась в темноте дома.

– Пообещай, – сказала Ханна. – Пообещай, что вернешься за нами.

– Обещаю.

Последнее объятие – и все было кончено. Ханну тоже поглотила темнота приюта.

* * *

– В Индии, как говаривают, алмазы лежат прямо вдоль дорог и в пещерах. Величиной с куриное яйцо, а то и больше. И рубины тоже, и изумруды, и золото. Там повсюду золото, – сказала крестьянка, ласково проведя рукой по волосам сына.

Мальчишка недовольно отстранился:

– Рассказывай дальше!

– Так вот, все мужчины, коим уже было дозволено носить бороду, заложили последние пожитки, чтобы купить кирки, молоты, зубила и лопаты, и отправились в путь. Добрались до больших портовых городов и нанялись матросами.

Должно быть, во всей Фрисландии не осталось ни одной семьи, не лишившейся кого-то из сыновей в дальних странствиях. Лене закрыла глаза, позволяя мыслям унестись прочь под ритмичный шорох колес и под рассказ крестьянки.

– Потом они отправились в море. Никто не ведал, суждено ли им вернуться. Бенгалия – земля дикая. Кто неосторожен, может стать добычей тигров, быть похищен обезьянами или съеден людоедами. Некоторые находят себе принцессу и берут ее в жены. Говаривают, тамошние принцессы бродят туда-сюда, мечтая о настоящем фризском молодце.

Такие соблазны, как принцессы, мальчика не волновали – его манили лишь алмазы.

– И что, нужно просто отколоть камни? – спросил он с жадным любопытством.

Крестьянка кивнула. Похоже, она взращивает нового искателя приключений, который заложит дом и хозяйство ради этих сказок. Даже отец Лене, Генри, когда-то подумывал отправиться в Индию, он и снаряжение купил. Ренше не уставала вспоминать об этом всякий раз, когда речь заходила о его неудачах как кормильца. Ради снаряжения Генри продал последний клочок земли. Лене помнила не столько саму историю, сколько рассказы о несметных богатствах, передававшиеся из уст в уста. Богатства богатствами, но в их семье еще долго пользовались лопатой, которая так и не отправилась в далекие страны.

Она сменила позу и положила голову на колени. В телеге было тесно, нагруженная сверх меры, она качалась, как корабль в бурном море. Рассказ крестьянки нисколько не отличался от тех, что Лене слышала в детстве: дивная Индия, таинственный Китай, заморская Бирма. Земли, где золото и алмазы сверкают у обочин дорог, и достаточно лишь протянуть руку…

– …и достаточно лишь протянуть руку… – продолжила крестьянки.

– Хочу в Индию!

«Да ты еще кроха, – подумала Лене. – До Эмдена[15] сперва доберись».

Часы, минувшие после прощания в приюте, она провела в смеси радости и отчаяния. «Поезжай в Китай!» Легко сказать. Но у нее не было ни гроша за душой. Она видела корабли, стоящие на Леде. Множество стражников и матросов зорко следили за теми, кто поднимается на борт и кто просто слоняется поблизости. Спрятавшись в тени, Лене наблюдала, как одна за другой подъезжали кареты, как корабли принимали пассажиров на борт, как загружались их сундуки, а потом начиналось плаванье.

Глашатаи выкрикивали:

– Норден! Аурих! – И однажды Лене услышала: – Амстердам!

Амстердам. Врата в мир, порт, откуда можно отправиться к Карибам, Америке или, обогнув мыс Доброй Надежды, достичь совершенно иного мира – Азии. Сердце пылало от желания и необузданной решимости уехать.

– Аурих! – снова прокричал глашатай, потом обернулся и подозрительно взглянул на Лене. Та торопливо отступила.

Ей нужно попасть в Эмден. Кареты охранялись слишком хорошо – пробраться на грузовую повозку было гораздо проще. Повозки открытые и неудобные – нужно следить, чтобы ненароком не очутиться в придорожной канаве или под колесами. Но для девушки без гроша за душой только этот вариант и подходил.

Впрочем, все оказалось не так-то просто. При первой попытке сесть грубый мужчина прогнал Лене и пригрозил вызвать жандармов, если она еще раз подойдет к его повозке. Другие уехали, даже не дав ей возможности приблизиться. Но потом раздался свист – из тех, что порядочные девушки стараются не замечать, – и матрос (потом он назовется Томом) весело подмигнул ей:

– Давай! Прыгай!

Лене ухватилась за его руку и ловко взобралась в повозку под недовольные взгляды крестьянки и ее сына.

На землю опускались вечерние сумерки. Далеко-далеко на западе солнце выглянуло из-за облаков. Рапс уже зацвел, и в небе кружили скворцы. Лене пропустила столько всего… Она жадно впитывала каждый миг – миг свободы и великого неизведанного. Теперь она едет к будущему, что строится на одной-единственной монетке с дырочкой посередине.

Том вырвал ее из раздумий.

– Откуда ты?

– Из Хогстерварда.

Он протянул свою флягу, Лене поднесла ее к губам и сделала глоток. Вино оказалось кислым, словно уксус, аж скулы свело. Но вино есть вино, и оно немного согрело желудок.

– Это деревня в Крюмхернских болотах. А ты откуда?

– Я из Гронингена. Только что сошел в Лере с китобойного судна, теперь еду в Эмден, чтобы наняться на дальний рейс.

– Насколько дальний? – спросила Лене, сделала еще один глоток и вернула флягу владельцу.

– Посмотрим, куда меня занесет. А тебе зачем в Эмден?

– Я ищу корабль до Англии.

Том одобрительно присвистнул.

– А там что?

У Лене не было четкого плана, только одна безумная, невозможная цель – попасть на корабль до Китая. Она не имела ни малейшего представления о том, как это устроить. Начнем с того, что ей нечем заплатить за проезд… На мгновение она вспомнила священника с его подозрениями и покраснела.

– Тебя там кто-то ждет, да? – спросил Том, передавая флягу дальше. – Признайся.

– Это так заметно?

– Да.

После этого Том потерял к ней интерес. Таковы уж мужчины: женщины интересуют их лишь до тех пор, пока их можно завоевать. Еще один урок от Ренше.

* * *

К тому времени, как они прибыли в Эмден, уже стемнело. Сквозь плотные облака пробивались последние лучики света, освещая зеленые луга вдоль реки, на берегах которой возвышались ветряные мельницы. Коровы и лошади паслись на сочных пастбищах, над вершиной колокольни кружили ласточки. Лене задумалась: большой город, где она никогда прежде не была, порт, ведущий в дальние страны, и надо же, он открылся ей вечером дня, который она, по сути, не должна была пережить. Чем ближе они подъезжали, тем больше народу встречалось по дороге: отработали дневную смену в городе и теперь возвращались в свои деревни. Люди здесь казались совсем иными, чем те, кого она знала раньше: выше ростом, богаче, счастливее. Мужчины и женщины весело шутили друг с другом.

Потянулись домишки и дома. Железные ободы колес громко стучали по булыжной мостовой, трясло, и все держались друг за друга. Мужчины в перегонявших их повозках похохатывали, женщины взвизгивали – радовались тому, что долгий путь подошел к концу и вскоре каждый пойдет своей дорогой. Не удержав равновесия, Лене упала на колени крестьянке, и та энергично оттолкнула ее в объятия Тома. Матрос засмеялся во весь голос; злясь, она вырвалась и нашла опору у бортика.

Повозка пересекла мост через Фальдерндельфт и направилась к Медеркерк – внушительных размеров церкви с массивной башней и тремя огромными нефами. Косые лучи солнца скользнули по ее кирпичным стенам и высоким окнам; прихожане стекались со всех сторон на вечернюю службу.

Не успели лошади остановиться, как пассажиры спрыгнули на мостовую. Помощник кучера начал сгружать багаж. Лене огляделась. Она столько всего слышала об этом гордом городе, но теперь он внушал ей страх. Никогда прежде она не была так далеко от дома. Казалось, вопреки всему, Эмден только-только начинал просыпаться. В окнах зажигались огни, на некоторых особенно богатых домах висели железные фонари, освещавшие фасады. Прохожие несли с собой маленькие масляные лампы и двигались с ними сквозь толпу, как светлячки. Рыночные лавки уже сворачивались, но на их место спешили уличные торговцы, звеня колокольчиками и нахваливая копченую рыбу и пончики. Веселые компании толпились в переулках, служанки заходили в таверны с пустыми кружками и выходили с полными.

Грузчики и моряки прохаживались, засунув руки в карманы, и жевали табак. По вечерам всех вел один путь: к порту, и Лене позволила потоку людей нести себя вперед. Ее сердце учащенно забилось. Двое мужчин толкнули ее, проходя мимо, и прошептали непристойности. Ей не следует бесцельно бродить по городу. Нужно найти укрытие, быть может, спрятаться в какой-нибудь конюшне или на ферме. Лучше сейчас, пока время еще не слишком позднее.

Но порт манил, а толпа увлекала Лене за собой. «Только мельком взгляну, – подумала она. – Вдруг у причала уже стоит корабль до Англии, и я смогу узнать, сколько времени займет путешествие и сколько оно стоит».

Пробираясь сквозь толпу, Лене не сводила глаз с прибрежных укреплений. На воде за ними, вплотную друг к другу, стояли маленькие ваттовые лодки рядом со скутсами, узкие сельдевые шаланды, а дальше – большие, неповоротливые тьялки. И наконец… Лене остановилась посреди дороги, не веря своим глазам: фрегаты и торговые суда. Шум флагов на ветру смешивался с криками боцманов. На каждом углу играла музыка, женщины смеялись, мужчины пели. В воздухе витали запахи жаренных на смальце угощений, корицы, рыбы, конского навоза, пролитого пива и многого другого, с чем Лене не хотелось сталкиваться. Она сделала несколько шагов вперед и глубоко вдохнула. Ей почудился запах моря… и тоски.

– Иди дальше! – раздался за спиной пронзительный женский голос.

Лене испуганно обернулась и увидела круглое лицо с неестественно яркими губами и густо подведенными глазами. Темные волосы выбивались из-под чепца, корсет был зашнурован небрежно.

– Чего уставилась? Не порть мне промысел!

– Изв… Извините, – пробормотала Лене.

Женщина отстранилась от стены и, покачивая бедрами, подошла к ней.

– Работу ищешь? Да ты слишком грязная и худая. При виде тебя у меня все клиенты разбегутся. Сколько тебе лет?

Женщина бесцеремонно схватила Лене за подбородок и принялась осматривать ее со всех сторон, словно овцу на базаре.

Лене с негодованием сбросила ее руку.

– Двадцать. Почти.

Ей не хотелось казаться слишком юной. Впрочем, при такой жизни к осени она будет чувствовать себя на все восемьдесят…

Женщина кивнула. Она была на голову выше Лене, крепкого телосложения, в меру упитанная, но ее нарумяненное лицо напоминало маску. Манера носить платье, обнажая руки и ноги, придавала ее внешности чувственность, с какой Лене никогда прежде не сталкивалась.

Внезапно женщина схватила Лене за руку.

– Кольца нет. Значит, не замужем. Что же ты делаешь одна-одинешенька в порту в такой час, да еще без кувшина, без корзины, без поручения? – Она прищурилась, ее голос звучал с ноткой раздражения, но не злобы. Похоже, ей было скучно, и она не возражала против небольшой словесной пикировки.

– Я впервые в Эмдене, – ответила Лене. – Хотела оглядеться. Мне все здесь внове.

– Откуда будешь?

– Из Хогстерварда.

Накрашенные губы женщины расплылись в широкой улыбке.

– Хогстервард! Быть того не может! Я знаю эту деревню. Моя сестра замужем за тамошним учителем.

– Зюзе? – вырвалось у Лене. Неужели крепкая, вечно ворчливая Зюзе была сестрой этой необычной женщины?

– Ты ее знаешь? Как она?

– Хорошо, – ответила Лене. – Насколько мне известно.

– Меня зовут Анна.

Рукопожатие было крепким и теплым.

– Анна Миккельсен. Поверить не могу – девчонка из Хогстерварда! Хочешь поесть? Согреться? Пошли внутрь.

Не успела Лене опомниться, как Анна приобняла ее за плечи и повела в дом, находившийся немного в стороне, прямо у входа в узкий переулок. Внутри царил полумрак: все лампы были накрыты красными шелковыми абажурами. В воздухе витал аромат роз и чего-то еще, незнакомого Лене, – сладкий, насыщенный, с отдаленной пряностью корицы и карамели, но все же совсем другой. В холле стояли диваны и кресла, сгруппированные так, чтобы посетители могли скрываться за ширмами и быть вне чужих взглядов. Но сейчас там почти никого не было; только две девушки, едва старше Лене. Они с любопытством подняли головы, когда Анна вошла со своей странной гостьей.

– Пока посетителей еще немного, – объяснила Анна. – Большинство приходят позже, когда кошельки и моральные принципы становятся чуть послабее.

Девушки захихикали. У них были прекрасные волосы и красивые платья, пусть и без нагрудников, с оголенными плечами.

– Вот. – Анна налила вино из кувшина в кубок и протянула его Лене. – Давай присядем.

Они устроились в креслах возле камина, потрескивающий огонь согревал холодные стены уютным теплом.

– Как тебя зовут?

– Лене. Лене Воскамп.

– Воскамп… Это имя мне ничего не говорит. Но я из Миддельствеера, это довольно далеко.

– Я и не знала, что у Зюзе есть сестра. И что вы живете в Эмдене.

Анна пожала обнаженными плечами.

– Ее не в чем винить. Я позор семьи, пусть и единственная, кто сейчас помогает нашей матери. Ты понимаешь, где находишься?

Лене сделала глоток и огляделась: шелковые обои, укромные уголки, где можно посидеть, лестница, ведущая прямиком к верхним комнатам…

– В борделе?

Пусть Лене и выросла в деревне, это не делало ее ни глупой, ни наивной. О борделях ходило немало россказней, и деревенские парни, рассказывая, бахвалились, будто сами там бывали.

Анна улыбнулась.

– Верно. Все здешние девушки работают официально, по лицензии. Мы платим налоги, но нас все равно считают изгоями.

Лене с восхищением взглянула на роскошную люстру под потолком.

– И все это принадлежит вам?

– Зови меня просто Анна. И я не привыкла, чтобы ко мне обращались на «вы». Да, все это я заработала своими собственными руками. Ну, не только руками. Скажем так, в нашем деле тоже требуются определенные умения. – Заметив непонимание на лице Лене, она усмехнулась. – Впрочем, неважно. Что привело тебя в Эмден?

Вино начало действовать, разгоняя холод в конечностях и навевая легкую сонливость. Тепло, мягкое кресло, ковры на полу…

– Я хочу в Лондон, – вырвалось у Лене, прежде чем она успела обдумать свои слова.

– В Лондон. – Анна налила себе еще вина и сделала небольшой глоток. – Зачем?

– Чтобы оттуда отправиться в Китай.

Лене с испугом вслушалась в только что произнесенные слова. До чего же дерзко они звучали! До чего же глупо и необдуманно! Совсем как ее побег. Зачем она поверила словам уродливого тюремщика? Сердце забилось быстрее, дыхание стало прерывистым. Вся нелепость ее замысла обрушилась на нее, словно кирпич на голову, выбивая остатки здравого смысла. Чтобы хоть как-то справиться с собой, она одним глотком осушила кубок.

– Китай… – Анна откинулась на спинку кресла, играя кончиками своих растрепанных локонов, которые в свете ламп отливали красным. – Там всегда тепло, апельсины чуть ли не сами падают тебе в рот, а по садам прогуливаются яркие птицы… Я знавала моряков, которые там побывали. Говорят, в Китае торгуют всеми роскошными диковинами мира – шелком и пряностями. В воздухе витает аромат корицы и чая. Прекрасно звучит, Лене. У тебя красивая мечта. – Она подняла свой кубок и чокнулась с гостьей. – Но как ты собираешься воплотить ее в жизнь? Ты женщина, одна и, прости за откровенность, без гроша в кармане! По тебе не видно, чтобы ты…

Анна поставила кубок на маленький столик и хлопнула в ладоши.

– Лора? Стина?

Стулья скрипнули, послышались шаги. Подошли те самые девушки, которых Лене видела в холле.

– Принесите хлеб, сыр и сало. А еще квашеную капусту и яблоки! Пошевеливайтесь!

Девушки убежали.

– Ты ведь голодна? – спросила Анна, положив руку Лене на колено. – Детка, что с тобой?

Анна была добра, даже слишком добра – Лене редко встречала такое великодушие. Однако еще совсем недавно другая добрая женщина пыталась отправить ее на виселицу.

– Простите, – всхлипнула она.

Анна посмотрела на нее с неодобрением.

– В этом доме не шмыгают носом. Вот, держи. – Хозяйка борделя протянула красивый вышитый платочек. – Высморкайся как следует.

Лене ошеломленно уставилась на дорогую ткань, но потом сделала, как было сказано.

– А теперь выкладывай. Ты беременна? Украла что-то?

– Что? Нет!

– Тогда что ты делаешь в порту? Выглядишь беднее церковной мыши и худая, как уличная кошка. Плачешь, шмыгаешь носом и мечтаешь о Китае. Быть может, ты не в себе? Некоторые выглядят здоровыми, а как рот откроют…