Чайный дворец

Элизабет Херман

Чайный дворец

Der Teepalast by Elisabeth Herrmann © 2021 by Wilhelm Goldmann Verlag, a division of Penguin Random House Verlagsgruppe GmbH, Munchen, Germany

© Зубарева А. В., перевод на русский язык, 2025

© Издание. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2025

Пролог

Бремен, ноябрь 1876 года

Белые облака сливок раскрывались, словно цветы, сплетаясь в нежные узоры, поднимались и опускались, пока не растворялись в темной глубине чашки.

– А теперь, – сказала бабушка, с нежностью улыбнувшись Беттине, – можешь пить свой чай.

Девочка осторожно подняла чашку. Она была из мейсенского фарфора – такой тонкой и хрупкой, что казалось, может треснуть от одного взгляда.

Беттина подула на чай и сделала маленький глоток.

– Ох. Мне нужно больше клюнтье[1]. – Она бросила в чай два кусочка сахара, мгновенно разрушив узоры, которые вырисовывались в чашке.

Бабушка откинулась назад, и старый стул тихо заскрипел. Беттина любила этот стул почти так же горячо, как и саму бабушку. Все остальное в этом большом величественном доме, особенно на первом этаже, содержалось в идеальном порядке, но этот старый скрипучий стул никто не трогал – он стоял в библиотеке столько, сколько Беттина себя помнила, и никому не позволяли его отремонтировать. Он был странным: узловатым, строптивым, совсем не похожим на элегантную мебель из ореха и вишни, которой был обставлен дом семьи Воскамп. И уж тем более отличался от стульев из «Чайного дворца» – салона, куда бременское общество приходило на чай. Неподалеку располагался магазин, с которого Хелене Воскамп много лет назад начала строить свою империю. Ее называли «чайной королевой».

Но были и другие прозвища, которые произносили украдкой, когда бабушка не слышала. Когда-то ей, вероятно, было нелегко. Всякий раз, когда Беттина начинала жаловаться – на строгие диктанты учителя, на вчерашние и потому немного черствые булочки с корицей или на неудобные пуговицы на сапогах, – она слышала неизменный ответ: «Попробовала бы ты пожевать те сухари, которые приходилось есть твоей бабушке!»

Долгое время Беттина верила, что бабушка Хелене всю свою жизнь питалась лишь несъедобными корками. Теперь, в девять лет, почти взрослая, она начала понимать намного больше. Беттина осознавала, что ее семья жила иначе, чем большинство людей, – хотя бы потому, что им принадлежал великолепный дом на углу возле Грасмаркта и, соответственно, «Чайный дворец» – салон на первом этаже, оформленный по английскому образцу. Посетители, входя туда впервые, восхищались замысловатыми колоннами у дверей и позолоченными акантовыми узорами, а внутри их ждали витрины с пирогами и тортами, сверкающее серебро, газеты и журналы разных стран, отполированный до блеска паркет и, конечно, чайная карта с самым большим во всей Северной Германии выбором сортов чая.

Как истинная Воскамп, Беттина по одному запаху могла различить сорта чая: нежный китайский улун, крепкий ассам и особую смесь, «Бренни», которую Хелене когда-то привезла из одного из своих путешествий и добавила в ассортимент.

Беттина поставила чашку. Слишком горячо.

Бабушка поступила по правилам: закрыла глаза, вдохнула аромат чая и только потом сделала глоток. Сегодня на ней было платье из шелковой тафты мшисто-зеленого цвета и подходящая к нему шаль. В ее светло-русых волосах, собранных на затылке в пучок, блестели серебристые пряди. Бабушка всегда настаивала на том, чтобы причесываться самой, поэтому несколько непокорных локонов неизменно выбивались наружу. В мягком свете лампы ее лицо казалось моложе, и сейчас трудно было поверить, что она достопочтенная глава семейства Воскамп. Беттина порой гадала, какой бабушка была в молодости. Все, что она знала о тех временах, говорило о крайней бедности и безумной смелости. И о вещах, немыслимых для дамы из приличного общества. Однако, как только речь заходила об этом, мать Беттины сразу вмешивалась: «Не при ребенке!»

Это лишь подогревало воображение Беттины: бабушка могла быть кем угодно – маркитанткой, разбойницей, пираткой… Конечно, не она одна предавалась подобным размышлениям. Именно из-за этой загадочности семья Воскамп оставалась в стороне от бременского общества, несмотря на свое богатство, ведь оно не было ни унаследованным, ни полученным через удачный брак, ни дарованным королевской милостью или стечением обстоятельств, а нажито «исключительно тяжким трудом рук моих», как бабушка с многозначительной улыбкой говорила всякий раз, когда разговоры заходили слишком далеко. Очевидно, было многое, что не предназначалось для ушей ребенка.

– Чай из Северной Индии. Я бы сказала, из Дарджилинга.

Девочка кивнула.

– Его у нас много. И еще есть зеленый чай и тот, что с бергамотом. Как он называется?

– «Эрл Грей», – ответила бабушка, осторожно поставив чашку на блюдце. Даже от этого легкого движения стул заскрипел. – А кто его так назвал?

– Британский премьер-министр, – без запинки ответила девочка. Это было известно каждому, кто вырос в доме Воскампов.

– Очень хорошо. Он был интересным человеком, умным. Я уже рассказывала тебе, что это он отменил рабство в британских колониях? Нет? И что он сильно ослабил влияние Ост-Индской компании? Чарльз Грей, второй граф Грей…

Задумчивая улыбка осветила морщинистое лицо бабушки.

– Вы его знали? – спросила Беттина.

Казалось, не было никого, кого бы бабушка не знала. В доме Воскампов можно было встретить самых разных людей. Сегодня – адмирала британского флота, завтра – труппу театральных актеров, а послезавтра… Да, еще одно привычное событие: день прислуги. Тогда бабушка спускалась на кухню к Магде, и они сидели вместе до глубокой ночи. Так было всегда, с тех пор как в этом доме появились слуги.

Чайной империи Воскапмов принадлежали три клипера, а также склады в порту и сеть магазинов, простиравшихся от Бремерхафена до Нью-Йорка. Чай Воскампов пили как в домах фермеров, так и при дворе королевы Виктории, где благодаря герцогине Бедфорд появилась традиция Five o’clock Tea. Имя «Воскамп» стояло в одном ряду с «Твайнингс» и «Фортнум и Мэйсон», и бабушка до сих пор каждый день ходила в контору, чтобы проверить бухгалтерские книги.

Беттина, с ранних лет знакомая с суровой стороной жизни – потерей корабельных грузов во время штормов или порчей запасов на складах в сырые осенние недели, – столь же бесспорно принимала роскошь, в которой росла, пусть даже Хелене неустанно напоминала ей, что этот достаток нельзя воспринимать как должное. Конечно, это вызывало в девочке серьезные внутренние противоречия. Не принимать свое происхождение – это почти революция! Ведь каждый должен находиться на том месте, которое уготовил ему Господь. Так говорил пастор. Так говорили все. Все, кроме бабушки. Бабушка говорила, что свое место в жизни человек выбирает сам.

Кожаные переплеты с золотым тиснением мерцали таинственным светом, карты на деревянных стенах рассказывали о дальних странах. Библиотека была местом, где обитала тоска по неизведанным мирам, где пахло деревом и пчелиным воском и где присутствовало нечто неуловимое, что Беттина не могла описать. Призраки? Нет. Воспоминания? Пожалуй. При этом дом был не таким уж старым. Над входом была выбита дата – 1867 год, год рождения Беттины.

– О да, я знала графа Грея… Пей свой чай, как пьют фризы[2], а не так, как те куколки в чайном салоне, оттопырив мизинчик.

Беттина послушалась и сделала еще один глоток. Чай стал вкуснее.

– А как он выглядел?

Описывать мужчин было одним из многих талантов бабушки, с помощью которого она могла как развлечь компанию за столом, так и заставить кого-то покраснеть от смущения. Но сегодня бабушка, кажется, решила быть сдержанной.

– Он был уже стар, когда мы встретились. Худощавый, аскетичный, с резкими чертами лица. Лысина у него уже прогрессировала. Это было за несколько лет до его смерти, но он оставался человеком принципов. И морали. Чего нельзя сказать обо всех высокопоставленных господах. Я многим ему обязана.

– Чем именно?

– Пей.

Еще один глоток. Землистый, почти горький вкус стал мягче благодаря сливкам. И вот… Беттина засияла.

– Теперь сладко!

– Так часто бывает в жизни, – сказала бабушка. – Поначалу чувствуешь горечь и страдаешь, но если повезет, то последний глоток будет божественным.

Беттина закрыла глаза и допила чай. Сливки, сахар и теплый чай слились в одно восхитительное целое. А когда вновь открыла, бабушка смотрела на нее с таким выражением, какого она никогда раньше не видела.

– Что случилось? Я что-то сделала не так?

Эти уроки фризской чайной традиции были непростыми. Родители не одобряли их, считая, что дочь подвергается неконтролируемому влиянию непредсказуемой бабушки. Но Хелене настояла. Старший брат Беттины, Пауль, крепкий парень с практичным складом характера, всегда избегал этих уроков. А вот Беттина обожала послеобеденные чаепития: ей казалось, что в такие моменты она даже дышит свободнее.

– Нет, Бетти, ты все сделала правильно. Просто я задумалась над тем, что сказала, – ответила бабушка.

– О том, что горечь – это путь к лучшему?

– Да.

Беттина осторожно поставила чашку, встала и сделала реверанс. Потом наклонилась и поцеловала бабушку в щеку.

– Я оставлю вас одну.

В это время дня Хелене любила на часок остаться в одиночестве. Беттина знала почему: бабушка листала старые, почти рассыпающиеся книги и читала изъеденные временем письма. Однажды, думая, что библиотека пуста, она случайно увидела бабушку с задумчивой, почти мечтательной улыбкой на лице, после чего та поспешно захлопнула шкатулку, в которой хранила свои сокровища.

– Спасибо, мое дитя. Увидимся на ужине.

– Конечно, бабушка, – ответила Беттина, снова сделала реверанс и вышла из комнаты.

Хелене провела рукой по шероховатым подлокотникам стула. Мысль, пришедшая к ней при виде внучки, не покидала ее. Она поднялась и посмотрела в окно: дождь хлестал по стеклу. На море, должно быть, бушевал шторм, и кораблям, пытавшимся достичь порта, приходилось нелегко.

Казалось, она снова ощущала соль на губах и холодные брызги на коже. Закрыв глаза, она прислонилась лбом к холодному стеклу. Ее мысли унеслись в прошлое, к девочке, которую когда-то такой же шторм безжалостно вырвал из сладких грез. На маленьком столике у окна лежала простая шкатулка из орехового дерева. Любой, кто открыл бы ее, был бы разочарован: крошки чая, почти рассыпавшиеся в пыль, палочки корицы, давно потерявшие свой аромат, засушенные цветы, ставшие хрупкими, как бумага… Хелене взяла шкатулку и села с ней перед камином.

Ветер завывал, бросаясь на углы дома. Огонь в камине догорал, но Хелене забыла о времени – этом коварном предателе, который уносил с собой все, оставляя лишь пепел. Куда делся прежний огонь? Пылающая страсть, борьба за выживание, дикий триумф и ужасающие потери… Все унесено, заточено в песочные часы. Песчинки медленно, но верно погребают под собой все. Все, кроме одного – воспоминаний.

Игра в мраморные шарики

Хогстервард, Восточная Фризия

17 марта 1834 года

Дверь в комнату распахнулась так внезапно, что Лене не успела понять, что происходит.

– Вставай! Живо!

Генри – отец – светил лампой прямо ей в лицо.

– Вставай! Поднимайся! Давай!

Лене сонно потерла глаза. Стояла глубокая ночь. Ей снилось, как она танцует на площади перед церковью Святой Марии в Аурихе. Совсем недавно они с мамой были там на ярмарке – продавали собственноручно плетенные корзины, – и образы в голове Лене все еще крутились, словно ленты на майском дереве: шелковый мамин платок, который Лене впервые позволили надеть, яркие наряды и шляпки, флаги, развевающиеся на ветру. Музыканты, огнеглотатели, гадалки… Стуча деревянными башмаками, Лене шла к гавани, где теснились корабли. Каждый взгляд – новое восхищение, каждый шаг – новое открытие. Лене с восторгом бегала от одного прилавка к другому, любуясь яркими тканями и лентами, вдыхая ароматы чая и кофе, спотыкалась о мешки с ферским овсом и пельвормской пшеницей, проходя мимо жирного скота из Айдерштедта и ютландских криковок, рыбных и сырных лавок, бочек с бренди и пряностями из далеких стран, притягиваемая звуками веселой музыки. Во сне все было совсем как тогда – она видела, чувствовала и ощущала то же самое. Сердце ее забилось быстрее, когда она заметила в толпе Матца и он улыбнулся, пробираясь к ней сквозь толчею. Они кружились в танце под музыку, все быстрее и быстрее, а потом Матц поймал ее и прижал к себе, посмотрел в глаза и…

– Лене!

Генри стоял у изножья кровати, которую делила вся семья. Мерцающий свет лучины у него в руке отбрасывал тени на изможденное лицо. Ее сестры, Зейтье и Ханна, еще спали. Мать со стоном отвернулась, когда на нее упал свет.

– Что случилось? – спросила Лене, еще не до конца проснувшись. Одеяло соскользнуло с ее плеч, и она задрожала от холода, лишенная тепла других тел.

– Ваттшип[3] сел на мель у берега… Надо выходить. Остальные уже на ногах.

Генри, еще в ночной рубашке, но уже с пристегнутой деревянной ногой, поставил лампу на сундук у двери и направился к печи. Зейтье приоткрыла глаза и, словно маленький котенок, теплая от сна, прижалась к Лене.

– Слишком рано, – пробормотала малышка, обняв свою старшую сестру. – Креветки еще спят.

Обычно Лене, как и многие другие женщины Хогстерварда, ходила в песчаные отмели собирать креветок. Всегда в часы отлива, в «мертвое» время, когда рыбаки спали, с сеткой и корзиной. Лене всегда была одной из последних, кто, задрав подол юбки, возвращался по ледяной воде перед наступающим приливом. Тем временем мужчины разводили большие костры, чтобы сварить креветки, которых потом везли на рынок в Гретзиль.

Заработать на этом удавалось немного – несколько белых пфеннигов, но если повезет, то и штубер или пару грошиков.

Ткачи, фермеры, рыбаки – каждый ревностно следил, чтобы никто не лез в их дела и не портил бизнес. Несколько недель назад Генри купил старую лодку, потратив на нее все сбережения, что было большим риском. Безногий на рыбацкой лодке? Долго он не продержится… Но пока его оставили в покое. До несчастного случая он был матросом, а рыбачить еще только учился. Улов был совсем скудным, и креветочная ловля оставалась единственным более-менее надежным источником дохода.

Раньше на рынке стояла мать, Ренше, в то время как Лене после тяжелых часов на отмелях оставалась дома и занималась садом и хозяйством. Но последние две недели показали, что этого уже недостаточно. Силы Ренше угасали, живот рос, днем она чувствовала себя уставшей, а ночью не могла заснуть. «Еще один рот кормить», – презрительно сказала кожевница, бросая осуждающий взгляд на соседей.

– Там корабль, – прошептала Лене, чтобы не разбудить Ханну. – Надо идти.

Голубые глаза Зейтье засверкали, и на ее лице появилась смесь искреннего сочувствия к бедным душам в море и неудержимой жажды приключений. Все говорили, что они с Лене похожи как две капли воды: светлые волосы, голубые глаза, вздернутые носы и одинаковые высокие лбы, жилистые руки и тонкие ноги. У них не было зеркал, но, глядя на раскрасневшееся от сна лицо Зейтье, Лене казалось, что она видит себя несколькими годами ранее. После Лене мать потеряла троих детей, поэтому разница в возрасте между ней и младшими сестрами была такой большой: Лене было восемнадцать, Ханне – двенадцать, а Зейтье – восемь. Ожидание еще одного ребенка, конечно, было поводом для радости, но это также означало еще один рот, который нужно кормить.

– Пираты? – взволнованно прошептала Зейтье.

– Скорее ваттшип, застрявший в наших болотах. А теперь спи.

– Не могу!

– Тогда полежи и помечтай о чем-нибудь хорошем.

Каждый час сна – это час без голода. Лене осторожно переступила через мать. Едва она покинула постель, как ее схватила горячая рука.

– Корабль?

Мамин голос звучал хрипло. Лене наклонилась и провела рукой по ее влажному от пота лбу. У нее был жар – еще один повод для беспокойства.

– Отец хочет выйти в море и берет меня с собой.

Ренше с усилием приподнялась, застонала.

– Он не может. Не с его ногой.

– Скажи ему сама.

– Пойдете на берег?

Собирать то, что выбросит на берег с потерпевших крушение кораблей, считалось обычным делом. Нужно успеть до других и найти то, что принесут волны. До сих пор Воскампы не участвовали в этих гонках. Но с тех пор как у них появилась лодка, казалось, Генри только и ждал подобного случая.

– Погода меняется.

– Вот почему нам нужно спешить.

Генри уже стоял в дверях, почти полностью одетый.

– Идем, – буркнул он.

Ренше изнеможенно опустилась обратно на постель. Она жестом подозвала мужа к себе, и тот бросил неуверенный взгляд через плечо. Снаружи доносились голоса, стук деревянных башмаков и подбитых гвоздями кожаных подошв, выкрики, полные спешки, но постепенно все стихало. Нужно было поторопиться.

– Позаботься о малыше, – прошептала она, взглянув на Лене. – Мне снова снился он…

В мерцающем свете свечи Лене заметила тень, промелькнувшую на лице отца.

– Не говори глупостей! – Нервозные нотки в его голосе были очевидны. – Ты слишком много думаешь.

С этими словами он вышел из дома. Лене поцеловала мать в лоб и поспешно открыла сундук, в котором хранились ее скромные пожитки. В холодные ночи она всегда спала одетой, поэтому не было нужды тратить время на переодевание. Рубашка, юбка и куртка – большего у нее и не было.

Возле холодной печи на крючках, прибитых к дырявой деревянной стене, висели шерстяные платки. Ветер свистел сквозь щели, заставляя Лене сильнее дрожать. «Нам нужен торф, – подумала она, глядя на пустую корзину. – Срочно. Нужно топить печь. Мать не может весь день оставаться в постели». О чайных листьях она даже не смела мечтать. Последние листья они кипятили, наверное, уже раз двадцать.

– Лене! – раздался раздраженный и нетерпеливый крик Генри.

Вся деревня, казалось, была на ногах: факелы плясали и прыгали в ночи, выхватывая из тьмы фасады домов. Почти у каждой двери стояли женщины и дети, выкрикивая своим мужчинам напутственные слова. Увидев Лене, люди отворачивались. Только кожевница Юле коротко кивнула ей: «Пакость к пакости, пакость ладится». Они были изгоями в Хогстерварде, и это странным образом их сближало. Лене потуже завязала платок вокруг плеч и зашагала прочь.

Редко случалось, чтобы семья Воскамп участвовала в общих делах деревни. Лене, в свои восемнадцать, едва могла вспомнить, но когда-то было иначе. Несчастный случай с отцом, видимо, сыграл свою роль, но он никогда о нем не говорил. Раньше они жили в настоящем доме, где зимой в очаге трещал огонь, а летом на траве сушилось белоснежное белье. Но потом обрушилось несчастье, как проклятие, такая нищета, от которой они не могли оправиться до сих пор.

И презрение. Оно пришло вместе с нищетой. Лене ощущала его в чужих взглядах, в том, как люди отворачивались, когда она проходила мимо. В том, что на праздниках никто не садился рядом с ними, а в деревенской школе ее посадили рядом с заикой Суллой, которая просто не успела возразить. Однажды бродячий торговец Йолеш сказал: «Лучше мертвым быть, чем дома в мягкой постели лежать». Когда Лене спросила об этом у отца, он впервые ее ударил. А спрашивать других в Хогстерварде она не решилась.

Но Лене добралась до берега без происшествий. Никто не ставил ей подножки, никто не толкал с дороги. Вероятно, потому, что у всех была одна цель: Силер-Тиф, где покачивались пришвартованные лодки. Лодка ее отца находилась в очень неудобном месте – в самом конце природной бухты. Если не повезет, они будут последними, кто выйдет в море. Прилив уже давно миновал свой пик, и оставались последние минуты, когда можно было успеть выйти. Ветер дул с северо-востока, и в открытом море, вероятно, уже начинался шторм. Сердце Лене забилось быстрее, в воздухе витало странное напряжение.

Новость о кораблекрушении распространилась как лесной пожар. Лене протиснулась сквозь толпу зевак и тех, кто остался позади. Ее отец уже был в лодке и разворачивал парусину.

– Какой корабль-то? – раздался крик слева.

– Мекленбургский! – крикнул кто-то в ответ.

– Англичанин!

– Пруссак!

– Лене! Отвязывай веревку!

Лене с ловкостью развязала узел и бросила веревку в лодку. Отец уже поднял парус и завязал рифы. Ветер ворвался в парус, заставив его громко хлопать.

– Все на палубу! Все на палубу! – раздавались крики с других суденышек, побольше. – Тяни крепеж! Рифы выбирай! Поднимай реи!

Самые проворные начали покидать гавань.

– Черт! – закричал Генри, когда мимо них пронеслась «Грете» Йорга, двухмачтовый хукер, самое большое судно Хогстерварда. Его бушприт почти врезался в борт их лодки. Лене слышала, как скрипит дерево и хлопают паруса на ветру. На мгновение показалось, что они вот-вот столкнутся.

– Эй! – закричал отец, сжав кулак от ярости. – Хочешь нас угробить, подлец?!

Йорг, стоявший возле бушприта, показал в их сторону непристойный жест. Широкоплечий крепкий мужчина с морщинистым лицом и руками твердыми как камень. Его сыновья гордились тем, что якобы могли доплыть на «Грете» до берегов Шотландии. Были ли их рассказы правдой? Никто не хотел выяснять. Главное – как хорошо это звучало долгими вечерами между выходом в море за рыбой или в мясной лавке, где перед большими праздниками Лене выпрашивала объедки. Она могла долго стоять в углу незамеченной, прежде чем ее обнаруживали, после чего следовала гробовая тишина, к которой она уже привыкла.

– Лене! – закричал ее отец. – Ветер крепчает! Бери круче к ветру!

Она ухватилась за шкоты, чтобы натянуть парус.

– Тяни! Тяни сильнее!

Лене изо всех сил тянула канат, а отец стоял на корме и яростно поворачивал штурвал.

– Лене! Проклятье!

Она всем телом навалилась на шкоты, упираясь деревянными башмаками в шершавую палубу, и медленно, очень медленно их лодка начала набирать ход, прорезая ветер и направляясь в открытое море. Волны сразу же налетели на борта, как дикие, голодные звери. Лене промокла до нитки. Соленая вода заливала глаза, и она, моргая, вытирала лицо рукавом.

Задыхаясь от напряжения, она закрепила канат и только тогда смогла оглядеться, чтобы посмотреть, где находятся другие. Ветер завывал, и каждый раз, когда они поднимались на гребень черной волны, ей открывался новый, пугающий вид на охваченную штормом ночь.

«Грете» уже ушла далеко вперед, но старая маленькая лодчонка Генри уверенно держалась в среднем ряду охотников за наживой.

– Куда? – закричала Лене.

– Круче на северо-восток! За остальными!

– К Лейбухту![4] Вокруг Лейхорна пойдем!

Это было недалеко. В хорошие дни путь занимал меньше получаса. Но в такую погоду… Лене не привыкла управлять лодкой. Генри брал ее с собой всего несколько раз, и тогда не было такого ненастья, как сейчас.

– А на другой стороне уже знают, что произошло? – спросила она, имея в виду людей, живущих к востоку от мыса.

Берег в этом месте изгибался в море, словно согнутый палец, слева находился Хогстервард, а справа – Утландсхорн. Теперь началась настоящая гонка: кто первым доберется до места, куда вынесло добычу из трюмов. С обеих сторон будут сходиться и драться за бочонки и ящики. Лене стало не по себе от этой мысли. Когда дело касалось выживания, никто не проявлял сострадания, особенно к беднякам вроде них с отцом, плывущим на полуразрушенном корыте.

Сам Генри держался уверенно. Стоял расставив ноги, как, должно быть, делал это в юности, до несчастного случая. Сердце Лене бешено колотилось в груди. Ух, какая гонка! А ее отец – настоящий герой. Горечь, съедавшая его в последние годы, улетучилась, здесь он был в своей стихии. Глаза сверкали, а голос звучал так сильно, как Лене никогда и не слышала.

– Вперед! Вперед! – кричал Генри, обгоняя «Грете» на расстоянии. Йорг сжал кулак и прокричал что-то, но ветер тут же поглотил его слова. Было удивительно светло, должно быть, из-за луны, которая то и дело выглядывала из-за стремительно бегущих облаков.

Лене запрещала себе думать о людях с потерпевшего крушение корабля. О том, что там сейчас происходит или совсем недавно произошло…

– Что это за корабль? – спросила она, перекрикивая ветер.

Генри только плечами пожал. Он напряженно смотрел на берег – длинную темную полосу, лежавшую в полумиле от них.

– Фрегат или луггер. Может, со льдом, если из Англии.

– О нет! – В последнее время англичане начали отправлять быстрые, маневренные суда на Карибы, чтобы обеспечивать плантаторов льдом. Но если груз упадет в море, даже в холодной Северной Атлантике от него не останется и следа.

– Или соль, – усмехнулся Генри. – Или чай.