Чайный дворец

– Ну давай, говори.

– Их четверо будет.

– Четверо? Боже правый! Не слишком ли много?

– Четверо, – настаивала Каролина своим странным напевным голосом. – Четыре раза влюбишься, трижды потеряешь, а четвертый будет последним.

Забрав хлеб, Каролина сразу же отошла в свой угол, не собираясь рассказывать Лене подробности ее бурной личной жизни, и вскоре это странное пророчество было забыто: слишком много сил уходило на выживание.

И вот однажды, в день, который Лене переживала, как в тяжелой лихорадке, тюрьму охватила необычная суета. Йоханна и Каролина прекратили свои пререкания. Было слишком рано для дневной порции воды и хлеба, так что предстоящее событие ощущалось задолго до того, как оно произошло. Что-то изменилось. В воздухе витало напряжение. Казалось, дверь тюрьмы распахнулась, и легкое дуновение свежего ветерка коснулось коридоров. Так или нет, но где-то во дворе звякнули ключи тюремщика.

Из соседней камеры, где содержались мужчины, донеслось тревожное бормотание, потом кто-то закричал: «Выпустите нас отсюда!» – и остальные подхватили.

Лене услышала шаги. Дверь женской камеры со скрипом открылась, и человек в форме выкрикнул:

– Лене Воскамп!

Тюремщик.

Лене с трудом приподнялась и застонала от боли. Свет керосиновой лампы ослеплял настолько, что ей пришлось заслонить глаза рукой.

– За мной.

Йоханна подползла к ней, как хорек.

– Радуйся, уже сегодня вечером ты узришь свет Господа!

– Четверо! Запомни мои слова! – послышалось из угла, где сидела Каролина.

– Давай уже! – поторопил тюремщик.

Лене кое-как встала и пошатнулась. Она была настолько слаба, что пришлось опереться о влажную стену. Ее волосы, беспорядочно падавшие на плечи, кишели паразитами. Ноги были черные от грязи, тело покрыто язвами. Она медленно поплелась к двери, и тюремщик брезгливо отступил – видимо, слишком воняла.

Толчок в спину указал направление: по коридору до лестницы, которая вела наверх, к свету и жизни. Чем выше она поднималась, тем сильнее слезились глаза. Никто ее не бил, но она снова и снова ощущала удары дубинки по ребрам. Наконец, споткнувшись, она преодолела последнюю ступеньку и оказалась в просторной комнате, освещенной лампами и небольшим камином. Стены были из грубо обтесанного камня, и, возможно, днем через два узких окна проникал свет. Но сейчас окна были темными. Лене не могла вспомнить, была ли она здесь раньше.

– Стой на месте.

Тюремщик исчез. Он был человеком жестоким, но не мучил заключенных ради удовольствия. По его суровому мнению, каждый получал то, что заслужил.

Лене обняла себя за плечи и приблизилась к огню. Искры разлетались, пламя плясало, и это зрелище зачаровывало ее. Она опустилась на колени, чтобы оказаться как можно ближе к этому чуду, и почувствовала, как к ней возвращаются силы.

– Лене? – прозвучало у нее за спиной.

Она обернулась – осторожно, с болью в каждом суставе. В комнате стоял мужчина в плаще с низко опущенным капюшоном. Его лицо скрывала тень, но что-то в облике казалось знакомым.

– Каспер? – спросила она, с трудом поднимаясь.

Он скинул капюшон. Судя по ужасу на его лице, выглядела Лене хуже некуда. Она неловко провела рукой по лицу и голове, пытаясь пригладить спутанные волосы.

– Господи боже, – прошептал он и, вместо того чтобы подойти ближе, отступил на шаг.

В комнате не было ничего из мебели – только каменная скамья рядом с дверью. Лене, пошатываясь, направилась к ней и опустилась на холодный камень.

– Что ты здесь делаешь? – Ее голос напоминал карканье вороны.

Каспер сглотнул, дернув кадыком. На лбу у него выступили капельки пота. Он беспомощно посмотрел на огонь, потом оглянулся на дверь и, понимая, что не может убежать, вновь перевел взгляд на Лене.

– Завтра ты предстанешь перед судом.

Для Лене новость стала ударом. Она ждала дня суда, возможно, даже надеялась, что приговор станет избавлением, однако ледяной холод все равно сковал тело. Ее охватил озноб.

– Что с Зейтье и Ханной? – спросила она, стуча зубами.

– Они в приюте для бедных в Лере.

Лене сжала левую руку в кулак и прижала ко рту, чтобы не закричать от ярости и боли.

Быть может, сил ей придало тепло от огня. Или то, что впервые за долгое время она могла с кем-то поговорить – поговорить на равных. Быть может, вид Каспера сыграл свою роль – глядите-ка, щеки, как у откормленного теленка, в изысканном костюме, в нарядных туфлях с пряжками… Дрожь прекратилась. Опираясь на стену, она медленно встала, и Каспер торопливо прикрыл нос шейным платком.

– Твоя мать сдала меня дросту. Ты прекрасно знаешь, что мы невиновны. Ты был на «Грете» и все видел! И ты не сказал ни слова!

Лене шагнула к нему.

– Ты обрек моих сестер на голодную смерть! Согласился отправить меня на виселицу, чтобы вы смогли вытащить свои шеи из петли!

Каспер поднял руки, словно защищаясь. Было похоже, что его сейчас стошнит, но Лене было все равно. Пусть посмотрит, что с ней случилось из-за него и его семейки!

– Я не виноват! Я не хотел, чтобы так произошло! Твои сестры в приюте! – закричал Каспер срывающимся голосом. – Там их учат прясть и ткать, чтобы они могли честно зарабатывать себе на хлеб!

– Ты прекрасно знаешь, что это не так. – Лене сделала еще шаг вперед, и Каспер отступил. Его лицо покрылось потом. Неужели здесь настолько жарко? Сама Лене снова ощущала холод. – Зачем ты пришел?

Каспер отошел в сторону, ему хотелось оказаться подальше от нее. Как же Лене его презирала! Его и всю его семейку! И себя – за то, что не распознала их заговор раньше.

– Что еще тебе от меня нужно?

В руках у Каспера был мешок, который Лене заметила только сейчас.

– До завтрашнего дня тебе дадут отдельную камеру.

– Благодарю покорно! Чем же я заслужила такую милость?

Каспер положил мешок на пол и развязал. Внутри оказалась ее старая одежда.

– Ты моя жена, – сказал он.

– Нет.

– Для меня – жена. И я хочу, чтобы ты выглядела прилично. Ну, хотя бы чистой.

– Ты хочешь, чтобы я выглядела прилично на пути к собственной казни?

– Это все, что я мог сделать! – Отчаяние на лице Каспера было настоящим. – Я уже все перепробовал! Я не могу противостоять родителям! Они перекрыли все пути, все до единого. Взятки не помогают, охраняют тебя втрое усерднее, чем остальных. Я пытался поговорить с судьей, но меня к нему даже не пустили! Поэтому я хотел, чтобы у тебя было хоть что-то, в чем ты… ну, – он сглотнул, – чувствовала себя лучше.

– Чувствовала себя лучше?

– Я принес тебе мыло, чтобы ты могла умыться. А еще – гребень и немного еды. И Библию.

Каспер вытащил из мешка книгу и протянул Лене, но та недоверчиво покачала головой. Ее беспокоила лишь одна мысль.

– Мы женаты?

Каспер положил Библию на скамью и беспомощно провел рукой по волосам.

– Думаю, да. Моя мать в ярости. Она хотела, чтобы я женился на дочери рыночного мастера в Нордене.

– Ага. – Лене положила руки на бедра и попыталась изобразить мрачную усмешку. – Прекрасная партия. А я все испортила.

– Я не это имел в виду!

– Один раз, один-единственный раз ты осмелился пойти против матери. Ты выбрал меня, потому что знаешь, что я невиновна!

Каспер уставился на Лене, и в его глазах засветилась решимость.

– Да. И я готов сделать все, чтобы вытащить тебя отсюда.

Лене опустила руки.

– Ты обманываешь сам себя. Хочешь спасти и меня, и свою семью? Это невозможно. Тебе придется решить, на чьей ты стороне.

Лене знала, что поступает несправедливо. Каспер был единственным, кто сделал хоть что-то, однако из всех возможных планов он выбрал худший.

Каспер открыл рот, чтобы что-то сказать, но послышались тяжелые шаги тюремщика. Лене быстро подошла к парню и схватила за плечи, заставляя посмотреть себе в глаза. Каспер поспешно, с отвращением, отвернул голову.

– Ты ужасно пахнешь, – сказал он извиняющимся тоном.

– Забери моих сестер из приюта.

– Я не могу…

– Придумай что-нибудь. Устрой их куда-нибудь – прислугой, плести сети, куда угодно. Вытащи их оттуда!

– Я не могу…

Лене толкнула Каспера в грудь.

– Хочешь, чтобы я преследовала тебя до конца жизни? Невиновная, которую вы отправили на виселицу? Хочешь, чтобы тебе не было покоя ни ночью, ни днем? – Лене толкала Каспера снова и снова, но тот не сопротивлялся. – Я прокляну тебя, отныне и до конца твоих дней, если ты не вытащишь Зейтье и Ханну из приюта! И если сегодня мой последний день, будь уверен: для моей души этот день не станет последним. Она будет являться к тебе снова и снова, пока ты не сделаешь то, что я говорю!

Тюремщик вошел в комнату и сразу бросился к Лене.

– Прочь! – Он оттащил ее от Каспера. – Господин, она вас побеспокоила?

Каспер застонал и двумя пальцами потер шею под воротником. Потом успокаивающе поднял руку и пробормотал:

– Нет. Все хорошо.

Злобно сверкнув глазами, Лене подняла мешок.

– Быть может, меня все-таки оправдают, и тогда я вернусь в ваш дом как Лене Грот. И он будет принадлежать мне, только мне, ведь вас всех повесят!

– Прекрати! Ты еще и господина оскорбляешь? – Тюремщик схватил Лене за руку, но не так грубо, как в первый раз.

– Я скажу правду, клянусь Богом!

Перед тем как Лене увели, она увидела ужас на лице Каспера.

* * *

По крайней мере, новая камера была лучше. Лучина освещала квадратное помещение шириной в четыре шага. В углу стояли лохань и кувшин с водой. И было мыло! Лене сняла с себя лохмотья и в ужасе осмотрела пятнистую, покрытую корками крови кожу. Никогда прежде ее кости не выпирали так сильно. Осторожно опустив руки в воду, она почувствовала жжение там, где раны воспалились, и стиснула зубы. Сначала вымыла волосы, потом лицо, руки, грудь. Потом живот, промежность, ноги и ступни. Наконец, расчесала волосы, насколько могла, и облачилась в свою старую одежду, которую принес Каспер. Одежда была выстирана и заштопана – вероятно, какая-нибудь служанка оказала ей эту последнюю услугу.

Удивительно, но среди вещей она нашла свою торбу. Взяла ее в руки и провела по грубой ткани, вспоминая, как ходила по деревне, прося милостыню. Тогда ей казалось, что она достигла дна. Она и представить не могла, насколько глубже может пасть.

Достала колбасу и хлеб – каменные, покрытые плесенью несъедобные куски. Рядом лежал мешочек с испорченным чаем. Мешочек высох и был легким.

Китаец… Хотя бы одна душа была спасена в ту ужасную ночь. Он хотел добраться до Бремена – скорее всего, чтобы найти корабль, идущий в Англию. Его одежда была слишком хороша для простого юнги. Может, он торговец? Или сын торговца? Впрочем, теперь это уже не имеет значения…

Она бросила мешочек на пол и вздрогнула, услышав глухой стук. Тут же наклонилась, схватила его и начала ощупывать содержимое. Когда мешочек был мокрым, он казался набитым чаем доверху, однако теперь Лене отчетливо ощутила внутри небольшой круглый предмет.

Торопливо развязав ленту, она сунула руку внутрь и достала маленькую монетку.

Серебро. Несомненно, серебро! Лене прищурила глаза, но не смогла разобрать знаки на монетке. Она не видела такой чеканки. В центре отверстие, явно сделанное специально, поскольку края были гладкими и отполированными.

Серебряная монета… Лихорадочно размышляя, она аккуратно положила ее обратно, к выцветшим от соли чайным листьям. Что бы ее ни ожидало впереди, на пути будет священник. Можно отдать эту монету ему и попросить передать сестрам. Конечно, иностранные деньги не стоят так много, как местные, но, быть может, на эту монетку девочки смогут купить немного хлеба или обувь на зиму.

Лене улеглась на соломенный тюфяк. Ее согревала мысль о том, что она хотя бы что-то оставит после себя. Не исчезнет бесследно, как пыль, а подарит сестрам надежду на будущее. Лежала и смотрела на трепещущее пламя лучины до тех пор, пока глаза не начало жечь, а свет не угас. Медленно подползал страх. Казалось, эта мрачная каменная каморка соткана из страха, он скрывался в каждом камне, в каждой трещинке, в каждом углу. Если эта ночь действительно станет последней, ей не хотелось упустить ни одного мгновения. На тюфяке лежало тонкое одеяло. Она закуталась в него и замерла, прислушиваясь к собственному дыханию. В какой-то момент сон взял свое, и она провалилась в темноту.

* * *

Засов с грохотом отодвинулся, дверь камеры распахнулась. В коридоре танцевал свет факела, и невозможно было понять, ночь ли сейчас или уже утро.

Помощник тюремщика принес миску каши, кружку молока и с кряхтением поставил на пол. Странный, кривенький человечек с перекошенным лицом – в детстве он, наверное, получил страшную травму. Мужчина открыл рот, будто собирался что-то сказать, но вместо этого лишь беспомощно развел руками и, волоча ногу, вышел из камеры.

– Эй!

Лене вскочила и успела остановить его, прежде чем дверь захлопнулась.

– Как тебя зовут?

Он удивленно уставился на нее воспаленными, покрасневшими глазами.

– Как тебя зовут?

Из его горла вырвалось странное бульканье. Он несколько раз попытался что-то произнести, и наконец Лене разобрала имя.

– Ханнес?

Мужчина кивнул.

– Я вернусь сюда после того, как вынесут приговор? – спросила Лене, но Ханнес, промолчав, с грохотом захлопнул за собой дверь и задвинул засов.

Лене кричала, стучала и била по двери, но ответа не было. В конце концов она вернулась к тюфяку. К каше она не притронулась, выпила лишь глоток молока, а остальное пролила – зубы стучали, а руки дрожали, не удерживая кружку. «Пусть все закончится, – вертелось в голове. – Пусть все поскорее закончится».

Колокол ближайшей церкви пробил восемь, потом девять, потом десять, одиннадцать – но ничего не происходило. Наконец, незадолго до полудня, засов снова отодвинулся, и появился тюремщик, которого сопровождали двое драгунов в потрепанных синих мундирах.

– Вставай, – прозвучал хриплый приказ.

Лене не смогла сразу подняться, и тюремщик жестом подозвал драгунов. Те подняли ее неожиданно бережно. Молодые солдаты явно не испытывали удовольствия от того, что им приходится сопровождать на судилище девушку едва ли старше их самих.

Тюрьма и суд находились в одном здании – старом, с высокими тяжелыми сводами, напоминающими о неумолимой власти закона. Шаги гулко отдавались в пустых коридорах, заставляя каждого чувствовать себя ничтожно малым перед судьбой.

Лене никогда не доводилось бывать в таком месте. Из больших окон открывался вид на реку Леда, у берегов которой покачивались пришвартованные лодки. С улицы доносились крики моряков, загружавших и разгружавших суда, изредка раздавался стук копыт. Несмотря на холод и серость, одно из окон было приоткрыто, и резкий запах рыбы, дождя и птичьего помета проникал внутрь, смешиваясь с тяжелым воздухом старого здания.

Лене глубоко вдохнула. Каждая минута была бесценна, каждый шаг напоминал о том, что она еще жива. Но сколько ей осталось? Сердце стучало в груди столь быстро, что казалось, вот-вот остановится. Страх сжимал горло. Она споткнулась, и тюремщик нетерпеливо толкнул ее вперед. Даже боль была в некоторой степени утешением – по крайней мере, она еще что-то чувствовала. На лестнице слышались звуки шагов и голоса. Начали появляться люди: они шли мимо – сосредоточенные, встревоженные, недовольные или просто задумчивые.

Еще через несколько шагов Лене стало трудно дышать. Тело не выдерживало такой нагрузки: дни или недели, проведенные в грязной камере, оставили свой след. Желудок сжимался от боли, ноги дрожали так сильно, что она боялась упасть. На мгновение она остановилась, схватившись за холодные каменные перила, и почувствовала на себе взгляды – удивленные, пренебрежительные, исполненные отвращения. Тюремщик уже собрался ударить ее, чтобы заставить идти дальше, но один из драгунов, высокий и плотный, поднял руку.

– Оставь ее! – прикрикнул он на тюремщика. – Девчонка справится.

Эти слова принесли Лене короткую, но важную передышку. Она опустила голову и, цепляясь за холодные перила, принялась подниматься по лестнице, шаг за шагом. Так, в сопровождении стражников, она дошла до большого зала, где людей было куда больше, чем в коридорах. Толпа бурлила: адвокаты, судьи, истцы и ответчики с семьями и слугами переговаривались и спорили.

Если кто-то случайно встречался взглядом с Лене, то быстро отворачивался. Исхудавшая девушка в лохмотьях была очередной потерянной душой – воровкой или бродяжкой, или, быть может, детоубийцей, и в таком случае надежды для нее уже не было. Воздух в зале был тяжелым, пропитанным запахами множества тел и не всегда чистой одежды.

– Сюда!

Лене толкнули к столу, за которым сидел судья. Он выглядел важным и состоятельным, носил на шее тяжелую цепь и был погружен в книгу, едва удостаивая происходящее вниманием. Два драгуна и тюремщик остались стоять за спиной девушки.

– Имя? – монотонно спросил судья, не поднимая глаз.

– Лене Воскамп, – ответила она, стараясь говорить ровно.

Судья прищурился и внимательно ее осмотрел. Он был человеком неприятным, едва ли скрывающим свое высокомерие и презрение к подсудимым. Черная мантия выглядела новой, а накрахмаленную манишку под ней служанка, должно быть, наглаживала до самого рассвета. Своей неестественной бледностью этот человек отличался от всех людей, которых Лене знала. Она попыталась улыбнуться, но судья не ответил.

– Фабрициус? – спросил он, обращаясь к кому-то.

Мужчина с полулысой головой протискивался через толпу, которая громко спорила. На Лене он даже не взглянул. Судья достал из толстой потрепанной папки лист бумаги.

– Береговое пиратство и убийство пристава из Лейхорна при отягчающих обстоятельствах. Признание вины зафиксировано в окружном суде Гритциля. Арест произведен моим помощником Шлеем. Что скажет представитель прокуратуры?

Фабрициус слегка поклонился и небрежно произнес:

– Виновна, ваша честь.

– Не виновна! – крикнула Лене, и голос ее сорвался. – Я не убивала его! Клянусь! Где мой адвокат?

Тот, кого назвали Фабрициусом, – местный прокурор – впервые удостоил Лене взглядом.

– У вас нет адвоката?

– Нет!

Судья откинулся назад с раздраженным вздохом, достал из кармана жилета маленькие карманные часы, раскрыл их, снова вздохнул и убрал обратно.

– Бернард? – оглядываясь по сторонам, позвал он. – Бернард Пуфогель!

Люди, занятые своими делами, начали оглядываться.

Прокурор провел рукой по полулысой голове.

– Если дело не будет продолжено, мы его отложим, – заявил судья. – Мне пора обедать. Сегодня вторник, значит, подадут жареного гуся.

Лене не могла поверить своим ушам. Ее ждет еще одна ночь в камере, над ней висит смертный приговор, а судья думает об обеде? Она уже собиралась возмутиться, когда вдруг появился худощавый молодой человек, деловито сжимавший под мышкой стопку бумаг.

– Вы звали, ваша честь? – с поклоном спросил он.

Несколько листов выскользнули из его рук и упали на пол. Лене быстро нагнулась и помогла их собрать.

– Спасибо, – пробормотал молодой человек и осторожно потянул за штанину прокурора, который случайно встал на один из листов. Прокурор нехотя шагнул в сторону.

– Бернард, – судья с явным раздражением поднялся. Он выглядел сердитым, а сердитый судья – последнее, что сейчас нужно было Лене. – Вы адвокат этой женщины.

Молодой человек натянуто улыбнулся и произнес с подчеркнутой вежливостью:

– Всегда к вашим услугам. – Он слегка поклонился, принимая собранные Лене бумаги.

– Кто платит? – спросил судья, не скрывая нетерпения.

Все взгляды устремились на Лене.

– У меня нет денег, – призналась она.

– О… – Адвокат с мрачным видом повернулся к судье: – Тогда, к сожалению, я вынужден отказаться от…

– Заплатит мой муж, – перебила Лене, не дав закончить фразу. – Каспер Грот из Хогстерварда.

Судья снова сел, взял документы и небрежно пролистал.

– Почему об этом ничего не сказано?

– Все случилось довольно неожиданно, – ответила Лене. – Но вчера он приходил меня навестить. Тюремщик может подтвердить.

Она обернулась к надзирателю, который, казалось, растерялся от того, что его неожиданно привлекли к процессу.

– Да, – неуверенно произнес он, переминаясь с ноги на ногу. – Каспер Грот из Хогстерварда сказал, что он ее муж.

Прокурор принялся рассматривать свои ухоженные ногти.

– Гроты – одно из самых богатых семейств в Нордмарше, – заметил он.

– Ну что ж, – засиял Бернард Пуфогель. – В чем обвинение?

Лене откашлялась и спросила:

– Разве вы не хотите сначала прочитать документы?

– Нет необходимости, дитя мое. – Пуфогель слегка усмехнулся. – Господин судья обычно излагает все одним предложением.

Судья кивнул.

– Убийство и пиратство.

Улыбка Пуфогеля угасла, и Лене решила, что ей придется вмешаться. Возможно, ей было бы лучше без адвоката.

– Это неправда. Я никого не убивала. И не тушила маяк в Лейбухте.

– Тогда кто это сделал?

Лене глубоко вздохнула, распрямила плечи и с решимостью произнесла:

– Гроты.

Пуфогель удивленно поднял палец. У него на лице отразилась растерянность.

– Эм… эти господа – родственники вашего мужа?

– Да.

За высоким лбом адвоката явно происходила напряженная работа мысли. Обвинение Лене ставило под угрозу любые шансы когда-либо получить от семьи Грот хотя бы малейшую выгоду. Для прокурора же дело становилось все более интересным.

– Очевидно, эта женщина лжет. Она просто переворачивает все с ног на голову. Гроты лично выдали ее властям.

– Гроты… – Пуфогель нервно вытер пот со лба. – Ваша собственная семья?

– Они заставили меня молчать, пока меня не арестовали! Все было заранее спланировано!

– Тишина! – Судья раздраженно ударил молоточком по столу. – Подсудимая, говорите только тогда, когда спрашивают! – Он пролистал бумаги. – У меня здесь показания Йорга Грота, уважаемого человека из Хогстерварда. Согласно этим показаниям, в ночь с семнадцатого на восемнадцатое марта тысяча восемьсот тридцать четвертого года вы с вашим отцом отправились к заливу Лейбухт. Там вы напали на смотрителя маяка, погасили огонь, чтобы сбить с курса «Леди Грей», судно, направлявшееся в Лондон, и обогатиться за счет груза с потерпевшего крушение корабля.

– Мы бы не смогли провернуть подобное вдвоем! Для такого дела нужно целое село! – возразила Лене.

– Смотритель маяка – добропорядочный человек. Его репутация безупречна. Он опознал вас! – Судья выразительно ткнул в документ. – Мужчина с деревянной ногой и молодая женщина лет семнадцати. Цвет лица здоровый, волосы светлые, рот большой, нос маленький.

– Под это описание подходит половина Фрисландии, ваша честь! – в отчаянии вскрикнула Лене, оглядывая зал. – Он мог описать вон того мужчину или вон ту женщину! Или ту! – Она указала на блондинок в комнате, которых было немало. – Я никогда в жизни не была на маяке. И, клянусь, мы с отцом не высаживались на берег Лейбухта!

Пуфогель беспомощно оглядывался, его голова металась из стороны в сторону.

– Ваше судно было найдено за Лейхорном на отмели Пильсум. До маяка оттуда всего десять минут пешком. Отрицать бессмысленно. Вы изобличены. – Судья сложил бумаги. – Согласно вердикту Королевского окружного суда города Лер Лене Воскамп приговаривается к смертной казни через повешение…

– Нет ни одного доказательства! – выкрикнула Лене, в отчаянии сжав кулаки.

Раздраженный и явно голодный судья повернулся к ней.

– Они нам и не нужны. Наказание вынесено на основе подозрений, поскольку ошибочное освобождение несет больше вреда, чем ошибочное осуждение.

– Кто вам заплатил?! – Лене задохнулась от негодования.

Судья, оставаясь невозмутимым, закрыл папку и сложил руки на столе.

– Следующий!

– Кто вам заплатил?! Йорг Грот, верно?

Фабрициус подал знак стражникам. Один из них попытался схватить Лене, но она вырвалась. К ней внезапно вернулись силы.

– Вы все здесь заодно!

Пуфогель, который до сих пор не имел либо смелости, либо возможности вмешаться, с ужасом прижал бумаги к груди.

– Позвольте! Что вы себе позволяете?!

– И вы еще называете себя адвокатом? – прошипела Лене. – Что вы для меня сделали?

Пуфогель сглотнул, пытаясь сохранить самообладание, и обратился к судье:

– Пиратство карается смертной казнью, как и предумышленное убийство. Эти два преступления отвратительны, но я прошу о снисхождении. Повесьте ее только один раз.

– Что?! – закричала Лене, голос которой теперь дрожал не только от ужаса, но и от недоумения.

Уже направляясь к выходу, Фабрициус лениво заметил:

– Присоединяюсь к просьбе. Ввиду юного возраста преступницы одного раза будет достаточно. Желаю всем благословенной трапезы, господа.

Драгуны схватили Лене за руки.

– Нет! – закричала она, сопротивляясь из последних сил. – Вы не можете так поступить! Нет!