Пять домов на улице Казбеги

В Грузии шутят: хочешь выдать дочку замуж — отправь в Тбилиси к тётушке и можешь спать спокойно. Так что старая традиция тбилисских посиделок всегда сводилась к одному — как переженить детей. Когда это удавалось, тётушки становились самыми почитаемыми гостями на свадьбах.

Тётушка Тасия позвонила в Махарадзе и получила благословение от моих родителей.

— О, Нанули, родная, не благодари! — весело говорила она сестре. — Что я, для своих не постараюсь? Пусть девочка людей посмотрит, и её посмотрят. Всё прилично, по-семейному.

После чего с чистой совестью приступила к своему плану. Расписание на посиделки-смотрины получилось аж на три дня вперёд. Тётушка была счастлива и весь вечер жарила и молола кофе, напевая что-то себе под нос.

— Нино, детка, сбегай-ка к соседке Софико, — попросила она. — Помни, как говорят: «Что за кофе без соседки?». И к Манане за пахлавой загляни. Завтра гостей будем встречать как положено!

Со мной она тоже обсудила вопрос встреч на завтра, сказав, что её подруги давно не были у неё и хотят в гости. А я ей помогу принять гостей. Я была счастлива помочь тётушке.

Всё шло по плану, пока не позвонил Бидзина Чанишвили.

— Алло? Нино, это Бидзина. Извини, что беспокою. У меня к тебе большая просьба, дочка, — в его голосе слышалась неуверенность. — Лука на турнире… Я чувствую — волнуется, а приехать не смогу. Если ты не сильно занята, не могла бы присмотреть за ним? Он тебя всегда слушается. Пропуск для тебя я выписал. Тренер, Гиви Александрович, будет ждать тебя у главного входа в Дворец шахмат.

Я, прижав трубку к уху, растерянно смотрела на тётю, энергично перебирающую кофейные зёрна. План «посиделок» таял на глазах, но отказать Бидзине Чанишвили и Луке я не могла. Отец всегда говорил: «Ближний сосед дороже дальнего родственника».

Рассказав тётушке об изменениях в расписании, я начала готовиться к встрече с Лукой. Тётушка срочно начала переносить встречи на следующие дни, ворча под нос, что из-за какого-то махарадзевского шахматиста такое дело срывается.

Утром я с коробкой сладостей от тётушки Тасии отправилась на шахматный турнир, благо Дворец шахмат был недалеко. Я была одета в джинсы, тонкую водолазку и сверху лёгкое пальто. Перед поездкой в Тбилиси я подстриглась в короткую стрижку. Провертевшись полчаса перед зеркалом, я осталась довольна.

Дворец шахмат встречал меня строгим, почти торжественным безмолвием. Высокие стрельчатые окна, тяжёлые дубовые двери, прохладный воздух, пахнущий старыми книгами, полировкой и лёгкой пылью. Гиви Александрович, тренер, суховатый мужчина лет пятидесяти с внимательными глазами, уже ждал меня у входа.

— Нино? Бидзина предупреждал. Проходи, — он кивком пригласил меня за собой, протягивая гостевой браслет. — У нас строгий регламент. Тишина, никаких разговоров в игровом зале. Лука в порядке. Он уже выиграл несколько партий, но сегодня сильный соперник, Лордкипанидзе.

Он провёл меня по длинному коридору, устланному глушащим шаги ковром, и приоткрыл тяжёлую дверь. Я затаила дыхание.

Игровой зал был огромным и светлым — аж на 600 зрителей. Впереди, на небольшом возвышении, стояли шесть столов, расставленных так, чтобы игроки не мешали друг другу. За каждым — два кресла, шахматные часы, бланк для записи партии. Стены украшала грузинская мозаика. Царила напряжённая, густая тишина, нарушаемая лишь редким, металлическим щёлчком переключения часов да скрипом паркета под шагами судьи. Воздух был электризован сосредоточенной мыслью.

Это был не просто турнир. Это был отборочный этап на взрослый чемпионат СССР, где участвовали двенадцать сильнейших, перспективных мастеров, известных на всю Грузию. Здесь не было места детским увлечениям. Здесь решалась судьба спортивной карьеры.

Лука сидел за пятым столом на второй линии. Я едва узнала его. Знакомый соседский мальчишка, вечно вертевший в руках ферзя, исчез. На его месте был собранный, холодно-спокойный юноша. Он сидел, подперев голову сжатым кулаком, взгляд неподвижно прикован к доске. Его поза излучала такую концентрацию и отрешённость от всего мира, что мне стало не по себе. Его противник, мужчина лет сорока с сединой на висках и умным, усталым лицом, медлил с ходом, нервно проводя рукой по лбу.

— Он играет чёрными, — тихо, едва шевеля губами, пояснил Гиви Александрович, указывая на табличку с результатами. — Положение сложное, но держится. Иди пока в зрительскую галерею. Оттуда всё видно.

Я поднялась по узкой лестнице. Со зрительской галереи открывался вид на весь зал, как на сцену. Все молчали, лишь изредка перешёптывались. Я села на свободный стул, поставив коробку со сладостями рядом, и уставилась вниз.

Тиканье двенадцати пар часов создавало странный, гипнотический ритм. Каждый игрок жил в своём замкнутом мире, в буре расчётов и вариантов, невидимой для зрителей. Одни ходили быстро и резко, другие подолгу замирали, словно статуи. Лука принадлежал ко вторым. Его неподвижность была страшнее любой суеты. Только глаза, тёмные и острые, жили своей стремительной жизнью, пробегая по полям, высчитывая, оценивая.

Я вдруг с абсолютной ясностью поняла, куда попала. Это был не спорт в моём понимании. Это была титаническая работа духа, битва интеллектов, где каждая ошибка каралась мгновенно и беспощадно. И мой Лука, мой сосед, друг детства, добровольно вошёл в эту зону молчаливого пытки. Чтобы стать лучшим. Чтобы дойти до вершины, которую он для себя выбрал.

Щёлк. Лука, наконец, оторвался от доски. Его рука медленно, почти нехотя, протянулась к ладье. Он передвинул фигуру и тут же, резким, отточенным движением, ударил по кнопке своих часов, перекладывая груз времени на соперника. В этом жесте была не детская удаль, а холодная, взрослая решимость.

Лука, видимо, увидел знак своего тренера и повернул голову в зрительный зал. Он увидел меня и … улыбнулся.

Я невольно сжала кулаки. Мне захотелось вниз, чтобы положить руку ему на плечо, сказать какое-нибудь глупое ободряющее слово, как в детстве. Но я знала — здесь это невозможно. Моя роль теперь была иной: просто быть здесь. Стать частью этой тишины, этого напряжения. Быть свидетелем его взросления.

Я просидела на балконе несколько часов, иногда выходя, чтобы размять затекшие ноги и попить воды из фонтанчика в коридоре. Внизу, в зале, время текло иначе — то сжимаясь в мгновения за секунду до флажка на часах, то растягиваясь в долгие периоды каменной неподвижности. Наконец, матч Луки завершился. Он и его соперник — тот самый Лордкипанидзе — встали и пожали друг другу руки. Жест был сухим, спортивным, без тени улыбок.

Гиви Александрович, стоявший у двери, поймал мой взгляд и показал мне рукой, чтобы я выходила в фойе. Я послушно вышла в прохладный, просторный вестибюль с огромными портретами великих шахматистов на стенах. Минут через десять тяжёлая дверь открылась, и в фойе вышли Лука, тренер и два незнакомых мужчины в строгих костюмах. Они о чём-то быстро и серьёзно говорили с Гиви Александровичем, тот кивал.

Лука заметил меня и отделился от группы. Он шёл медленно, как человек, несущий невидимый груз. Его лицо было серым от усталости, глаза запали и смотрели куда-то внутрь себя.

— Ты как? — тихо спросила я, встретив его у высокой вазы с сухими ветками.

Он неопределённо покачал головой, проведя ладонью по лицу. — Не знаю. Голова раскалывается.

Гиви Александрович, закончив разговор, подошёл к ним и жестом показал на выход. — На улицу. Машина ждёт.

На тротуаре у Дворца шахмат действительно стояло такси. Все трое молча сели внутрь. Тренер назвал адрес в старом городе, недалеко от Сололаки. Как выяснилось, Лука остановился у дальних родственников. Бидзина Чанишвили, старомодный и строгий, категорически запрещал сыну до совершеннолетия останавливаться в гостиницах на выездных турнирах — «чтобы не было соблазнов и не зазнавался».

Дом оказался действительно в двух шагах от переулка, где жила тётушка Тасия, — такой же старый, с потемневшими балкончиками. Машина остановилась у невысокой калитки. Нас высадили. Гиви Александрович коротко договорился с Лукой, что завтра утром в девять заберёт их обоих отсюда.

— Отдыхай. Голова — это главный инструмент. Его надо беречь, — сухо сказал тренер Луке, но взгляд его был полон непрофессиональной, почти отцовской тревоги.

Лука лишь кивнул. Он взял из моих рук коробку со сладостями, которую я всё это время сжимала в руках, — он взял её автоматически, не глядя.

— Спасибо, что пришла, — глухо сказал он и, неловко помахав мне свободной рукой, медленно вошёл в калитку и скрылся в тёмном проёме двери.

Такси тронулось. Гиви Александрович, сидя на переднем сиденье, обернулся ко мне.

— Он выиграл четыре партии и две свёл вничью. У него пять очков. Результат для его возраста и опыта — феноменальный, — тренер говорил ровно, но в его голосе звучала тревожная нота. — Но те, кто впереди… титаны. У них стальные нервы и колоссальный опыт. А Лука… Он плохо спит. Совсем не ест. Я вижу, как он сжигает себя изнутри. Он просто может не выдержать напряжения и сорваться. Сгореть.

Я слушала, плохо понимая шахматные тонкости, но сердце моё сжималось от холодного, беспомощного страха. Мне не нужны были очки и турнирная таблица, чтобы видеть правду. Правда была в его пустом, отсутствующем взгляде, в дрожащих пальцах, которыми он в такси бессознательно сжимал и разжимал кулак. Я видела не шахматиста, а измученного мальчика, моего друга, который взвалил на свои плечи непосильную ношу взрослой борьбы.

— Что… что можно сделать? — почти шёпотом спросила я.

Тренер на секунду задумался, смотря в темнеющее окно. — Быть рядом. Иногда это единственное, что можно сделать. Завтра будет самый тяжёлый день. Осталось пять партий. — сказал он, и мы подъехали к дому тётушки Тасии. — До завтра, Нино. И спасибо тебе и твоим родителям.

Я вышла из такси. Вечерний воздух был холодным и влажным. Я долго смотрела вслед уезжающим огонькам, а потом медленно побрела к дому, где в окнах уже горел тёплый, уютный свет. В голове пульсировала одна мысль: «Почему тренер поблагодарил моих родителей?»

Придя домой, я, не снимая пальто, набрала номер в Махарадзе.

— Алло, мама?

— Нино, родная! Ну как? Как дела в Тбилиси? — встрепенулся голос Нанули.

— Мам, я… Я сегодня была на турнире у Луки. Бидзина попросил.

На другом конце провода наступила короткая пауза.

— Мы знаем, дочка, — спокойно ответила мать. — Бидзина звонил нам. Спрашивал разрешения. Мы не могли отказать — он наш сосед и друг. Он очень волнуется за сына.

Щемящий комок в груди немного ослаб. Значит, всё было честно, не втайне. Но тревога не уходила.

— Мам, он… Лука… с ним не всё в порядке. Он очень плохо выглядит. Тренер говорит, что он может «сгореть». — Голос мой дрогнул. — Можно я… Можно я буду ходить туда каждый день? Чтобы он знал, что хоть кто-то из своих рядом. Может, это поможет.

В трубке послышался приглушённый разговор — мама говорила что-то отцу. Потом она снова взяла трубку.

— Нино, ты стала очень взрослой, если думаешь о таком, — сказала мать, и в её голосе прозвучала и грусть, и гордость. — Хорошо. Мы разрешаем. Но с одним условием: тётушка Тасия должна знать о каждом твоём шаге. Куда, во сколько, когда вернёшься. Никаких самостоятельных решений. И раз уж взяла на себя такую ответственность — будь настоящей опорой, а не обузой. Поняла?

— Поняла, мама. Спасибо.

— Береги себя. И передавай привет тёте. Целую.

Я положила трубку. Теперь всё было решено официально. Я уже не просто гостья, за которой присматривают. Я — человек, которому доверили важное дело.

Глава 15

Богатая невеста

Утром тётушка Тасия была само благодушие. Она суетилась вокруг меня с удвоенной энергией, то подливая мне в кофе сливки, то предлагая ещё одно пирожное.

— Как у вас дела, детки? — ласково спросила она, исподлобья наблюдая за моим лицом. — Ничего… странного вчера не случилось?

— Спасибо, тётя, прекрасно, — искренне улыбнулась я, завязывая шарф. — Всё как обычно. А что должно было случиться?

— Да так, ничего! — Тасия замахала руками, будто отгоняя назойливую муху. — Просто в большом городе всякое бывает. Ты всегда будь начеку.

Она пыталась выведать, знаю ли я о вчерашнем «инциденте» или нет. Но я вела себя абсолютно спокойно, по той простой причине, что понятия не имела о провалившемся спектакле с пальто. Мои мысли были заняты другим: как заставить Луку сегодня хоть немного поесть до игры.

Как обычно, я позвонила Луке, подняла его с постели своим самым деловитым тоном и стала готовиться к выезду.

— Подожди, я тебе заверну пирожки! — не унималась Тасия, лихорадочно заворачивая в салфетку сырники. — И варенья своего возьми, для… для силы. Мальчику тоже передай.

В её щедрости сквозил непривычный оттенок – почти что раскаяние. План с «претендентками» обернулся конфузом, а главное – рисковал испортить её репутацию в глазах родственников Луки, если бы те прознали. Нужно было загладить возможную вину, даже если виновата одна лишь она.

На пороге Тасия вдруг обняла меня, прижала к своей мягкой, пахнущей кофе и корицей груди.

— Ты у меня умница, — тихо сказала она. — Сердце чистое. Дай Бог, чтобы его никто не обманул.

Это было сказано с такой неподдельной нежностью, что я удивилась.

— Тётя, с вами точно всё в порядке? — спросила я, отстраняясь и вглядываясь в необычно серьёзное лицо родственницы.

— Всё, всё, родная! Беги уже, а то опоздаете! — Тасия быстро вытерла уголок глаза и вытолкала меня за дверь.

Весь путь до дома Луки я размышляла об этой странной перемене. А придя на место, увидела ещё одну перемену – на сей раз приятную.

Лука, хоть и всё такой же бледный, уже был одет и даже успел выпить чаю. На столе, рядом с ним, лежала аккуратно сложенная газета с шахматной статьёй.

— Доброе утро, — сказал он, и в его голосе не было вчерашней апатии, а взгляд казался более собранным. — Спасибо, что разбудила. Я… вчера пораньше лёг.

Майя, встречавшая их на кухне, тоже была необычайно приветлива.

— Нино, солнышко, проходи! Я тут грецкие орехи мёдом залила, лучшая еда для ума. Бери, Луке дай, себе возьми!

Эка, сидевшая в углу, лишь молча кивнула мне, но её взгляд был уже не колючим, а скорее задумчивым, оценивающим.

Что-то изменилось в атмосфере. Какое-то невидимое напряжение вчерашнего дня рассеялось, сменившись тихим, общим пониманием. Я, конечно, не знала причин. Я приписала это усталости Луки и общей нервозности турнира.

— Спасибо, тётя Майя, — улыбнулась я, беря баночку. — И тётя Тасия вам передаёт свой привет и варенье.

При имени Тасии уголок рта Майи дёрнулся в едва уловимой усмешке, но она лишь вежливо кивнула:

— О, очень мило с её стороны. Обязательно передай ответный привет.

А в это время в старом Тбилиси, в его кривых улочках и уютных двориках, зрела настоящая буря. Или, точнее, свадебный ураган.

Тётушка Тасия, наученная горьким опытом, решила действовать точечно. Она выбрала одну, самую перспективную семейную пару — дальних родственников со стороны покойного мужа, чей сын учился на архитектора. И чтобы уж наверняка, поехала с ними сама, лично указывая дорогу и на ходу рассказывая о добродетелях Нино, которые с каждым кварталом становились всё невероятнее.

Параллельно, в том же районе, действовала тётушка Майя. Её логика была железной: «Если эта махарадзевская девчонка найдёт себе пару в Тбилиси, то Лука освободится для более… подходящей партии». И она тоже выбрала достойного кандидата — сына сослуживца своего мужа, студента консерватории. И тоже отправилась с ними в Дворец шахмат, как полководец на решающее сражение.

Тбилиси — город небольшой. Другие профессиональные свахи, чей слух настроен тоньше самого чувствительного сонара, сообразили, что их кто-то обходит, и сообщили информацию всем. Слух, подхваченный десятками ртов, стал обрастать фантастическими подробностями. К утру город бурлил. Говорили о невиданной красавице, наследнице (тут варианты расходились: то ли грузинских князей, то ли московской квартиры), которая скрывается среди шахматистов. И раз она на турнире — значит, она или сама гроссмейстер, или страстная поклонница игры. Логично?

Поэтому к десяти утра у строгого классического фасада Дворца шахмат собралась толпа, абсолютно не похожая на обычную турнирную публику. Тут были и матери с сыновьями, и одинокие дяди с племянниками, и даже несколько особо предприимчивых молодых людей без сопровождения. Но главным было то, что почти каждый нёс в руках не цветы, а шахматную доску. Это был новый тбилисский кодекс свадебного приличия: если невеста среди шахматистов — являйся с шахматами. Доски были разные — от дорогих, резных, до простеньких картонных, купленных по пути в ближайшем ларьке.

По дороге во Дворец шахмат, глядя в окно такси, я ловила себя на мысли, что чувствую себя не гостьей или исполнительницей поручения, а частью какого-то большого, сложного, но своего дела. Даже тётушкино странное утреннее поведение не портило этого чувства. Я была нужна здесь и сейчас. И это знание придавало моему шагу твёрдость, а взгляду – ту самую «взрослую» решимость, которую вчера с таким удивлением заметил Лука.

Я и не подозревала, что за моей спиной только что продолжилась тихая, комическая битва двух тётушек, где я, сама того не ведая, оказалась и причиной конфликта. А пока – впереди был очередной игровой день, новый рубеж, который предстояло взять.

Я, вышедшая из такси с Лукой и тренером, замерла на ступеньках, поражённая. Я подумала, что это какая-то демонстрация. Но когда десятки глаз устремились на меня, а в толпе пронёсся взволнованный шёпот: «Смотри, это она? Кажется, она!» — меня охватила лёгкая паника.

— Что происходит? — тихо спросила я у Гиви Александровича.

Тренер, смерив толпу ледяным взглядом профессионала, которому мешают работать, буркнул:

— Болельщики. Не обращайте внимания. Проходим внутрь, быстро.

А сам с гордостью подумал: «Ничего себе ажиотаж! Значит, в Тбилиси всё-таки любят шахматы больше, чем я думал».

После этого мы вошли в зал, проводили Луку до стола, и я вернулась, чтобы сесть на своё место. В зале было тихо и пусто. Но то, что началось снаружи, уже превращалось в настоящее безумие. У дверей Дворца шахмат кипел «штурм». Сотни молодых людей с шахматными досками под мышками и их решительные мамаши, подпираемые любопытными горожанами, образовали плотную, гудящую толпу. Все пытались прорваться внутрь любым способом.

— Я журналист! — кричал один.

— У меня ребёнок внутри остался! — вопила другая.

— Пропустите, я участник! — пытался пролезть вперёд юноша с картонной доской, купленной пять минут назад в киоске.

Директор Дворца шахмат, седовласый и невозмутимый Арчил Давидович, не видевший за всю свою жизнь ничего подобного, наблюдал за этим из окна своего кабинета. Сначала его лицо выражало недоумение, потом — профессиональный интерес, а затем на нём расцвела благостная улыбка. Такого ажиотажа не было даже во время визита чемпиона мира! Он приказал охране не пропускать без пропусков (шуметь будут в зале) и немедленно позвонил на телевидение.

— Алло, редакция? Арчил Давидович из Дворца шахмат. У нас тут… э-э-э… народная инициатива. Невероятный всплеск любви к шахматам среди молодёжи! Шествие! Присылайте группу, это надо снимать для новостей!

Тётушки Тасия и Майя, словно два опытных десантника, каким-то образом прорвались в зрительный зал, увлекая за собой смущённых молодых людей. Увидев меня, они почти синхронно направились ко мне и уселись по обе стороны, как почётный эскорт.

— Ох, надышалась в толпе! — с преувеличенной усталостью выдохнула Тасия, поправляя причёску. — Иду по своим делам, смотрю — молодёжь с шахматами тянется. Решила заглянуть, поболеть за нашего земляка, за Луку. А это, — она небрежно махнула рукой в сторону юноши с идеальной причёской, который неловко держал под мышкой кожаную шахматную доску, — мой сосед, Ираклий. Увидел меня в толпе, попросился за компанию. Он, между прочим, архитектурой увлекается.

Ираклий вежливо кивнул, явно не понимая, что делает в шахматном зале.

Майя, не желая отставать, тут же включилась:

— А я вообще за хлебом шла! Вижу — народ бежит. Думаю, не пожар ли? Зашла убедиться, что с Лукой всё в порядке. А это Тенгиз, сын нашего старого друга, — она указала на другого молодого человека, который пытался спрятать свою недорогую деревянную доску за спиной. — Случайно встретили у входа, он тоже заинтересовался.

Тенгиз улыбнулся во все тридцать два зуба, явно переигрывая.

Я смотрела на них с лёгким недоумением. Обстановка была странной, но объяснения звучали… правдоподобно. В конце концов, почему бы тётям не зайти поболеть? А молодые люди… Ну, может, и правда увлекаются. Хотя Ираклий смотрел на шахматную доску с таким видом, будто впервые видит этот предмет.

— Как хорошо, что вы пришли, — автоматически сказала я, мой взгляд уже бежал вниз, к Луке. — Он сегодня выглядит собраннее.

Тётушки, однако, не унимались.

— Ираклий, видишь, какой интересный ход сделал Лука? — громко шептала Тасия, хотя её «сосед» вряд ли отличал короля от пешки.

— Очень… глубоко, — солидно ответил Ираклий, кивая.

Майя тем временем тыкала Тенгиза локтем в бок:

— Смотри, как мальчик пошёл конём! Сильный ход! А ты бы как?

— Я бы… в дамки пошёл, наверное… — бормотал Тенгиз, растерянно ёрзая на стуле и украдкой потрогав свою новенькую шахматную доску в чехле, будто надеясь, что она волшебным образом превратит его в шахматиста.

Я чувствовала себя неловко от всей этой неестественности, но связывала её не с собой, а с непривычной обстановкой турнира. «Они просто стараются поддержать, но сами не знают как», — подумала я со снисходительной добротой. Мои мысли были о Луке, а эти странные молодые люди с досками и перешёптывающиеся тётушки казались просто фоновым шумом, одним из элементов общего безумия дня, причину которого я уже приняла — дурацкая акция, о которой все почему-то забыли.

А тётушки, поймав мой рассеянный, не подозревающий взгляд, украдкой переглянулись с облегчением. Первый этап пройден. Девочка не поняла. Теперь надо как-то удержать этих мальчиков здесь и не дать им сделать что-нибудь глупое. И, желательно, сделать так, чтобы они сами потеряли интерес, увидев, что я целиком поглощена другим.

В этот момент приехала съёмочная группа, сопровождаемая оператором с камерой и журналисткой с микрофоном.

— Дорогие телезрители, мы находимся в эпицентре невероятного события! — начала репортаж журналистка Манана. — Сегодня утром Дворец шахмат стал местом паломничества сотен молодых тбилисцев! Что вызвало этот внезапный и прекрасный порыв? Мы попытаемся выяснить!

Она направила микрофон к первому попавшемуся юноше, который сжимал в руках шахматную доску, купленную полчаса назад.

— Молодой человек, что привело вас сюда сегодня?

Тот, растерявшись от света и внимания, выдавил из себя:

— Э… для развития интеллекта… и… стратегического мышления… в быту…

— Прекрасно! — кивнула Манана, уже поворачиваясь к его соседу, пожилому мужчине, которого просто занесло сюда толпой. — А вы, уважаемый?

— Я? Да так, прогуливался… — пробормотал мужчина.

— А шахматы любите?

— Шашки больше… — честно признался тот, но журналистка уже отошла.

Её взгляд упал на молодого человека в очках, который пытался стать невидимым.

— О, я вижу серьёзного молодого человека с доской! Вы, наверное, давно увлекаетесь?

Юноша, пойманный врасплох, выпалил первое, что пришло в голову:

— Да, я… я тут за дамками пришёл! То есть… за комбинацией! Королевской!

Манана на секунду замерла, но профессиональная улыбка не дрогнула:

— Как поэтично! Видите, телезрители, какая у нас творческая молодёжь!

В этот момент к камере протиснулся невозмутимый Арчил Давидович с заместителем:

— Это всё потому, что у нас прекрасная молодёжь растёт! — заявил он, глядя в объектив. — И мудрое руководство Дворца шахмат создаёт условия!

— И заботится о детях! Они тянутся к умному! — поддакнул его заместитель.

Манана улыбнулась в ответ на помощь руководства Дворца шахмат и, поймав ещё одного юношу, спросила:

— Вы какие-то курсы кончали? — имея в виду шахматные.

— Конечно, — мрачно подтвердил юноша, чувствуя себя не в своей тарелке. — Третий курс Батумской мореходки!

Журналистка, уловив этот момент, быстро прошептала оператору:

— Давай закругляться! Это же цирк какой-то!

А в это время Лука сделал ход. И этот ход был настолько неожиданным и красивым, что даже некоторые из шахматистов, машинально следившие за игрой, ахнули. На секунду в зале воцарилась настоящая, немая тишина уважения. Только щелчок часов прозвучал громко и ясно.

Тренер махнул рукой мне, и я, извинившись, убежала к Луке. Лука уже вставал с кресла и жал руку сопернику. Тётушки охнули и посматривали друг на друга. Женихи приуныли.