Пять домов на улице Казбеги

Мы устроились на кухне. Запах кофе смешался с ароматом ещё тёплой выпечки. Разговор, как водится, перескакивал с нового учителя физики на осеннюю моду, с завуча-соседа на мои туфли, но в какой-то момент Нина, самая дотошная из троицы, прищурилась.

«Кстати, о твоём королевстве. У тебя там, я смотрю, верный вассал появился», — сказала она, отламывая кусочек орехового торта.

«Кто?» — не поняла я.

«Ну, Леван Санишвили! Староста, умник, а ходит вокруг тебя, аж облизывается. Он же в тебя влюблён по уши, это же очевидно!»

Я фыркнула. «Что ты такое говоришь! Он просто сосед. И друг. Мы с детства вместе».

«Ага, друг, — подхватила Нана, оживляясь. — Друг, который в июле, когда мы в "Иверии" мороженое ели, вдруг встал и за тебя заплатил, хотя ты ему даже не предлагала!»

«Ну, он же вежливый!»

«Вежливый, — не отставала Нина. — Это он так вежливо с базара домой арбуз в двадцать кило тащил, потому что ты "случайно" его купила? Он же чуть не надорвался, а сам улыбается! Или в августе, на Бжуже, когда ты боялась по камням переходить, он тебе руку подал так, будто ты фарфоровая кукла, а не девчонка, которая в пять лет с ними же в футбол играла!»

«И постоянно к тебе бегает, — вставила Нана, загибая пальцы. — То словарь английский взять, то "Войну и мир", которую в школе проходят, хотя у него самого библиотека…»

Постепенно, под напором их хором приведённых «неоспоримых фактов», защитные стены мои начали давать трещины. Я вспомнила, как Леван действительно всегда где-то рядом. Как его спокойный, немного глуховатый голос раздавался именно тогда, когда я не могла решить задачку по алгебре. Как он в кино всегда уступал мне место посередине. Раньше это был просто фон, часть привычного ландшафта дружбы. А теперь, под прицелом девичьего внимания, эти мелочи вдруг обрели новый, тревожный и сладкий смысл.

«Ты просто не замечаешь, потому что он тихий, — философски заключила Нина, допивая кофе. — Не как Мамука, который фейерверком, или Георгий, который как тургеневский герой. Леван — он… как книга. Надо открыть и прочитать».

После ухода подруг в комнате воцарилась непривычная тишина. Я подошла к зеркалу и долго смотрела на своё отражение: обычное лицо, знакомое до каждой черточки. Моё лицо. Но в глазах теперь читался новый, заинтересованный вопрос. Я медленно надела одну из новых туфель, потом другую. Прошлась по комнате. Лёгкий стук каблучков отдавался в пустоте и звучал уже не просто как шаг ученицы, а как шаг той, в кого, может быть, кто-то влюблён.

Мысль была странной, головокружительной и бесконечно лестной. Я ещё не знала, что с ней делать, и даже не была до конца уверена, правда ли это. Но накануне 1 сентября, в моём личном, только что завоёванном королевстве, поселился самый настоящий, самый волнующий дракон — сомнение. И первое имя у этого дракона было Леван.

Утро первого сентября как-то сразу не задалось. Я встала позже, чем планировала. Едва успев одеться и позавтракать, я, услышав нетерпеливый гудок школьного автобуса, как ошпаренная выскочила из дома, уже предвкушая, как займу место у окна, как вдруг услышала мамин голос:

— Нино! А портфель? Цветы? — пронзительный крик мамы Нанули догнал меня уже на середине улицы.

Я замерла. Сердце упало. Портфель стоял у кровати. Букет лежал на столе. Всё это осталось в моей комнате, в «королевстве», которым я не успела даже толком распорядиться. С отчаянием загнанной антилопы я развернулась и помчалась обратно, чувствуя, как новые туфли жестоко натирают пятки.

Я влетела в дом, пронеслась по коридору, ворвалась в комнату. Да, вот он — коричневый портфель и букетик астр на столе. Из окна доносился весёлый, раскатистый смех отца:

— Видали?! Моя дочка так учиться хочет, что ей даже портфель не нужен! Без учебников прямо в школу рвётся!

Горя от стыда и досады, я схватила свои забытые вещи и ринулась обратно, на ходу пытаясь поправить съехавший бант.

Когда я, запыхавшаяся и растрёпанная, впрыгнула в уже трогающийся автобус, стало ясно: все сидячие места заняты. Пришлось стоять, прижав к себе портфель и помятые цветы. Я протиснулась к своим подругам, Нане и Нине, которые уже сидели, благоухая новыми бантами и сочувствующими взглядами.

— Что случилось? — прошептала Нана.

— Портфель забыла, пришлось назад бежать, — сквозь зубы буркнула я, чувствуя себя полной дурой.

Сзади раздался сдавленный хохот. Мамука, сидевший рядом с Георгием, давился от смеха.

— Слышал? — фыркнул он, толкая Георгия локтем в бок. — Королева знаний! Учебники дома оставила, зато сама примчалась!

Георгий не засмеялся. Он лишь покачал головой, и в его голосе прозвучала холодная, почти отеческая строгость:

— Восьмой класс, что ли? Распорядиться своим временем не можешь. На линейку опоздаешь — опять перед директором краснеть будешь.

И тут произошло то, чего я никак не ожидала. Леван, сидевший напротив у окна, молча встал. Не сказав ни слова, он уступил мне своё место, а сам встал рядом, уставившись в окно.

В автобусе на секунду стало тише. А потом Мамука, сидевший сзади, не выдержал.

— О-па! — гаркнул он. — История повторяется! Нино, ты что, опять самого маленького с места гонишь? Помнится, в младших классах ты его частенько с сиденья сталкивала, чтобы самой сесть! А он только сопел и очки поправлял!

Несколько человек засмеялись. Но Леван не отреагировал. Он лишь ещё глубже ушёл в себя, будто не слышал. А я, опускаясь на тёплое ещё сиденье, поймала себя на мысли, что в детстве я и правда так делала — бесцеремонно, по-хамски. А сейчас он уступил мне место сам. Добровольно. Молча.

— Спасибо, — тихо сказала я, глядя на него.

Он лишь кивнул, не отрывая взгляда от окна. Зато сидевшие напротив Нана и Нина устроили мне целое представление. Они округлили глаза, приподняли брови и многозначительно переглядывались, словно говорили мне: «МЫ ЖЕ ГОВОРИЛИ!!!»

Я отвернулась к окну, притворяясь, что с интересом разглядывает мелькающие дворики. Но щёки мои горели. И в ушах стучало не только скрипящее сердечко новых туфель, но и моё собственное, вдруг участившееся сердцебиение. Этот простой, незначительный жест в переполненном автобусе вмиг сделал все летние догадки подруг пугающе осязаемыми. Дракон по имени Леван перестал быть абстракцией. Он сидел здесь, точнее, стоял рядом, пахнущий школой и осенью, и был гораздо реальнее — и это меня и пугало, и интриговало.

Школьный двор, вылизанный до блеска к 1 сентября, встретил нас гулом голосов и запахом свежей краски. У входа группа учителей, улыбаясь, встречала своих учеников.

— Боже мой, дети, как вы за лето выросли! — воскликнула Анна Ираклиевна, учительница литературы, хватая за щёку растерянного семиклассника. Её взгляд скользнул по старшеклассникам и остановился на мне. — Нино, детка! Да ты просто… расцвела! Совсем девушка стала!

Это замечание, словно сигнал, привлекло всеобщее внимание. Ещё несколько педагогов обернулись, закивали.

— И правда, Нино, ты похорошела, — поддержал физик Джумбер Леванович, строгий и обычно скупой на похвалы.

Я, поймав себя на желании тут же спрятаться за чью-нибудь спину, лишь неловко улыбнулась, чувствуя, как горит всё лицо. Рядом со мной уже стояли Леван, Мамука и Георгий.

— Слышишь? Расцвела, — тут же прошипел Мамука, показывая бровями на учителей. — Как роза. Только колючек пока не видно.

— Да уж, лето тебе на пользу пошло, — сухо констатировал Георгий, оглядывая меня с ног до головы оценивающим, почти начальственным взглядом, будто проверял форму солдата. — Только вот в голове, гляжу, тяжелее не стало.

Леван молчал, но его взгляд, обычно устремлённый в книгу или в окно, на секунду задержался на мне, и в нём мелькнула молчаливая поддержка.

Но в следующий момент стало ясно, что изменения во мне заметили не только они. По двору начали расходиться родители младших классов. И многие взгляды — матерей, отцов — задерживались на мне с тем же одобрительным, оценивающим интересом, что и у учителей. Шёпоток: «Это же Фасиешвили, младшая… Какая стала видная…».

Мамука перестал ухмыляться. Георгий нахмурился, а Леван по-прежнему незаметно держался рядом.

На линейке царила парадно-торжественная атмосфера. Выступил завуч Бесо Иванович Масцавлишвили, говоривший о долге, знаниях и светлом будущем. Затем слово взяли гости — руководители города. И вот, делая плавный переход к примерам для подражания, один из них, улыбаясь, обвёл взглядом ряды старшеклассников:

— И нам есть на кого равняться, ребята! Прямо из ваших стен вышла настоящая звёздочка, гордость всего района! Нона Фасиешвили, золотая медалистка, ныне студентка престижнейшего Тбилисского университета! Вот он, образец трудолюбия и целеустремлённости!

Вся площадь родителей, как по команде, повернула головы в сторону, где стояла я. На меня смотрели десятки глаз — с уважением, надеждой, ожиданием. «Сестра той самой Ноны», — читалось в этих взглядах. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Я улыбалась, а внутри всё сжималось в холодный, твёрдый комок. Мои успехи в школе были, мягко говоря, средними. Геометрия давалась с боем, физика была тёмным лесом, а по истории я вечно путала даты. Сравнение с сестрой-отличницей, которое всегда висело где-то на заднем плане, теперь было оглашено на весь город. Я стояла под этим тяжёлым, восхищённым взглядом сотен людей, чувствуя себя самозванкой в ослепительных лучах чужой славы. Подружки меня подбадривали, но я лишь ниже опустила голову, готовая провалиться сквозь асфальт.

Глава 9

Трудный выбор

Через неделю после начала учёбы нашу школу охватила всеобщая, принудительная эйфория под названием «шефская помощь совхозу "Заря"». Все старшеклассники должны были две недели собирать урожай – виноград и первые, ещё зеленоватые мандарины. Для руководства это был «воспитательный трудовой подвиг», для нас – законная возможность не сидеть на уроках.

Рано утром к школе подъезжал школьный автобус и увозил нас за город, в бескрайние, упирающиеся в синие горы, плантации. Распределение было простым и патриархальным: девочки – на виноград. Тихий, кропотливый, согнувшись в три погибели, труд. Мальчики – на мандарины. Шумное, азартное дело, где можно было покидаться некондиционными плодами, побороться и почувствовать себя самостоятельным. После обеда школьников опять увозили в город.

Наша виноградная бригада к полудню последнего дня «шефской помощи» напоминала уставший батальон, который прошёл с боями километров двести. Спины ныли, пальцы липли от сладкого сока, виноград есть уже не хотелось, а в ушах стоял монотонный голос бригадира тёти Лиды: «Девочки, аккуратнее с гроздями! Это же вам не одуванчики!»

Я терпеть не могла собирать виноград. Мне было смертельно скучно, но я терпела. Мои мысли витали где-то далеко от этих бесконечных, вязких лоз. Но сегодня я поняла, что терпение моё кончилось. И когда тётя Лида в очередной раз на время отвлеклась, я поймала на себе взгляд своих верных подруг, Наны и Нины. Без слов было понятно: пора делать ноги.

Пока тётя Лида выясняла отношения с учётчиком, три фигуры юркнули в сторону от бесконечных рядов лоз. Мы бежали не куда глаза глядят, а по точным координатам, переданным утром шёпотом: «Старый совхозный сад за ёлками через дорогу. Там черешня».

Сад оказался заброшенным раем. Яблони, груши и айва стояли, сверх меры отягощённые плодами, но королевами этого сада были раскидистые черешни. Их ветви гнулись под тяжестью тёмно-бордовых и чёрных ягод.

И тут выяснилось, что идея побега пришла в голову не только нам. Под сенью черешни уже раздавался знакомый, сдержанный смех.

— А, группа поддержки прибыла! — Мамука, уже успевший обчистить ветку дочиста, лежал на траве и наслаждался, закинув руки за голову. Рядом, методично снимая с низкой ветки самые крупные ягоды, стоял Леван. А чуть поодаль, с видом человека, случайно оказавшегося в этой компании, ковырял землю палкой Георгий.

— Вы как здесь? — удивилась я. — Вы же на мандаринах! — Мандарины кончились, — с невозмутимой серьёзностью заявил Леван. — По нашим расчётам, собрали ровно сто двадцать процентов плана. Оставшиеся двадцать процентов рабочего времени решили посвятить культурной программе. — Ага, а попросту — сбежали, пока бригадир сидел в будке, — рассекретил его Мамука. — Вы хоть виноград поели, а я зелёные мандарины есть не хочу. Они кислые!

Объединённый отряд быстро освоился. Девочки забрались на нижние, самые толстые ветки, парни остались внизу, образуя весёлую, болтливую коммуну.

— Хорошо в Грузии, — сказала Нина, моя подруга, — а нас в другой школе только и возили что на картошку да на капусту. Я несколько лет училась в Краснодаре. — А тут хочешь — мандарины кушай, хочешь — апельсины… виноград. Вот только чай собирать я не люблю.

— Картошка… — лениво протянул Мамука, не открывая глаз. — Это тебе не хрупкий мандаринчик. Это, Нина, школа жизни. Там философия другая. Там, насколько я знаю, картошка – это не просто картошка. Это же царь-корнеплод! Его не собрал – зимой всем СССР хором "Сулико" петь будем, чтоб с голоду не протянуть. А здесь… — он с преувеличенным изяществом сорвал с ветки черешню, — здесь тебе подавай эстетику: чтоб солнышко, чтоб море где-то виднелось, чтоб плод благородный… Не жизнь, а курорт какой-то. Правда, Леван?

Воздух гудел от шуток, щелчков косточек и общих воспоминаний о летнем месячном «чайном десанте».

И тут у меня созрел коварный план. Спускаясь с ветки, я искусно подвернула ногу и с лёгким вскриком опустилась на траву. — Ой, кажется, вывихнула… — скривилась я, хватаясь за щиколотку с выражением страдальческой невинности.

Эффект был мгновенным. Леван тут же помог мне сесть. Молча, с сосредоточенным видом хирурга, он снял с головы свою кепку с надписью «СУХУМИ» и принялся методично, будто отбирая экспонаты для музея, снимать с веток самую крупную, самую тёмную черешню. Через минуту он подошёл ко мне и протянул мне кепку, полную до краёв идеальными ягодами. — Это поможет. Сахар ускоряет восстановление тканей, — пояснил он сухо, но в глазах читалась неподдельная забота.

Нана и Нина, едва не попадав со смеху с веток надо мной, синхронно подмигнули мне. Их теория получала блестящее практическое подтверждение.

— Ого, медицинская помощь на месте! — воскликнул Мамука, подползая ближе. — Леван, а мне тоже кепку собрать? У меня, кажется, нога онемела! Или это только для избранных пациентов? Леван флегматично отстранил его руку: — Твоей ноге, Мамука, требуется не сахар, а строгий постельный режим.

Георгий всё это время просто сидел, излучая молчаливую, плотную волну недовольства, которую чувствовали все. Он не мог соревноваться в этой тихой, учёной заботе. Его стихия — действие, защита, рыцарский поступок. А здесь нужно было просто сидеть и давать ягоды. И он страдал от этого.

Я, принимая щедрый дар, ловила себя на странном чувстве. Лесть от внимания Левана смешивалась с острым, щекочущим нервы осознанием того, что Георгий ревнует. Это было ново, непривычно и безумно лестно. Я оказалась в центре маленькой, немой драмы, разыгрываемой под сенью черешни.

Тревожный, раскатистый крик дяди Гоги: «На обе-е-ед!» — заставил нас встрепенуться. Идиллия кончилась. Нужно было возвращаться в реальность, где я всё ещё была «пострадавшей».

Георгий первым встал и, не глядя на меня, коротко бросил: — Давай, опирайся. Он протянул руку, чтобы помочь мне подняться, а потом, не отпуская, пошёл рядом, позволяя мне прихрамывать на «больную» ногу. Он шёл молча, ссутулившись, и я чувствовала, как его пальцы сжали мой локоть чуть сильнее, чем нужно для простой поддержки. Он знал. Он прекрасно понимал, что это спектакль, но играл свою роль — роль рыцаря, который даже в лицо обману служит верой и правдой. Это было даже трогательнее, чем наигранная забота. Так он довёл меня до автобуса и помог потом дойти до совхозной столовой.

Совхозная столовая встретила нас гулом сотен голосов и запахом харчо. Пока я устраивалась за длинным столом рядом с подругами, среди моих друзей началось молчаливое соревнование.

Леван, не теряя времени, исчез в очереди у раздачи и вернулся с подносом. На нём аккуратно стояли тарелки с тем самым харчо, солянкой и компотом. — Оптимальный баланс белков и углеводов для восстановления, — заявил он, ставя поднос передо мной с видом учёного, поставившего успешный эксперимент.

Не успела я поблагодарить, как на столе с лёгким стуком появились стеклянные бутылки лимонада «Тархун» и чистые стаканы. — Пей. От жары помогает, — пробурчал Георгий, стоявший позади. Он явно сбегал в совхозный магазинчик, пока все стояли в очереди. Его поднос был пуст. Похоже, он и не собирался есть.

Я тут же угостила подруг лимонадом и с довольным видом принялась есть. Девочки были в восторге от таких галантных одноклассников.

Мамука, наблюдавший эту пантомиму, широко ухмыльнулся. — Братишки, а что это мы сегодня такие щедрые? — начал он, громко разламывая хлеб. — Я вот на прошлой неделе тоже споткнулся о порог класса. Меня вас только за шиворот оттащили, чтобы не мешался. А тут — целый медицинский консилиум и продовольственное обеспечение! — Может, мне тоже ногу надо сломать? — не унимался он, приставая к Левану со смехом. — Или просто родиться в другом теле?

Он обвёл всех игривым взглядом, явно наслаждаясь тем, как Леван, смущаясь, делает вид, что не слышит, а Георгий делает безразличный вид. Обед проходил под аккомпанемент его язвительных комментариев. Он не любил оставаться вне зоны внимания.

И вот, когда все заканчивали есть, он вдруг вскочил и побежал во двор. Через пять минут он вернулся, торжествующе подняв над головой как трофей школьный переносной магнитофон «Романтик». — Хватит киснуть! План по мандаринам мы перевыполнили! Пора и культурную программу перевыполнять!

Он поставил магнитофон на свободный стол, громко щёлкнул кнопкой, и по столовой, заглушая гул посуды, полились знакомые, бодрые аккорды зарубежной эстрады.

Девочки встрепенулись. Посреди столовой, на линолеуме, образовался импровизированный танцпол. Мамука был королём танцев, он первым выкрутил зажигательное па, вовлекая в круг сначала Нану, потом Нину. К ним стали присоединяться другие смельчаки.

Я, забыв о «больной» ноге, уже притоптывала на месте. И тут передо мной возникли двое — Леван и Георгий.

Я на секунду замерла, глядя то на одного, то на другого. А потом рассмеялась, взяла за руки обеих подруг, которые тут же подскочили, и потянула их в самый центр танцпола, в вихрь музыки и смеха. Пусть они решают свои мужские вопросы сами. А у меня сейчас танцы.

Я кружилась, смеялась, ловила на себе восхищённые и завистливые взгляды других девочек, чувствуя, как на меня смотрят две пары глаз с края площадки. Одни — спокойные и анализирующие за стёклами очков. Другие — горящие и упрямые.

Вечером в автобусе я прислонилась лбом к прохладному стеклу. Ноги теперь болели по-настоящему — не от выдуманной травмы, а от бешеных танцев, и каждое движение напоминало о сегодняшнем дне.

Автобус резко затормозил у школы. Я открыла глаза. Ноги всё ещё ныли, но на душе было странно спокойно. Я нашла ответ на вопрос, который даже не успела до конца задать себе. И пусть этот ответ сейчас знала только я одна — этого было достаточно, чтобы засыпать сегодня с лёгким сердцем и новой, едва уловимой улыбкой на губах.

Глава 10

Отец

Осенний вечер опускался на улицу Казбеги быстро, как это всегда бывает в ноябре. В доме Чанишвили горел свет, но было тихо — слишком тихо для дома, где живёт подросток. Бидзина сидел в кресле с газетой, но не читал. Он думал. В последнее время он думал часто о сыне, о себе и будущем.

Дверь тихо скрипнула. На пороге стояла Нателла — с супницей в руках, закутанная в тёплый платок.

— Бидзина, — позвала она негромко, — я тут харчо принесла. Горячий, только с плиты. Луке надо поесть горячее, он в последнее время совсем плохо кушает, я видела.

Бидзина встал, принял супницу. Руки их на мгновение соприкоснулись, и оба смущённо отвели взгляды.

— Спасибо, Нателла. Ты как всегда... — Он запнулся, не зная, как сказать правильно. — Ты как родная нам стала.

Нателла улыбнулась, но в глазах её мелькнула грусть.

— Лука где? — спросила она.

— В своей комнате. Опять шахматы. Есть не идёт, сколько ни зову. Ты же знаешь, он когда увлечётся — ничего вокруг не видит.

— Знаю, — кивнула Нателла. — Мой Леван такой же, только с книгами. Она помолчала, потом решительно сказала: — Ты сам есть не забывай, Бидзина.

Бидзина посмотрел на неё долгим взглядом.

— Приходите, — сказал он просто. — Приходите на ужин. И Лию бери. У нас тут... пусто без вас.

Нателла кивнула и быстро вышла.

Вечером Бидзина долго сидел в кресле, глядя в одну точку. Лука вышел из своей комнаты только когда запах супа стал совсем навязчивым.

— Пап, ты чего не зовёшь? — спросил он, садясь за стол.

— Звал, — отозвался Бидзина. — Ты не слышишь.

Лука взял ложку, но есть не спешил. Он смотрел на отца и ждал. Бидзина молчал. Слова не шли.

— Пап, — Лука отложил ложку, — ты что-то хочешь сказать?

Бидзина вздохнул глубоко, как перед прыжком в холодную воду.

— Хочу, сынок. Только... не знаю, как начать.

— Начинай как есть, — пожал плечами Лука. — Я же взрослый.

Бидзина усмехнулся. И правда. Сын у него был особенный — спокойный, рассудительный, не по годам взрослый.

— Лука, — начал он и снова замолчал.

Лука ждал. Он умел ждать.

— Ты замечал, — Бидзина говорил медленно, будто каждое слово приходилось вытаскивать из себя, — как я на тетю Нателлу смотрю?

Лука кивнул.

— Замечал.

— И что думал?

— Думал, что ты на неё смотришь, — просто ответил Лука. — Как Леван иногда на еду смотрит.

Бидзина невольно улыбнулся. Вот ведь сын — всё подмечает.

— Лука, она мне нравится. Очень. Я... я хочу с ней остаток жизни прожить. Чтобы она была рядом. И Лия. И Леван. Чтобы у нас была семья. Настоящая.

Лука молчал. Бидзина замер, боясь дышать.

— Я у тебя разрешения спрашиваю, сынок. Ты для меня главный человек. Если ты против — ничего не будет. Слово даю.

Лука посмотрел на отца. Долго, внимательно, как на шахматную доску перед сложным ходом. А потом спросил:

— Ты будешь тогда счастлив?

Бидзина растерялся от такого прямого вопроса.

— Да, — сказал он тихо. — Очень счастлив.

— Это твоя жизнь, папа, — пожал плечами Лука. — И если это сделает тебя счастливым, я не против.

Бидзина не верил своим ушам.

— Ты... ты не против?

— Пап, — Лука взял ложку и наконец начал есть суп, — я смотрю на тебя и вижу, как ты улыбаешься, когда она приходит. Как ты светишься весь. Он отправил в рот ложку харчо, прожевал и добавил: — Если ты будешь счастлив, я только за. И готовит она прекрасно.

Бидзина сглотнул комок в горле.

— Сынок...

— Ешь давай, — буркнул Лука, пряча глаза. — Харчо стынет. Тётя Нателла старалась.

Они ели молча. Но молчание это было другим — тёплым, домашним, правильным.

А за окном падали листья. И на душе у Бидзины было светло, как никогда прежде.

Глава 11

Пат или мат?

Пятница на улице Казбеги традиционно принадлежала женщинам. За чашечкой кофе на небольшой площадке на втором этаже двухэтажного дома Касиашвили собирались соседки, чтобы обсудить дела семейные и, конечно, мужей. Вид был потрясающий. Просматривалась большая часть улицы, и можно было рассматривать как под микроскопом всех проходящих и проезжающих.

Перетерев все косточки своим мужьям, Марианна Касиашвили, поправляя дешёвое колье, завела разговор, как всегда, с намёком:

— Я вот думаю… Как было бы хорошо, если бы Нателла вышла замуж за Бидзину. Уж больно много она ему по хозяйству помогает. И не от долга, а от души, я замечаю.

— Марико, что ты говоришь! — вспыхнула Нателла, отводя глаза. — Это невозможно. У меня дети, своя жизнь… Да и какие разговоры.

— А почему невозможны? — подхватила Нанули, мать Нино, с живым интересом. — Мужчина он солидный, дом полная чаша. И одинокий. А ты — золотые руки и ангельское терпение. Он на тебя, я вижу, давно заглядывается. Не пара, а песня!

— Полная чаша — это хорошо, — вздохнула Нателла, собирая крошки со стола в ладонь. — Но мои дети… Они не привыкли к чужому укладу. Леван почти взрослый, Лия маленькая. Зачем им лишние перемены?

Женщины покачали головами — кто с сочувствием, кто с лёгкой иронией. Они понимали её опасения, но в их мире практическая логика часто перевешивала душевные тревоги.

Лука вернулся домой поздно, смертельно уставший после многочасовых тренировок. Он прошёл прямо в свою комнату и рухнул на кровать, даже не включив свет. Утром ему предстояло ехать в Тбилиси на турнир.

Чуть позже, словно тень, в дом зашла Нателла. Она несла небольшой свёрток.

— Бидзина, я испекла пахлаву, — тихо сказала она, передавая угощение. — Луке перед дорогой силы подкрепить нужно.