Пять домов на улице Казбеги

Гоча Пасиешвили

Пять домов на улице Казбеги

КНИГА 1

Глава 1

Олимпиада на улице Казбеги

(Повествование от лица Нино)

Город Махарадзе, район Макванети, улица Казбеги. На этой улице я родилась и выросла. И всё моё детство, с тех пор как мне исполнилось пять лет и мама впервые выпустила меня одну на улицу, измерялось не годами, а любовью — к этой самой улице и к тем, кто её населял.

Наши родители. Как же это было недавно. Они ссорились из-за межи, спорили о политике, хвастались детьми, но в трудную минуту первыми несли соседям тарелку с хачапури или горшок лобио. Мы, дети, просто жили в этом времени, не задумываясь, как же тяжело им всё это доставалось, и что когда-нибудь время изменит русло.

Нас, детей этих пяти домов, судьба смешала в одну неразлучную компанию. Мы выросли не просто на одной улице — мы росли во всех пяти домах. Забегали без стука, ели с одного стола, спали, где заставала ночь. Все наши родители знали наши привычки, кто из нас был ленивым, а кто тихим и спокойным ребенком. Игрушки у нас были общие, а все книги читались вместе. И к лету 1980-го, когда из всех окон лился голос Николая Озерова с московской Олимпиады, мы уже были одним целым.

Лука. Самый умный человек на свете, наш местный гений. Самый обеспеченный на нашей улице. В его доме был отдельный бильярдный стол и японский телевизор с видеомагнитофоном — вершина технологий для всей улицы, а может быть, и города. Лука говорил мало, смотрел на всех слегка свысока, но без его молчаливого, всё понимающего присутствия наш мир был бы неполноценным.

Леван. Наш тихий генератор идей, ходячая энциклопедия в очках. После смерти отца он стал опорой для своей мамы Нателлы и маленькой сестрёнки, но для нас оставался просто Леваном — тем, кто всегда поможет решить задачу, починить цепь на велосипеде и никому об этом не расскажет.

Георгий. Рыцарь без страха и упрёка. Если Леван мыслил, то Георгий действовал — сразу, горячо, безоглядно. Он ввязывался в любую драку за правду и смотрел на меня так, будто я была хрустальной вазой, которую он поклялся охранять от всего мира, но поучал меня как мой папа.

Мамука. Наша вечная энергия, громкий смех и источник всех самых невероятных историй. Он первый приносил во двор новые кассеты с фильмами и музыкой, отлично танцевал и мог развеселить кого угодно. Без него было бы слишком тихо.

И я, Нино. Вечная проблема в доме. «Чёрт в юбке». Не отличница, как старшая сестра Нона, не красавица, но зато, как говорила мама, «с изюминкой». Моей главной школой были не учебники, а родственники и соседи, четыре друга и наша улица, на которой стояли пять наших домов.

Сейчас, наверное, трудно представить, но у нас тогда не было ни интернета, ни смартфонов, ни этих ваших «гаджетов». Зато у нас было всё остальное.

У нас была речка Бжужа, где мы проводили всё лето, купаясь в реке и загорая на плоских камнях. У нас были велосипеды, на которых мы носились по округе, покоряя неизведанные земли аж до соседней Макванети. У нас был футбол с мальчишками соседних улиц, тайные совещания в «библиотеке» у Луки, где мы «покоряли» весь мир и проводили всё свободное время — сначала за играми и книжками, потом слушая музыку и просматривая фильмы. Мы росли вместе. Связующие нити между нашими крылечками крепли с каждым годом, сплетаясь в прочное, невидимое полотно. Я любила это время. Время, когда деревья казались выше, небо — ближе, а будущее — таким ясным, что его можно было разглядеть, лёжа на траве между нашими пятью домами.

Мы не знали тогда, что очень скоро жизнь начнёт испытывать эти нити на прочность. Что взросление — это не только новые чувства, но и первые потери. Что наше идеальное равновесие вот-вот нарушит что-то большее нас самих.

Но это случится потом. А пока что стояло лето 1980-го, гремела московская Олимпиада, и главные события разворачивались прямо здесь — в пяти домах на улице Казбеги, где каждый день был маленькой жизнью, а мы были её бессменными, счастливыми героями.

И главным чудом на нашей улице был телевизор в доме Чанишвили. Не в их гостиной, куда нам, детям, вход без особого приглашения был заказан, а в маленькой комнатке, которую Лука с гордостью называл «библиотекой». Там, на тумбочке, стоял телевизор «JVC» и видеомагнитофон, похожие на космический аппарат! И в тот день это чудо показывало Москву. Настоящую. Цветную.

Мы, как мыши, набились в комнатушку: я, Леван, Мамука и Георгий. Луки не было, он как обычно пропадал в шахматном клубе. Георгий сел так, чтобы наши с ним стулья стояли вплотную. Между нами оставался лишь сантиметр воздуха, который в тот день показался мне слишком неудобным. Георгий получил локтем в бок и отодвинулся.

«Го-о-ол! Невероятная игра сборной СССР!» — неслось из телевизора голосом Николая Озерова. Но его перебивал звуковой фон, пробивавшийся сквозь тонкую щель в чуть приоткрытую дверь.

Из гостиной, где на зелёном сукне бильярдного стола мужчины устроили свою, дворовую олимпиаду, доносились обрывки фраз, стук шаров, тяжёлые вздохи и взрывы смеха.

— Алёша, дружище! – это был густой, как хорошее вино, голос отца Георгия, Сандро Касиашвили. – Ты ж не дрова рубишь! Ты даму в лунку провожаешь! Кием, а не топором!

За ним следовал тихий, сконфуженный смех моего папы, Алёши Фасиешвили, и ехидное хмыканье хозяина дома, Бидзины Чанишвили, отца Луки. Игра продолжалась. Казалось, что в этой комнате решаются судьбы мира. Ну, или по крайней мере, нашей улицы.

Дато, заглянувший посмотреть счет в матче, передразнил отца Георгия: — Ты даму в лунку провожаешь… – А потом, обращаясь ко мне, прошептал: – Слышала? У дяди Сандро «дама» уже который год в «лузу» никак не идёт. Мама говорит, у него глазомер из-за должности испортился. Слишком высоко сидит.

Леван вздохнул и поправил очки: – Бильярд – это чистая геометрия. Угол падения равен углу отражения.

– А у дяди Сандро, – не унимался Дато, – угол падения всегда в соседнюю комнату уходит. В прошлый раз шар чуть Лию, вашу, не сшиб.

Мы засмеялись, понимая, что Дато из-за малолетства не понял намёк мамы. Тогда Георгий цыкнул на него, и тот испарился.

И тут через оба этих мира – и через спортивный пафос из телевизора, и через мужскую баталию за дверью – прорвалась Великая и Единая Сила.

С улицы, через окно «библиотеки», поплыл знакомый, леденящий душу хор.

– Нино-о! Дато-о-о! – пела, заливаясь соловьём, наша мама Нанули. – Если через минуту не вижу вас живыми и голодными, завтра в кино пешком пойдете, без десяти копеек на автобус!

– Георгий, Сандро! – тут же, вторя ей, вступила Марианна Касиашвили. – Я не намерена кричать на всю улицу! Вы меня слышите?

– Леван! – запоздало вступила Нателла Санишвили. – Иди домой и Лию с улицы забери.

Из-за двери в гостиной на секунду воцарилась тишина. Даже мужские споры замерли перед этим ультиматумом. Потом раздался голос Бидзины: – Ну что, мужики? Кажется, наш чемпионат придётся объявить временно приостановленным. Силы матери-природы против нас.

Мы, как ошпаренные, бросились к выходу. Наша дворовая олимпиада всегда заканчивалась так — не по свистку судьи, а по зову матерей.

Но это, как я уже потом поняла, был всего лишь антракт.

Истинное действо, наша дворовая драматургия, началась минут через тридцать. Называлось оно «Большая передача эстафетной палочки», она же «Накорми соседа».

Мама, стоя у плиты и перемешивая в кастрюле лобио, бросила, не оборачиваясь: – Нино, отнеси Чанишвили. Скажи, для мозговой активности. И погляди украдкой – этот их бильярдный стол, он хоть пылью не покрылся, пока они там в шары стучат?

Я понесла. Дядя Бидзина был вдовцом. Все соседки его «подкармливали». При его должности он мог давно жениться, но его останавливало то, что это могло отразиться на Луке.

В гостиной у Чанишвили снова гремели шары и голоса. Бидзина открыл дверь, кий всё ещё был в его руке. – От мамы. Лобио. Для… для мыслительных процессов, – выдавила я. Он улыбнулся, приняв глиняный горшок. – О, передай Нанули огромное спасибо. Пусть заходит кофе пить с соседками. Без этого шумного собрания, – он кивнул в сторону гостиной, откуда донёсся возглас Сандро: «Да я тебе с закрытыми глазами!». Было понятно, что мужчины никуда не ушли.

Потом был Дато, который понёс семье Санишвили аджапсандали, прикрыв тарелку вчерашней газетой «Правда». – Тётя Нателла! Вам… зелёные овощи в томатно-ореховой подливке! От нас! – выдал он, вспомнив, как мама называла это блюдо «при гостях», и тут же получил кружок сыра в ответ.

А потом на пороге нашей кухни возник Георгий. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, со свёртком в фольге, от которого пахло дымом и мужским соглашением. – От мамы… шашлык. Папа сегодня… хорошо «стрелял», – буркнул Георгий, делая вид, что не замечает моего взгляда. «Стрелял» на нашем дворовом сленге означало ровно то же, что и «подстрелил».

– Скажи Сандро спасибо, – сказала мама, принимая свёрток. – И что пора бы ему не только шашлык «стрелять», но и Гиви в институт пристроить. А то парень уже как два года диван боком протирает… – и передала маме Георгия тарелку нашего гоми с Санишвиловским сыром.

Георгий покраснел. Я проводила его до двери, спасая от маминых дальнейших пророчеств. На лестничной клетке он вдруг остановился и сказал быстро, будто признаваясь в чём-то постыдном:

– Знаешь, Нино… Мне иногда кажется, что лучше бы мы все вместе ели. Вот это вот всё. И лобио, и шашлык, и аджапсандали… За одним столом. Надоело каждый раз как курьер по улице бегать из дома в дом.

Я рассмеялась. Представление было слишком абсурдным. – Ты представляешь это? – сказала я. – Все соседи за одним столом? Да они же за вечер всю историю соседства пересудят, три политических системы построят и решат, как надо было играть тот самый промазанный шар в угловую!

– Зато… – упрямо повторил он. – Без этих… передач. И без дурацких намёков. Он имел в виду намёк мамы про Гиви. И, не прощаясь, пошёл домой.

Я осталась стоять у двери. От дома Чанишвили доносился тот же стук шаров и сдержанный, довольный смех Бидзины – должно быть, он снова обыграл всех. Из нашей кухни пахло теперь странной, но на удивление аппетитной смесью.

И я подумала, что Николай Озеров, конечно, великий комментатор. Но вот он бы точно растерялся, если бы ему пришлось озвучивать нашу, дворовую олимпиаду. Где главные соревнования – не в плавании или беге, а в умении жить бок о бок, где победитель не тот, кто забивает шар, а тот, чьё лобио сегодня попросили на добавку. И где самая сложная дисциплина – это вовремя принести соседям еду, не расплескав по дороге ни капли общего, такого хрупкого тепла!

Глава 2

Бабушка из Мерии.

Мы жили в небольшом, вросшем в землю домике на улице Казбеги. Папа говорил: «У меня три комнаты, и все — проходные: из кухни в зал, из зала в головную боль, а из головной боли — снова на работу». Мама добавляла: «Зато высокие потолки. Когда я на Алёшу кричу, эхо возвращается через пять минут, и я успеваю остыть». Летом в нашем доме пахло нагретой черепицей и харчо, зимой — дымом ореховых поленьев и корицей. А в тот вечер в него ворвался, как полновесный гостевой тост, запах посёлка Мерии.

Бабушка приехала так же неожиданно, как всегда – будто ветром из предгорья принесло. Она привезла с собой сумку, полную деревенских чудес: связку копчёного сыра, завёрнутого в виноградные листья, чурчхелу, твёрдую, как камень, и пару вязаных носков с загадочным узором, в котором, если приглядеться, угадывался то ли олень, то ли геометрический цветок. Мне и Ноне она протянула по паре серёжек – самодельных, из бусин и проволоки.

– Носите на здоровье, внученьки. В городе, поди, такое не носят, – сказала она, и в её глазах мелькнула хитрая искорка. – А я вашего брата посмотрю, как он вымахал! Дато скривился: «А мне что?» «Тебе, джигит, – бабушка треснула его по плечу, – терпение. Будешь с бабушкой в одной комнате ночевать. Проверю, не храпишь ли ты так же громко, как твой дед, царство ему небесное. Он, бывало, медведя в берлоге будил».

Ночью наша комната превратилась в филиал Транскавказской железной дороги. С кровати Дато (ныне — «бабушкиной») доносилось степенное, с перекатами, посапывание. С раскладушки Дато — опыты по воспроизведению звука бензопилы. А я лежала и вдыхала этот густой, как хорошее вино, воздух — полынь, сушёная тархуна, копоть походной кочерги и что-то неуловимо древнее, будто запах самой истории.

– Бабуля, — прошептала я, — от тебя пахнет… как будто целой жизнью.

Из темноты донёсся её смех, похожий на перекатывание гальки.

– Детка моя, это не жизнь пахнет. Это нафталин от надежд, ладан от несбывшихся мечт да хозяйственное мыло от реальности. Старость, одним словом.

Нона, которая только делала вид, что спит (чтобы казаться мудрее), не выдержала:

– Нино, хватит нюхать, как щенок. Спросила бы что-нибудь умное.

Я надулась.

– А у меня важный вопрос! Бабуля, как у тебя в таком… плоском животике уместились папа, дядя и две тёти? Они же там, наверное, как сардины в банке!

Дато фыркнул, зажав рот подушкой. Бабушка закатилась тихим, довольным смехом.

– О, внучка! Живот у меня тогда был не плоский, а как спелая тыква — круглый, тугой и на солнце блестел. А дети внутри — как зёрнышки. Толкались, спорили, кто выйдет первым. Папа твой, Алёша, всё норовил ногой в печень упереться — с тех пор у меня с ней проблемы. Работала, золотце. Не в конторе, где мозги киснут, а на земле, где и мозги, и руки, и живот — всё в одном соку.

– Видишь, – снова вступила Нона своим заученным, старшеклассническим тоном, – учила бы биологию получше, знала бы, откуда дети берутся. Ничего фантастического. Этот тон, этот вечный укор «будущего академика» вывел меня из себя. Я решила пустить тяжёлую артиллерию.

– Зато я знаю, что к тебе в общежитие Амиран на «Жигулях» приезжает! Мама тёте Софико говорила, что он тебе как жених потенциальный, а ты с ним как лиса перед виноградником хвостом виляешь!

Тишина в комнате стала такой густой, что в ней, казалось, можно было ножом резать сыр. Потом Нона прошипела, и я мысленно приготовилась к атаке:

– Нино, ты мелкая ядовитая сплетница! Я тебя…

Но договорить ей не дали. Из-за тонкой стены, за которой была комната родителей, раздался рык, от которого, мне показалось, задрожали стаканы на нашем ночном столике.

– КЛЯНУСЬ ВАШИМИ БУДУЩИМИ ДЕТЬМИ! ЕСЛИ Я СЕЙЧАС ЖЕ НЕ УСЛЫШУ ТИШИНЫ – ВЫКИНУ ВАС НА УЛИЦУ! И, сменив гнев на милость, тут же добавил виноватым шёпотом: – Мама, прости, мама. Спокойной ночи.

Мы замерли. Даже Дато затих, притворившись мёртвым. Потом Нона, сквозь зубы:

– Всё, Нино. Ты у меня получишь так, что твои внуки икать будут. Если бы не бабушка…

– Тихо, львята, – раздался спокойный, как горная река, голос бабушки. – Не дёргайте тигра за усы. Ваш отец весь день числа, как овец, по клеточкам пасёт. А овцы, они тупые, разбегаются. Он их ловит, строит, а они – «бе-е-е» и в другую графу. Ему нервы беречь надо. А не слушать, как куры на насесте квохчут.

Но я уже неслась, как поезд с оторвавшимся тормозом.

– Она первая! Она вечно со своим «биология, биология»! А сама с этим Амираном…

Дверь распахнулась с таким грохотом, что, кажется, проснулся весь район. На пороге стоял отец. В одной руке – наш плед, в другой – непреклонная воля.

– Всё, – сказал он ледяным тоном. – На балкон. Обе. Пока не поумнеете. Бабушке спать мешаете.

Мы, как овечки (те самые, из папиного отчёта), побрели на веранду. Отец бросил нам одеяла и захлопнул дверь с таким видом, будто запечатывал гробницу фараона. Мы сидели, прислонившись к банкам с аджикой. Из дома доносился ворчащий монолог бабушки: «Младшая — огонь, не девочка. Таких в старину замуж выдавали — чтоб муж её характер точил, как точильный камень…» И усталый голос отца в ответ: «Мама. Сейчас у них это называется "индивидуальность". Это лечится только институтом. Или замужеством».

Асфальт, с утра до вечера залитый солнцем, плавился, и даже река Бжужа, казалось, текла ленивее обычного. Самое время прятаться в прохладе дома, пить холодный домашний сок и слушать старые истории.

Я прибежала с улицы сразу после обеда, когда солнце стояло в зените и даже цикады притихли. Нона уже была там — сидела на низкой тахте, обложенная подушками, и читала какой-то толстый журнал. В комнате пахло сушёной мятой, старой мебелью и чем-то ещё, неуловимым, что я всегда называла про себя «бабушкиным духом» — смесью кофе, ладана и яблочной пастилы.

— Явилась, непоседа, — бабушка подняла глаза от вязания. Маленькая, сухонькая, с удивительно живыми глазами, она, казалось, видела всё насквозь — и мысли, и тайны, и даже то, что случится завтра. — Садись, обедать будешь?

— Я поела, бабушка, — я чмокнула её в морщинистую щёку и плюхнулась рядом с Ноной. — Скучно. Жарко. Ничего не хочется.

— Ах, скучно? — бабушка отложила вязание и хитро прищурилась. — Ну тогда давайте-ка я вам погадаю. На кофейной гуще. Давно не гадала, а руки чешутся.

Нона отложила журнал, я обрадовалась. Гадать бабушка была мастерица — вся улица ходила к ней за советом, когда она приезжала, хотя сама она отмахивалась: «Не гадалка я, просто вижу немного».

— Турку давай, — скомандовала бабушка, и я метнулась на кухню.

Через полчаса, когда кофе был выпит, а чашки перевёрнуты на блюдца, чтобы гуща стекла по стенкам, бабушка взяла первую — Нонину.

Она долго всматривалась в причудливые разводы, поворачивала чашку так и этак, и лицо её становилось всё серьёзнее.

— Ну, бабушка? — не выдержала Нона. — Что там? Провалю сессию?

— Сессия твоя будет как надо, — медленно заговорила бабушка. — Ты у меня умница, всё сдашь. А вот дальше... встретишь человека. Но здесь, из наших. Высокий, светлый, руки добрые. Он тебе судьбу переменит.

Нона фыркнула: — Бабушка, мне учиться надо, а не женихов искать. Да еще махарадзевских.

— А кто говорит про жениха? — бабушка подняла бровь. — Я говорю про человека. Может, друг. Может, учитель. Может, просто прохожий, который слово нужное скажет. Ты смотри не пропусти. Она перевернула чашку ещё раз и добавила тише: — И ещё... осторожней будь на новый год. Влюбишься.

— Влюблюсь? — насторожилась Нона. — Ты, бабушка, как скажешь.

Нона и я переглянулись. Бабушкины предсказания всегда сбывались, но никогда — прямо. Их нужно было разгадывать, как сложный ребус.

— Теперь ты, — бабушка взяла мою чашку.

Я замерла. Сердце забилось чаще. Я ждала чего-то важного — про любовь, про счастье, про то, что все гадания сулят молоденьким девушкам.

Бабушка смотрела долго. Очень долго. Потом подняла глаза на меня, и в них мелькнуло что-то странное — смесь удивления и тревоги.

— Странное дело, — пробормотала она. — Две дороги у тебя, Нино. И две не твои.

— Как это? — не поняла я.

— А вот так. Стоишь ты на перекрёстке. Направо пойдёшь — одно счастье найдёшь. Налево — другое. А выбрать надо. И не ошибись, потому что назад дороги не будет.

— А кто там, на этих дорогах? — подала голос я. — Люди?

— Люди, — кивнула бабушка. — Двое их. Совсем разные. Один — как огонь, яркий, горячий, обжечься можно. Другой — как вода, тихий, глубокий, утонуть можно. И двоих тебе жалко будет. И себя жалко.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Огонь и вода. Георгий и Леван. Так просто, так понятно. И так страшно.

— А третий? — вдруг вырвалось у меня.

Бабушка удивлённо вскинула брови: — Третий? А кто третий?

— Ну... — я смешалась. — Мало ли. Вдруг третий есть?

Бабушка снова вгляделась в чашку, повертела её, даже понюхала, будто там мог спрятаться ответ. — Нет, — сказала она наконец. — Третьего не вижу. Только двое. А ты что, кого-то третьего ждёшь?

— Нет, — быстро ответила я. — Просто спросила.

Но Нона, старшая, всё поняла. Она внимательно посмотрела на меня и ничего не сказала. Только отложила этот разговор в памяти — на всякий случай.

Бабушка тем временем перевернула чашку вверх дном и задумчиво погладила её край. — Ещё вижу, Нино, что много тебе дано. Сердце у тебя большое, на всех хватит. А вот выберешь ли? Это самое трудное — выбрать. Потому что, выбирая одно, ты теряешь другое навсегда.

— А если не выбирать? — тихо спросила я.

— Нельзя, — отрезала бабушка. — Жизнь выберет за тебя, да так, что сама не рада будешь. Лучше уж самой. Она вздохнула и отставила чашку. — А вообще, внученьки, не берите в голову. Всё это — жизнь. А гадание... что гадание? Это как карта. Карта — не дорога, по ней только смотреть.

— А ты будешь с нами? — спросила Нона. — Советовать будешь?

— А я всегда с вами, — просто сказала бабушка. — В сердце. В голове. В ваших снах. Даже когда меня не станет, я всё равно рядом буду. Помните это.

У меня вдруг подкатил комок к горлу. Я обняла бабушку, уткнулась носом в её мягкое плечо. — Бабушка, не говори так. Ты ещё сто лет проживёшь.

— Сто не сто, а сколько отмерено, столько и проживу, — бабушка погладила меня по голове. — А ты запомни сегодняшний день. И чашку эту запомни. Может, когда-нибудь пригодится.

Мы ещё долго сидели в прохладной комнате, пили чай с мятой, слушали бабушкины истории про молодость, про войну, про любовь. А вечером, когда солнце село и жара спала, мы с Ноной пошли встречать отца.

— Ты чего притихла? — спросила Нона по дороге. — Думаю. — О чём? — О выборе. Страшно ошибиться. — Ошибаться не страшно, — сказала Нона. — Страшно не попробовать. Бабушка права — живи, пока молодая. А выбор... он сам придёт. Когда надо будет.

Я кивнула, но на душе остался странный осадок. Огонь и вода. Георгий и Леван. А третий? Откуда взялся этот третий в моей голове? И почему при мысли о нём сердце замирает так же сильно, как при взгляде на тех двоих?

Ответа не было. Только тёплый июльский вечер, стрекот цикад и дорога домой, усыпанная звёздами.

Утром бабушка, уезжая, обняла меня и сунула в карман денежку. «Держи, солнышко. Купите что-нибудь для души».

– Приезжайте в Мерию, – сказала она, глядя на нас с Ноной. – У нас воздух не ваш, пыльный. У нас воздух — как первый глоток чачи: сначала душит, потом греет, а потом хочется петь. И места — хоть пой, хоть деритесь. Соседи только из-за забора советы давать будут, а не по телефону сплетничать.

Она бросила взгляд на Нону, и глаза её блеснули озорно.

– И Амиранов у нас нет. Одни пастухи да трактористы. С «Жигулями» только председатель колхоза.

Нона покраснела так, что её можно было использовать вместо светофора. Потом мы рассмеялись, и вся вчерашняя война утонула в этом смехе. Мы пообещали. Но было не суждено.

Когда такси «Волга», кашляя чёрным дымом, скрылось, я вдохнула. Воздух снова был наш, пропитанный бензином и запахом горячего асфальта. Но ещё целый день от моей кофточки, от подушки тянуло этим горьковато-сладким шлейфом — запахом старости, которая на самом деле пахнет юностью, только очень, очень давно прожитой.

Глава 3

Как дельфин спасал «Зоркий»

Премия за сбор чая в школьной бригаде оказалась не просто грамотой, а билетом в мир роскоши и морского бриза — поездкой в Батуми! В наш сонный Махарадзе это ворвалось, как ураган. Мои подруги, Нина и Нана, начали готовиться, как к выходу на сцену Большого театра.

– Нино, ты что будешь надевать? – спрашивала Нина, примеряя третье платье подряд. – У меня вот это – мама из Тбилиси привезла, тут вставки кружевные...

– А у меня, – важничала Нана, – юбка-солнце, восемь клиньев! Когда кружусь, мальчики как подсолнухи за мной головы поворачивают!

А у меня в гардеробе было два варианта: джинсы Ноны, потертые на коленях, как лицо старого осла, и юбка, из которой я за год выросла так, что она стала напоминать пояс от сумки.

– Пап, – начала я атаку, застав отца за починкой забора. – В Батуми же море. Там дует. В юбке я улечу, как воздушный шар. А джинсы – это модно. И практично.

Алёша Фасиешвили, не отрываясь от гвоздя, который он забивал с сосредоточенностью нейрохирурга, проворчал:

– Джинсы, говоришь? Знаешь, сколько работать нужно, чтобы купить эти штаны? Целый месяц голодать, чтоб ты в Батуми «практично» выглядела.

Мама, Нанули, проходя мимо с тазом белья, бросила:

– Алёша, не пугай ребёнка трудностями. Она же не в колхоз едет, а в Батуми. Там дельфины, они, может, джинсы в жизни не видели. Пусть хоть раз посмотрят.

Поражение было явным. Но… мой взор упал на дом Чанишвили. А точнее — на гардероб Луки. Проникнуть туда было проще, чем в сейф: все двери в их доме были открыты, потому что воровать у прокурора Бидзины было равносильно самоубийству, а у его сына — просто не пришло ещё никому в голову.

В комнате Луки царил порядок, сравнимый разве что с лабораторией. Джинсы висели так ровно, будто их выверили по лазерному уровню. Я нарядилась и замерла у зеркала. Отражение было поразительным: я выглядела как героиня не из нашего двора, а из передачи «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады».