Пять домов на улице Казбеги

— Спасибо, Нателла, ты как всегда вовремя, — устало улыбнулся Бидзина, принимая свёрток. — Без тебя мы бы тут, наверное, с голоду умерли.

Но Лука уже крепко спал. Ему снился странный, тихий сон: он шёл по горной тропе, а рядом с ним шла девушка. Её лица он не видел, но чувствовал необыкновенную лёгкость и покой. Они не разговаривали. Просто шли.

Вечером автобусом из Тбилиси приехала Нона. За семейным ужином царила тёплая, немного торжественная атмосфера.

— Марго из нашей группы передаёт вам всем привет, — рассказывала Нона, разламывая лаваш. — А профессор Чиковани спрашивал про отца. Говорит: «Как там наш лучший бухгалтер?» — Она улыбнулась отцу, и тот расправил плечи.

— Вот видишь, Нино, — обратился Алёша к младшей дочери, — учись у сестры. Чтоб и про тебя профессора вспоминали.

Я промолчала, лишь сильнее наклонилась над тарелкой. В этот момент в дверь постучали. На пороге стоял Леван.

— Извините, что беспокою за ужином, — вежливо сказал он. — Нино, можешь одолжить пару тетрадей? Моя младшая сестра, можно сказать, уничтожила весь запас рисунками.

Я вспыхнула и стрелой метнулась в комнату — не столько за тетрадью, сколько к зеркалу. В гостиной Нона предложила Левану кофе.

— Как дела в школе, Леван? — спросила она, наливая чашку.

— Всё в порядке, спасибо. Справляемся, — ответил он, но его вопросы были не о школе. — А как Тбилиси? Учиться интересно? Когда снова приедете?

Нона, немного удивлённая таким вниманием, отвечала общими фразами. Леван слушал внимательно, кивал, но взгляд его был каким-то отстранённым, будто он ждал другого разговора. Вернувшись с тетрадями, я застала эту мирную беседу. Леван взял тетради, поблагодарил и, попрощавшись, быстро ушёл. Я осталась стоять посреди комнаты в лёгком недоумении. Я ждала чего-то другого — намёка, взгляда, задержки. А получила лишь деловую сделку.

И чего это я его постоянно вижу, когда приезжаю? - поинтересовалась Нона.- Вечно у тебя что-то клянчит.

В школе на следующий день подруги сразу окружили меня, как пчёлы мёд.

— Ну? — в один голос выдохнули Нана и Нина, загораживая мне путь к раздевалке. — Детали! Нам нужны все детали!

Я сделала таинственное лицо, будто хранила государственную тайну.

— Тетрадь взял и ушёл. Пока — всё.

— И всё?! — Нина всплеснула руками. — После такого намёка в саду? После всей этой кепки с черешней? Он должен был на колени встать!

— Не торопи события, — с мудрым видом ответила я, хотя внутри всё ёкало от нетерпения. — Чувствую, скоро всё прояснится. Он не такой, чтобы бросаться словами. Он сначала всё в голове сто раз продумает.

— Ладно, с Леваном понятно, он твой, — махнула рукой Нана, и её глаза вдруг заблестели с новым интересом. — А почему вы с Лукой никогда не… ну, не дружите? Вы же почти всё время вместе, он тебе доверяет.

— Что? — я оторвалась от тетради и смотрела на подруг, как на инопланетян. — С Лукой? Да вы с ума сошли? Мы просто друзья. С самого детства. Как брат и сестра.

А что Леван не сестра? – улыбнулись девочки. — Иногда из этого что-то большее получается, — не унималась Нина, мечтательно подперев щеку рукой. — Особенно когда «брат» — гений, на которого вся Грузия смотрит.

— Да бросьте вы, — отмахнулась я, но внутри меня покоробило от этой мысли. Представить Луку в роли «поклонника» было так же нелепо, как представить его танцующим лезгинку на школьной дискотеке. — Мы с ним о разном говорим. Я ему — про кино и моду, а он мне — про эндшпили и варианты. Это дружба, а не роман.

— Хм… — Нана переглянулась с Ниной, и та едва заметно кивнула. — Если это просто дружба… и ничего больше…

— То? — насторожилась я.

— То ты не будешь против нас с ним познакомить! — выпалила Нина, и глаза её заблестели азартом. — Ну, чисто формально. Как подружек. Может, он как раз ищет ту, с кем можно поговорить не только о шахматах.

— А мы готовы! — тут же подхватила Нана. — Мы и про эндшпили послушать можем, если очень надо. Главное — представь нас как-нибудь… непринуждённо.

Я замерла, пойманная врасплох. Отмахнуться от их интереса к Левану было легко — он был моей условной территорией. Но Лука… Лука был как нейтральная земля, общественное достояние. И мысль о том, чтобы привести к нему подруг, внезапно показалась странно… неприятной.

— Я… я не знаю, — пробормотала я, глядя в сторону. — Он сейчас только с турнира, усталый, занятой…

— О, идеально! — воскликнула Нина. — Уставшему гению как раз нужно приятное женское общество, чтобы отвлечься! Ну, Нино, пожалуйста! Сведи нас как-нибудь, когда он во дворе будет. Случайно. Мы мило поздороваемся и всё.

Я чувствовала, как меня загоняют в угол. Отказ сейчас будет выглядеть как ревность или странная скрытность.

— Ладно, — сдавленно выдохнула я. — Как-нибудь… сведу. Но не обещаю, что он вообще слова скажет. Может, просто кивнёт и уйдёт.

— И на том спасибо! — обрадовались подруги, и было видно, что они уже строят планы, какое платье надеть для «случайной» встречи.

А я, глядя на их воодушевлённые лица, впервые задумалась: а что, если Лука и правда кому-то понравится? Кто-то другой будет приходить к нему в «библиотеку», смотреть его шахматные книги, смеяться над его редкими шутками… Мысль была новой, колючей и совершенно неожиданной.

Вечер. В доме Фасиешвили царила привычная предужинная суета. Пахло жареным луком, аджикой и свежим лавашом. Я раскладывала на столе тарелки, стараясь поставить каждую идеально ровно, как учила мать.

Дверь негромко скрипнула. На пороге стоял Лука, в руках — пакет.

— Добрый вечер, — кивнул он, обращаясь ко всем, но его взгляд на секунду задержался на мне. — Принёс... тебе бананы. — Он протянул кулёк мне, будто вручая дипломатическую почту.

— О, спасибо! — обрадовалась я, тут же открыв пакет. — Я их обожаю! Проходи.

— Знаю, — просто сказал Лука и, сняв куртку, пристроился в углу дивана.

Его, конечно, посадили за стол и накормили. Нанули то и дело подкладывала ему самые лучшие куски, приговаривая:

— Кушай, Лука, растешь ведь. Умный такой, воспитанный... Вот бы мне такого зятя.

Я повернулась к Луке, который методично и безэмоционально уничтожал порцию сациви.

— Ты слышишь, Лука? Ешь больше, вырастай большой-большой, и мы поженимся. А если я тебе не понравлюсь, — я игриво подмигнула, — у меня есть две подружки. Одна мечтает о романтике, другая — о гениях. Могу познакомить.

Лука перестал жевать. Он медленно поднял на меня глаза и улыбнулся. В них не было ни смущения, ни обиды — только привычная, глубокая сосредоточенность, будто он просчитывал сложный вариант в уме. Он ничего не ответил, лишь снова опустил взгляд на тарелку и продолжил есть.

Проводить его вышла, как обычно, я. Мы молча спустились по ступенькам крыльца и остановились у калитки. Вечер был тихим, пахло сырой землёй и дымком из печных труб.

— Спасибо за ужин, — сказал Лука, уже надевая куртку.

— Не за что. Спасибо за бананы.

Он кивнул, повернулся, чтобы уйти, и вдруг остановился и обернулся, спросил ровным, лишённым всяких интонаций голосом, словно констатировал факт:

— Пойдём в кино. Вдвоём или можешь взять подружек.

Я замерла. Сначала мне показалось, что я ослышалась. Потом мозг медленно, с трудом переработал информацию. Лука. Кино. Вдвоём или можешь взять подружек.

— Что? — выдавила я, не веря своим ушам.

Его лицо в сумерках было невозмутимым, но в глазах, пристально смотрящих на меня, дрогнула какая-то искорка — не то вызова, не то редкой, тщательно скрываемой неуверенности.

— Я сказал: пойдём в кино. После Тбилиси. Если, конечно, твои подружки не заняли всё твоё время.

И, не дожидаясь ответа, развернулся и пошёл прочь, растворившись в сгущающихся сумерках. Я замерла у калитки, но теперь моё оцепенение было иного рода. Хаос в голове сменился ясным, холодным осознанием.

«После Тбилиси», — сказал он. Значит, у меня есть время. Время подумать, какой вариант выбрать. Или, может быть, придумать свой, третий.

Я медленно пошла к дому. На губах играла уже не растерянная, а заинтересованная, чуть хитрая улыбка. Он не просто пригласил меня в кино. Он предложил мне партию. И впервые в жизни мне стало очень, очень не хочется проигрывать. А как же Леван?

Глава 12

Ожидание

Вечером в комнате Луки, как и договаривались, собрались все. Бидзина повёз сына на первый матч шахматного турнира в Тбилиси, и дом опустел, создав идеальные условия для традиционных посиделок. Ребята устроились перед телевизором, предварительно совершив стратегический набег на холодильник и кухонные шкафы. Бидзина, зная привычки друзей сына, всегда оставлял для них что-нибудь вкусное. На этот раз это было мороженое «Пломбир» в вафельных стаканчиках и целая тарелка хурмы с виноградом.

Я прибежала последней, запыхавшаяся, когда парни уже вовсю уплетали угощение. В руках у Мамуки было сразу два стаканчика.

— Эй! Вы что, дикари? Даже не дождались хозяйку! — возмутилась я, скидывая куртку.

Георгий, не отрываясь от винограда, буркнул:

— Хозяйка — это тот, кто дома живёт. А ты — опоздавшая особа. Надо было не юбку перед зеркалом мерить, а ноги в руки брать.

— Я не юбку мерила, я маме помогала! А вы могли бы и предупредить, что начинаете без стола и без правил!

— Правила простые: кто первый пришёл, тот и пломбир съел, — флегматично заметил Мамука, слизывая мороженое с ладони.

— У нашей Нино сегодня явно дурное настроение, — вздохнул он, — и, как опытный диагност, скажу: причина — голод. Голод — не тётка, а злая мачеха с ледяными руками.

Тут же вмешался Леван, отодвинув свою нетронутую порцию мороженого:

— Нино, здесь есть. Или я могу сбегать к нам домой. У нас остался сегодняшний хачапури, ещё тёплый.

Я сразу сдалась, и по моему лицу пробежала улыбка.

— Спасибо, Леван, не надо, — я уселась рядом и взяла предложенный стаканчик. — Мне и этого хватит.

Георгий, услышав мой смягчившийся тон, лишь хмыкнул в сторону окна:

— Ну вот, нашёлся принц на белом коне. С хачапури.

Разговор плавно перешёл на Луку. Все понимали, что турнир будет сложным.

— Представляю, какой там накал страстей, — начал фантазировать Мамука, развалившись на диване. — Тишина, только часы тикают, взгляды, как шпаги… А я вот как-то в парке в Тбилиси умудрился обыграть одного деда! Сидит такой, с седыми бровями, доска каменная, фигуры чуть ли не древнее его… И, представляете, поставил я ему детский мат на восьмом ходу! Он потом всем рассказывал, что в молодости кандидатом в мастера был!

— Мамука, — мягко, но твёрдо перебил его Леван, поправляя очки. — Ты прекрасный рассказчик. Но есть объективные данные. Рейтинг Луки — 2250. У того деда из парка, даже если он не выдумал свою кандидатскую, сейчас в лучшем случае 1600. А на этом турнире средний рейтинг участников — 2350. Шахматы — это математика. И мы, собравшиеся здесь, в этой математике даже не переменные. Мы, в лучшем случае, — сноска под чертой.

Мамука приоткрыл рот, чтобы возразить, но, встретив спокойный, непробиваемо-логичный взгляд Левана, только развёл руками и засмеялся:

— Ладно, ладно, профессор! Признаю! Но анекдот-то был хороший!

Фильм, который мы смотрели, подходил к концу. Герой на экране, под бой курантов и падающий снег, признавался в любви. Всё было снято нарочито красиво и романтично.

— Фу, наигранно, — скривился Георгий.

— А по-моему, здорово, — мечтательно сказала я. — Такой момент…

— Момент высчитанный, — бросил Георгий. — Как шахматная комбинация. Настоящие чувства так не выглядят.

И в этот самый момент раздался телефонный звонок. Все вздрогнули, будто их током ударило. Мамука сорвался с места и в два прыжка оказался у аппарата.

— Да? Дядя Бидзина?.. Да?! — его лицо, сначала напряжённое, озарила широкая, безумная улыбка. Он, не отрывая трубки ото рта, развернулся к замершей комнате и заорал: — Первый матч наш! Лука победил!

В комнате взорвалось. «Ура!», «Я же говорил!», «Давай!» — кричали все разом.

— Дядя Бидзина, вы гений! — кричал в трубку Мамука. — Передай Луке, что мы тут за него воздух выпили весь!

Бидзина, довольный, спросил на другом конце провода:

— Ребята, а еды хватило?

— За глаза! — хором ответили ему, и, пожелав всем спокойной ночи, он положил трубку.

Следующие дни прошли в тревожном и сладком ожидании. Каждый вечер друзья собирались в комнате Луки, будто дежурили на связи.

— Интересно, что сегодня Бидзина нам оставил? — каждый раз, как ритуал, спрашивала я, заглядывая в холодильник.

— Он что, волшебник? — удивлялся Мамука, разворачивая свёрток со свежей чурчхелой. — Утром уезжает с Лукой, вечером возвращается — а у нас всегда полный стол. Он же на телепорте работает!

— Не на телепорте, — невозмутимо объяснял Леван. — Он просто оставил деньги моей маме, и она нам каждый день в холодильник подарки ставит.

В комнате осталась только я, чтобы привести всё в порядок, и Леван, который молча взял тряпку и начал вытирать стол.

— Спасибо, — тихо сказала я. — Не обязательно было оставаться.

— Пустяки, — так же тихо ответил Леван. — Одной скучно убираться.

Когда мы вышли на улицу, было уже поздно и непривычно тихо. Шли молча, и это молчание было комфортным. Фонарь отбрасывал наши длинные, плывущие тени.

Но вдруг Леван остановился.

— Нино…

Я обернулась. Его лицо в полумраке было серьёзным.

— Да?

— Знаешь, мне нравится одна девушка. Но я уже два года боюсь ей признаться.

Я замерла, сердце неожиданно ёкнуло и начало биться чаще. Он сейчас скажет. Скажет, что это я.

Он помолчал, смотря куда-то мимо меня, на тёмные кроны спящих деревьев.

— Я… я очень стесняюсь ей об этом сказать. Не знаю, как. Боюсь, что всё испорчу.

Прошла ещё одна пауза, звонкая от ночной тишины. Я собралась с мыслями, смешав в голове образы из только что просмотренного фильма, его смущённое лицо и странную пустоту, которая вдруг возникла внутри вместо ожидаемой радости.

— Признайся ей… — начала я и запнулась. — Признайся ей на Новый год. Как в кино… Тогда, может, и не так страшно будет.

Леван посмотрел на меня, и в темноте я не разглядела выражения его глаз. Он только медленно кивнул, будто обдумывая дельный совет.

— На Новый год… — повторил он. — Спасибо. Спокойной ночи, Нино.

— Спокойной ночи, Леван.

Мы даже не заметили Георгия, который стоял на улице и слышал весь разговор.

Глава 13

Каникулы

Ноябрьские каникулы наступали не спеша, окрашивая улицу Казбеги в коричневые, тёмные тона. К началу ноября грузинская осень сбрасывала последнее яркое убранство. С гор уже сползали колючие, молочные туманы, и целыми днями небо висело низко, набрякшее влагой, готовое разразиться то мелким, нудным дождём, то колючей моросью, которую местные называли «иголками». Воздух пропитался запахом влажной земли, тления листьев и далёкого древесного дыма из печных труб. По утрам лужи у крылечек прихватывало хрупким, грязноватым ледком, а редкое солнце, если и показывалось, было бледным и холодным, не греющим, а лишь подсвечивающим сырую мглу. В такие дни улица будто впадала в спячку, съёживалась, и единственным тёплым пятном в промозглой серости становился свет в окнах да густой, духовитый запах жареных каштанов или харчо, доносившийся из открытых дверей.

И в эту серую, замкнутую промозглость ворвалась новость, яркая, как вспышка магния: тётушка из Тбилиси звала меня в гости. На целых пять дней!

Я ещё никогда не ездила так надолго в гости. Сборы превратились в грандиозное, радостно-хаотичное действо. Я перетряхивала весь свой гардероб, примеряла и отвергала платья, складывала и перекладывала вещи в чемодан с облупившимся покрытием — мамин, парадный.

— Может, это взять? А вдруг пригодится? — приставала я к матери, которая, умудрённая опытом, снисходительно давала советы. В чемодане оказывались и ненужные ленты, и любимая книжка, и целых три пары носков на один день — «на всякий случай». Моё возбуждение было таким заразительным, что даже отец ворчал, что «в Тбилиси не на Северный полюс едешь», а Нанули тайком положила мне в косметичку новую, ещё не распакованную помаду.

Вся улица, казалось, разъезжалась в разные стороны. Лука уже был в Тбилиси — на взрослом, серьёзном чемпионате Грузии, который проходил в роскошном Дворце шахмат. Отцу по телефону он сухо сообщал о расписании туров, но я, выпросив информацию у Бидзины, хотела посетить один из его матчей. Георгий с братом уехал в деревню, к родне, помогать убирать поздний урожай цитрусовых. Мамука пропадал в школе, репетируя номера для новогоднего концерта. После уроков из актового зала доносились обрывки музыки и его громкий, командный голос. Остался лишь Леван. Он мрачно готовился к экзаменам, строча в тетрадях какие-то сложные формулы — он твёрдо решил стать врачом и теперь, стиснув зубы, штурмовал эту свою высоту.

И вот чемодан был собран. Последний вечер я провела в своей комнате, уже странно пустой без привычного хаоса. Возбуждение поутихло, сменившись лёгкой, щемящей тревогой. Я смотрела на огни в окнах соседних домов: тёмные окна Чанишвили, где горел лишь ночник в комнате Бидзины; тёмные окна Касиашвили; светящееся окно Санишвили, за которым, наверное, сидел над учебниками Леван. Впервые мой маленький, тесный, такой привычный мир распадался. Каждый отправился в свою отдельную вселенную: к победам, к труду, к мечте, к неизвестности.

Я погладила ладонью крышку чемодана. Завтра — Тбилиси. Шумный, огромный, манящий. Новые впечатления, тётушкины пироги, может, даже поход в настоящий столичный кинотеатр. И где-то там, среди чужих улиц и дворцов, был Лука, который предложил мне «кино после Тбилиси». Фраза обрела новый, звенящий смысл. Всё, что было «до», — детство, игры, несерьёзные ухаживания — заканчивалось. А что будет «после» — начиналось вот сейчас, с этого чемодана, с этой тихой, предотъездной тоски по дому, в котором почему-то уже стало немного тесно.

Тётушка жила в самом сердце старого Тбилиси, в одном из тех ветхих, но невероятно живописных домов с резными балконами, что вились ручейками по Тбилиси или цеплялись за крутой склон над Курой. Я приехала на автобусе, и меня на остановке встречали сияющая тётя и невозмутимая, как всегда, Нона. Они отвезли чемодан домой, накормили меня досыта тётушкиной едой, попили кофе, а потом Нона предложила:

— Пошли ко мне в общежитие. Поможешь собрать вещи, а то я сегодня уезжаю на каникулы. И проводишь меня на автобус.

Дорога до общежития показалась мне долгой и увлекательной — мимо больших красивых зданий, шумных проспектов, витрин магазинов. Я всё выглядывала из окна автобуса, пытаясь запомнить этот бурлящий, так непохожий на Махарадзе мир, в котором моя сестра была своей.

Само общежитие оказалось скучным бетонным коробом. Мы поднялись на второй этаж по лестнице, пахнущей дезинфекцией и порошком. Нона открыла ключом дверь с потёртым номером.

— Заходи, — сказала она просто.

Я переступила порог и …обомлела.

Это была не комната, а скорее клетушка. Две узкие кровати, покрытые покрывалами. Два стула у маленького столика. Один платяной шкаф. Но больше всего меня поразили стены. Они были густо, до самого потолка, завешаны какими-то схемами, таблицами, конспектами на листах ватмана, исписанных мелким почерком Ноны. На подоконнике, подступая к стеклу, громоздились стопки книг — учебники, справочники, потрёпанные томики. Над крошечной раковиной висела проволочная этажерка для посуды. Не было здесь ни запаха духов, ни намёка на тот роскошный «столичный» быт, который я так красочно себе представляла.

— Ты… ты спишь здесь? — выдохнула я, и голос мой внезапно задрожал. Глаза сразу наполнились слезами. Это было не удивление. Это было потрясение, стыд и боль.

Нона, складывая одежду в сумку, обернулась и с удивлением посмотрела на меня.

— Конечно. Это моя комната. Нино, что случилось?

Но я уже не слышала. Меня прорвало. Горькое, сдавленное рыдание вырвалось наружу, и я, завыв, уткнулась лицом в плечо сестры. Мне было ужасно, невыносимо стыдно. Перед моим внутренним взором проносились все мои глупые, жестокие слова: «как сыр в масле катаешься», «государство кормит и поит», «живёшь как принцесса». Действительность оказалась намного прозаичнее. А Нона жила вот в этом. В этих четырёх стенах, заваленных учебниками.

— Прости… прости меня… я не знала… я дура… — выговаривала я сквозь рыдания, вцепившись в сестру.

Нона на мгновение застыла, а потом её строгое, обычно сдержанное лицо смягчилось. Она поняла. Поняла весь ужас и прозрение младшей сестры. Медленно, крепко обняла меня.

— Тише, тише… Ничего страшного… — шептала она, гладя меня по волосам, и её собственный голос предательски дрогнул. В её глазах тоже блеснули слёзы — не от обиды, а от неожиданного, долгожданного понимания, прорвавшегося сквозь стену детских обид и ревности.

Мы стояли так посреди комнаты, в лучах тусклого ноябрьского света из окна, две девочки из одного дома на улице Казбеги, крепко обнявшись, как давно не обнимались. И обе в тот день, через слёзы и стыд, увидели друг друга по-новому. Не как соперниц за родительское внимание или за звание «лучшей», а как двух людей на одной трудной дороге, только входящих во взрослую жизнь с разными, но одинаково тяжёлыми ношами.

Автобус с Ноной скрылся за поворотом, накрытый сизым ноябрьским сумраком. Я ещё какое-то время стояла на опустевшей площадке автовокзала, кутая нос в шерстяной шарф. В ушах всё ещё стоял гул моторов и прощальный гудок, а на щеках подсыхали следы слёз — смешанных, горьких и очищающих.

Я медленно пошла к остановке, откуда трамвай уходил в сторону старого города. Садясь в пустой, ярко освещённый вагон, я почувствовала себя не гостьей, а почти что жительницей — уставшей, немного потерянной, но знающей маршрут. Трамвай, позванивая, пополз по рельсам, увозя меня из мира широких, безликих проспектов с торжественными сталинками в совсем иную реальность.

За окном плыл, меняясь, вечерний Тбилиси. Сперва — знакомые по дороге с вокзала коробки магазинов и кинотеатров, потом — более тесные кварталы, где на первых этажах мелькали светлые витрины булочных, мастерских, парикмахерских. Фасады домов становились ниже, темнее, облупленнее. Сквозь стёкла были видны кусочки чужой жизни: женщина, поливающая цветок на балконе; мужчина, читающий газету под абажуром; синий экран телевизора в глубине комнаты. И я, глядя на эти уютные, отделённые от меня световыми квадратами окон миры, думала о Нониной комнате. О том, что за каждым таким окном может скрываться своя «раковина и одна чашка». Своя тихая, непарадная правда.

Трамвай, скрежеща, свернул на мост через Куру. На секунду открылась панорама: чёрная, усыпанная огнями вода, освещённые фасады на скалах, тёмные очертания крепости Нарикала. Потом он нырнул в лабиринт узких улочек старого города.

Здесь я вышла. Я шла вверх по крутой, извилистой Сололаки, мимо приземистых, сложенных из тёсаного туфа домов с резными, потемневшими от времени деревянными балконами, которые, казалось, нависали прямо над тротуаром. Где-то за стенами слышался смех, звон посуды, обрывки музыки. Здесь жизнь била ключом, плотная, домашняя, не скрытая, а выставленная напоказ в этих открытых настежь, несмотря на холод, дверях мастерских и крошечных лавчонок. Старый город в ноябрьский вечер не был мёртвым. Он был сосредоточенно жив — тёплым светом из окон, паром от самоваров, голосами, звучавшими из-за стен так близко, будто я шла сквозь чьи-то комнаты.

И в этом гуле, в этих запахах, в этом уверенном движении вверх по тёмной улочке к огоньку в окне тётушкиного дома ко мне наконец пришло странное, взрослое спокойствие. Грусть никуда не делась, но к ней добавилась какая-то твёрдая частичка. Я видела теперь не сказочный Тбилиси, а настоящий. Город, который может быть и холодным бетонным коробом общежития, и тёплой, дышащей историей улочкой. Город, где можно быть одновременно и очень одинокой, и частью этого огромного, шумного организма. И я поняла, что за все эти годы видела не сестру, а лишь её тень — отражённую в родительской гордости и в собственной ревности. Настоящая Нона жила здесь, среди этих книг и конспектов, и её королевство измерялось не площадью комнаты, а силой воли. И это королевство оказалось и беднее, и несравненно величественнее, чем всё, что могло придумать детское воображение. Стыд сгорал, оставляя после себя новое, хрупкое и очень важное чувство — уважение к сестре.

Глава 14

Тётушкины смотрины, или Шахматный турнир

Тётушка Тасия была очарована мной. Мы сидели на балконе и пили кофе.

— Ну как же ты у мамы уродилась такая? — восхищённо прищёлкивала языком Тасия. — И глазки, и ручки золотые, и в разговоре умна! Наша кровь!

Племянница нравилась ей во всём. Пока я провожала Нону, тётушка обзвонила пол-Тбилиси.

— Ладо, ты только представь! — тараторила она в трубку одной из своих подруг. — Цветочек, а не девушка! И учится прекрасно, и скромная, и красавица… Да, да, обязательно познакомлю! Заходите завтра на кофе.