Пять домов на улице Казбеги

– А кто сказал, что внутри должно быть что-то одно? – неожиданно для себя парировала я. – Может, у кого-то внутри тихий ум, как у Луки. А у кого-то – вот такой вечный праздничный салют. И то, и другое – правда.

Георгий удивлённо посмотрел на меня и ничего не ответил.

Мы все тут как-то старались быть взрослыми. Лука – своим умом и уединением, Георгий – своей серьёзностью. Я – своими выводами о жизни и смерти. А Мамука… Он был взрослым в одном-единственном: в умении не бояться выглядеть дураком. В готовности громко споткнуться, громко сесть в лужу и громко же рассказать об этом, чтобы все вокруг смеялись. И в этом был свой, особенный вид смелости. Не та, что держится на упрямом молчании, как у отца. А та, что выплёскивается наружу, как шампанское, – щиплет, бьёт в нос, но хоть мгновенно поднимает настроение.

Глава 6

Кофе, лобио и вечное ворчание

Воскресенье было в самом разгаре — то ленивое, тягучее время дня, когда уже и накупался, и наелся арбуза, и начинаешь маяться от безделья. Воздух дрожал над рекой, пахло нагретой галькой и тиной, и даже цикады, казалось, дремали в кустах.

— Эй, казбеги! Выходите!

Голос парней с соседней улицы прозвучал как сигнал тревоги. На тропинке, ведущей к речке Бжужа, стояла ватага парней из Макванети — шумные, задиристые, вечно ищущие приключений.

Георгий, сидевший на крыльце с бутылкой лимонада, мгновенно подобрался. — Леван! Мамука! Лука! — крикнул он в сторону домов. — Макванетские на футбол зовут!

Леван появился через минуту, спокойный и сосредоточенный, как перед контрольной. Мамука выскочил в трусах и майке, на ходу завязывая кеды. — А меня? — высунулся из окна Дато. — Ты на ворота, — бросил Георгий тоном, не терпящим возражений.

Лука вышел последним, с таким видом, будто его оторвали от важных государственных дел. Футбол он не любил и не умел, но отказывать друзьям не хотел. — Я в защиту, — сразу предупредил он. — Ладно, — хмыкнул Мамука. — Хоть пространство занимать будешь.

Я, увидев сборы, спрыгнула с крыльца: — Я с вами! Посмотрю.

Играли внизу, у реки. Там, где широкие пойменные луга расстилались до самого леса, местные пацаны давно оборудовали поле. Вместо ворот стояли замшелые валуны, которые в незапамятные времена кто-то вытащил из реки. Я раньше тоже играла в футбол с друзьями, но потом подросла и отказалась.

Игра began (началась) лихо. Георгий, как всегда, носился по полю, словно пытаясь прорваться в космос прямо отсюда. Леван играл расчётливо и жёстко — он не был быстрым, но головой работал отлично, перехватывая мячи и отдавая точные пасы. Мамука носился как угорелый, но мяч у него держался ровно столько, сколько нужно, чтобы споткнуться о собственные ноги. — Да что ж ты! — орал на него Георгий, когда Мамука вместо удара по воротам зачем-то сделал лишний финт и потерял мяч. — Я артист, а не футболист! — отмахивался тот.

Лука стоял в защите с таким видом, будто охранял музейный экспонат. Когда мяч летел в его сторону, он делал одно из двух: либо пропускал его с философским спокойствием, либо, если уж приходилось вступать в игру, выбивал его куда попало, лишь бы подальше. — Лука, это мяч, а не шахматный конь, его пинать надо! — кричал Мамука.

На воротах Дато старался изо всех сил. Он был неплохим вратарём — реакция имелась, прыжок тоже. Но перед старшими, нахрапистыми парнями из Макванети он робел. Когда на него летел здоровенный детина, Дато часто закрывал глаза и просто бросался в сторону наугад. — Держи, Дато! — подбадривала я с берега. — Ты лучше их всех!

И Дато держался. Пропускал, но держался.

К концу второго тайма счёт был 5:4 в пользу наших. Решающий гол забил Георгий — пушечным ударом с правой, от которого вратарь соперников только и успел что моргнуть.

Но вместо того чтобы признать поражение, парни из Макванети начали галдеть: — Это не гол! Мяч линию не пересёк! — Как не пересёк? Я сам видел! — взвился Георгий. — А ты где стоял? У вас там судьи не было, значит, не считается!

Главным заводилой был коренастый парень по прозвищу Чика — наглый, с вечно прищуренными глазами. Он подошёл к Левану вплотную. — Слышь, умник. Вы проиграли. Значит, с тебя пачка сигарет. Спор был. — Какой спор? — Леван даже бровью не повёл. — Никакого спора не было. Вы проиграли. — Ах не было? — Чика толкнул Левана в грудь. Тот покачнулся, но устоял. — Ты мне ещё поговори. Давай быстро в магазин сгонял, и разошлись по-хорошему.

Георгий рванул вперёд, но Леван остановил его жестом: — Не надо. Я не буду ничего покупать. Мы выиграли честно.

Вокруг сгущался воздух. Соседские парни обступали казбеги кольцом. Мамука напрягся, готовый если не драться, то хотя бы убежать и привести подмогу. Лука снял очки и спрятал их в карман — жест, означавший, что он готов к любому исходу, даже самому глупому.

И тут вперёд вышла я.

— Чика, ты совсем обалдел? — голос мой звенел. — Сами проиграли, теперь наших обвиняете? Слабаки!

Чика обернулся ко мне, осклабился: — А, Нино-мандарино. Ты вообще молчи, не в своё дело лезешь. Иди лучше компотик вари, девочка.

Кто-то из его компании захихикал. Я почувствовала, как кровь прилила к лицу. Но сдержалась. Пока.

— Ещё одно слово, — процедила я, — и я тебе такие компоты заварю, век не расхлебаешь. — Ой, боюсь-боюсь, — Чика шагнул ко мне, нависая. — Что ты мне сделаешь, девочка?

— А это видел?

Я размахнулась и врезала ему кулаком прямо в глаз. Удар был точным и сильным — сказались годы общения с мальчишками, лазания по деревьям и ношения тяжёлых сумок с базара. Чика охнул, схватился за лицо и отшатнулся.

— Ах ты ж… — Чика замахнулся, но Георгий и Леван уже были рядом. — Только тронь, — тихо, но очень внушительно сказал Леван. Георгий молча сжал кулаки.

Мамука свистнул — издалека, от домов, отозвался чей-то лай. Подмога, может, и не спешила, но звук подействовал отрезвляюще.

Чика потрогал распухающий глаз, оглядел наших — упрямого Левана, готового к драке Георгия, странно спокойного Луку, разгорячённую, тяжело дышавшую меня — и сплюнул на землю. — Ладно, — процедил он сквозь зубы. — Ваша взяла. Но это не конец. — Конец, — отрезала я. — И глаз запомни. Чтобы знал, как девушкам гадости говорить.

Соседские парни, перешёптываясь, потянулись прочь. Чика уходил последним, то и дело оглядываясь и трогая багровеющий синяк.

Когда они скрылись за поворотом, Мамука выдохнул: — Нино… недаром ты на нас тренировалась… — сказал он, вспомнив, как в детстве ему, Георгию, Левану и Луке часто доставалось от меня. Я была выше их и плотнее. — Страшно? — усмехнулась я, всё ещё тяжело дыша. — Великолепно! — выпалил он. — Ты ему чуть глаз не выбила! Нино-терминатор!

Дато смотрел на сестру с обожанием и ужасом. — Ты зачем полезла? Он же здоровый как бык! — А я маленькая, но злая, — отрезала я. Потом посмотрела на Левана. — Ты как? — Я? — Леван поправил очки, которые уже успел достать из кармана. — Я в полном порядке. Спасибо тебе. Но больше так не делай. — Почему? — Потому что я сам должен был. А ты меня опередила.

Георгий подошёл ко мне и молча протянул бутылку лимонада. — На, попей. И... ты молодец. Это было почти признание. Почти.

Мы стояли на берегу, все пятеро, тяжело дыша после драки, но чувствуя странное, пьянящее единство. Река шумела, вечер опускался на горы, и я вдруг поняла, что это, наверное, и есть счастье. Когда ты можешь врезать кому-то в глаз за друга, и когда твои друзья стоят за твоей спиной, как стена. И пусть из этой стены один — гений, который не умеет пинать мяч, другой — тихий интеллигент, третий — космонавт с горящими глазами, а четвёртый — вечный клоун. Но они есть. И я есть у них.

Воздух на улице Казбеги к вечеру стал густым и сладким от запаха жареного кофе. Этот запах, как сигнальный дым у индейцев, собрал у нашего дома всех мам. На скамеечке у калитки, заставленной тазиками с лобио, устроились мама Нанули, Марианна и Нателла. Маленькая Лия сидела на ступеньке и усердно, с серьёзным видом, перебирала стручки в своей маленькой мисочке.

Это был их парламент, их суд и их служба психологической помощи. А главной темой дня, как водится, были мужья.

– Ну что он делает, скажи на милость? – Марианна, мать Георгия и Гиви, с таким треском ломала стручок, будто это была шея её супруга, Сандро. – Я ему мацони каждый день свежий ставлю. Рыбу – на обед. Мясо – на ужин. А он? Он как войдёт в дом – и сразу по маршруту: стол, диван, туалет. И обратно. Как заводная игрушка! Инициативы – ноль! Раньше хотя бы на мои новые платья косился, а сейчас – только в газету «Правда» уткнулся! Там что, интересней, чем у меня? Картинки, что ли?

Нанули, наша мама, лишь вздыхала, перебирая фасоль:

– Ну, Марико, не драматизируй. У мужчин работа. Голова забита.

– У кого забита, у кого – пустая! – парировала Марианна. – А у тебя, Нателла, хоть муж – мужчиной был. Царство ему небесное. Хоть вспоминать есть что.

Нателла, не поднимая глаз, тихо ответила:

– Не надо так, Марианна. Лучше бы живой и в туалет ходил, чем герой – и под землёй.

В этот момент на улице, как нарочно, появился сам виновник этой дворовой драмы – Сандро Касиашвили. Он шёл с работы, неся в руках увесистый пакет, и весело поклонился женщинам.

– О, глава семейства! – не удержалась Нанули. – Идёшь жену радовать? Или опять в газету уткнёшься?

Сандро, человек с быстрой реакцией, только усмехнулся:

– Нанули, дорогая, если я буду на жену смотреть, а не в газету, кто же тогда читать будет про успехи нашей промышленности? Она у меня и так самая красивая, а прогресс страны требует внимания. – И, ловко отбившись, скрылся в своём доме.

– Ни капли совести, – проворчала Марианна, но в уголках её губ дрогнула усмешка. Он её всё-таки назвал «самой красивой». Публично.

На дороге появился Леван. Он вежливо поздоровался с женщинами, взял за руку заскучавшую Лию и повёл её домой, терпеливо выслушивая её бесконечный вопрос «а почему?».

– Вот золотой мальчик, – не удержалась Нателла, глядя им вслед. – И в отца. Спокойный, работящий.

– Слишком спокойный, – покачала головой Марианна. – Мой Георгий, вот… – она замолчала, увидев, как сам Георгий, опустив голову, быстро проходит мимо, даже не поздоровавшись. – Видишь? Молчок. Как будто ветром принесло и унесло. Дочки лучше, честное слово. Даже те, кто последние по успеваемости…

Как будто услышав это, мимо пронеслась я. Мчалась в магазин и лишь махнула рукой в сторону скамейки.

– И мои такие же! – вздохнула мама. – Только хвост мелькнул. Ни «здравствуйте», ни «до свидания»…

Я добежала до магазина и замерла. У входа, на корточках, сидел Дато. Рядом, прислонившись к стене, стоял наш отец, Алёша. В руках у Дато было мороженое, а на лице отца – выражение глубочайшего философского терпения.

– Дато, – говорил отец, – если ты будешь есть это мороженое со скоростью роста бамбука, мы здесь до вечера простоим. У меня свиньи не кормлены.

– Пап, – с набитым ртом оправдывался Дато, – оно же ледяное. Его нельзя быстро. Горло заболит.

Тут я подскочила, указывая на брата пальцем, и завопила на всю улицу:

– Так вот где ты! Так ты каждый день отца здесь караулишь, чтобы мороженое выпросить! Я тоже человек!

Дато вздрогнул и поперхнулся. Отец посмотрел на меня, потом на Дато, и в его глазах мелькнуло понимание.

– Значит, так, – сказал он. – Раз раскрыт секретный план, значит, сегодня – чрезвычайное положение. Нино, иди бери мороженое. Дато… доедай. Но знайте: сегодня вечером ужина для вас не будет. Вы его сейчас едите.

Я купила мороженое. Мы пошли домой втроём: отец посередине, я и Дато по бокам, облизывая вафельные стаканчики.

– Маме, – сказал отец задумчиво, – скажем, что ужин сегодня… холодный. Диетический. Потому что дети встретили отца с такой горячей любовью, что пришлось её экстренно охлаждать.

Папа Алёша в тот день возвращался домой не просто так. Он нёс зарплату. И настроение у него было приподнятое не только из-за нашего дурацкого сговора с мороженым, а потому что в кармане лежал конверт, пахнущий типографской краской и стабильностью. На одну неделю.

За ужином царило мирное злорадство. Мама поставила перед нами с Дато тарелки с супом харчо, бросив: «На, ешьте свой "холодный ужин". Мороженое мороженым, а суп по расписанию». Отец важно развернул газету, делая вид, что изучает передовицу. И тут мама, как опытный сапёр, начала подкоп:

– Алёша, – сказала она просто, протягивая руку. – Давай сюда. Посчитаем.

Отец, не отрываясь от газеты, сунул руку в карман, вытащил смятый конверт и протянул его. В его движениях была театральная небрежность победителя. Мама быстро пересчитала купюры, и лицо её быстро изменилось. Сначала стало внимательным, потом настороженным, а затем – каменным.

– Алёша, – произнесла она тихо, и в кухне вдруг стало очень тихо. – Здесь не хватает. Где?

– Чего не хватает? – буркнул отец, всё ещё прячась за газетой. – Всё там.

– Не хватает тридцати рублей, Алёша. Где тридцать рублей?

Повисла тяжёлая, липкая тишина. Дато замер с ложкой на полпути ко рту. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Отец медленно опустил газету. Он видел лицо жены и понимал – отступать некуда.

– Ну… знаешь… – начал он, глядя куда-то в сторону камина. – Встретил Тенгиза. У него, понимаешь, затруднение… до получки. Немного одолжил. Вернёт.

– ОДОЛЖИЛ?! – голос мамы взлетел до таких высот, что, кажется, проснулись чайки на море в Батуми. – Ты Тенгизу одолжил?! Тому, который уже три года нам должен за ту свинью?! Тридцать рублей! Это Нино форма! Это Дато кроссовки! Это тетради, учебники, свет, хлеб! Ты что, с ума сошёл?!

Началось. Ужин был забыт. Мама, рыдая от бессильной ярости, начала метаться по кухне, выкрикивая список наших нужд, который, судя по всему, вела в уме с точностью до копейки.

– И главное! – заверещала она, указывая на нас. – Посмотри на них! Нино учится так, что скоро дно проткнет! Дато ленится! Одна Нона молодец! Одна! А на кого мы работаем?!

Меня как обухом по голове. Училась я и правда не блестяще, но чтобы так, при всех…

– Мне нужны! – выпалила я, краснея от обиды. – На репетитора! В институт готовиться! А вы всё Ноне, всё Ноне! Ей и платья, и книги, а я что – так, на подхвате?!

Нона, до этого хранившая мудрое молчание, подняла на меня холодные змеиные глаза.

– Нино, не лезь не в свои дела. И не сравнивай. Я хоть учусь. А ты только с соседскими мальчиками в футбол играешь.

– А ты – зануда и зубрила! – сорвалось с моего языка.

Последней каплей было не слово, а действие. Нона вскочила и вцепилась мне в волосы. Я завизжала. Дато с испуганным писком забился в угол, прикрыв голову руками. Отец, окончательно растерявший всё своё дневное спокойствие, метался между нами, пытаясь растащить, и приговаривал хрипло: «Девчонки, перестаньте! Нанули, успокойся! Дато, не реви!»

В доме стоял гам, словно чертей варили в преисподней. Казалось, стены вот-вот разойдутся по швам. Вечер, начавшийся с липких пальцев от мороженого, обещал закончиться всеобщей истерикой и холодной войной.

Но в самый её пик, когда Нона уже почти оторвала мне прядь, а мама опустилась на стул, всхлипывая, отец вдруг рявкнул так, что все вздрогнули и замерли:

– ВСЁ! МОЛЧАТЬ!

Он отдышался, поправил сбившийся воротник.

– Нанули, – сказал он тихо, но твёрдо. – Тенгиз вернёт послезавтра. Я ручаюсь. Нино… Да, учишься плохо. Будешь заниматься. Весь август. Бесплатно. С Ноной. Нона, отпусти сестру. И вообще… – он обвёл взглядом нашу разгромленную, плачущую семью, – …ужин стоит. И свиньи не кормлены. И я устал. Давайте жить дальше. Просто жить.

Он сказал это без пафоса. Устало, буднично. Но в его словах была та самая взрослая правда, против которой не попрёшь. Мы все, сопя и отряхиваясь, стали потихоньку расходиться. Скандал не разрешился. Он просто выдохся, упёршись в гранитную стену отцовского «жить дальше».

Вечер, конечно, предстоял весёлым. Молчаливым, натянутым, полным невысказанных обид. Но мы сидели за одним столом. Ели остывший ужин. И это было, пожалуй, самое главное. Потому что наша семья была, как те самые мои старые джинсы – не всегда удобные, иногда тесные и вечно выцветшие, но своя. И разрывать её по швам из-за тридцати рублей, двойки по алгебре или вырванных волос ни у кого даже мысли не возникало.

Просто нужно было переждать бурю. Как всегда.

Глава 7

Разговор о будущем

Нино, Лука, Леван, Мамука и Георгий сидели у Чанишвили и смотрели видеоклипы. Мамука где-то раздобыл кассету с зарубежной эстрадой — теперь она вставлялась в видак с таким торжественным щелчком, будто открывала портал в другой мир. Мелодии лились с экрана, и ребята, покачиваясь в такт, подпевали кто как мог. Конечно, лучше всех получалось у Мамуки — он даже пританцовывал, сидя на стуле, чем постоянно задевал локтем Левана.

— Мамука, сиди спокойно! — возмущался Леван, поправляя очки. — Ты мне сейчас сок на книги опрокинешь!

— Не опрокину, я артист! — парировал Мамука, но на всякий случай отодвинулся.

Лука принёс сласти и чай. На столе появились вазочки с вареньем, печенье и даже кусок пахлавы, которую тётя Нателла испекла ещё утром.

— О, пахлава! — оживился Георгий и потянулся сразу за самым большим куском.

— А ты ничего не забыл? — строго спросила Нино. — Сначала чай, потом сладкое.

— Ты как моя мама, — буркнул Георгий, но послушно взял чашку.

Все засмеялись. Даже Лука улыбнулся своей редкой, едва заметной улыбкой.

Клипы закончились, и в комнате повисла та особенная тишина, когда музыка уже отзвучала, а говорить о чём-то новом ещё не начали.

— Интересно, — вдруг задумчиво произнёс Леван, глядя в окно, — а где мы будем через десять лет?

— Через десять лет? — переспросил Мамука. — Я буду звездой эстрады! У меня будут собственные концерты в Тбилиси, а может, и в Москве!

— В Москве? — хмыкнул Георгий. — Там таких артистов знаешь сколько? Тебя даже в подъезд не пустят.

— А я проберусь! — не сдавался Мамука. — Через чёрный ход, с гитарой наперевес!

— С гитарой ты далеко не уйдёшь, — заметил Леван. — Её трудно в самолёте перевозить.

— Вот ты зануда! — вздохнул Мамука, но без обиды.

— А ты, Леван, куда планируешь? — спросила Нино.

Леван поправил очки и заговорил серьёзно, как всегда, когда дело касалось будущего:

— Я хочу в медицинский. В Тбилиси. Буду врачом, как отец. — Он немного помолчал. — Только у него не получилось долго работать... Но я хочу попробовать. Лечить людей. Это же важно, правда?

— Важно, — кивнула Нино. — Ты будешь хорошим врачом. Ты же всё по полочкам раскладываешь.

— Ага, — поддакнул Мамука. — Будешь пациентам лекции читать, пока они лежать будут. «Уважаемый больной, согласно моим расчётам, ваш кашель должен пройти через три дня, два часа и пятнадцать минут».

Все засмеялись, и Леван тоже улыбнулся.

— А ты, Георгий? — спросила Нино.

Георгий расправил плечи, словно уже надел лётную форму.

— Я буду лётчиком. Военным. Или гражданским — пока не решил. Главное — летать. Чтобы небо, облака, скорость...

— И чтобы девушки на аэродроме платочками махали, — вставил Мамука.

— Заткнись, — буркнул Георгий, но покраснел.

— А ты, Нино? — спросил Леван. — Куда ты хочешь?

Нино задумалась. Она смотрела на тёмное окно, в котором отражались огоньки гирлянд, и вдруг поняла, что не знает ответа.

— Не знаю, — честно призналась она. — Я ещё не придумала. Может, в педагогический? Или в библиотечный? Или... вообще не знаю.

— Главное — чтобы счастлива была, — вдруг сказал Лука.

Все посмотрели на него. Лука редко вмешивался в такие разговоры, но когда вмешивался, слова его почему-то запоминались.

— А ты, Лука? — спросила Нино.

— Я? — Лука отставил чашку. — Я в шахматы буду играть. Может, гроссмейстером стану. Может, тренером. Это неважно. Главное — чтобы доска была.

— Как это — неважно? — удивился Мамука. — Ты же талант! Ты вон какие турниры выигрываешь! Тебе надо расти!

— Я и буду расти, — спокойно ответил Лука. — Но не обязательно ехать в Москву или Тбилиси. Можно и здесь.

Наступила тишина. Все переваривали услышанное.

— А ведь он прав, — тихо сказал Леван. — Мы же тут все... свои. Можно и рядом остаться, если захотеть.

— Но и пробовать надо, — возразил Георгий. — Не попробуешь — не узнаешь.

— А если не получится? — спросила Нино.

— А если не получится, — Лука поднял на неё глаза, — вернёшься домой. И мы будем здесь.

Нино вдруг почувствовала, как к горлу подступил комок. Такой простой ответ, а так много в нём тепла.

— Ой, да ладно вам, — махнул рукой Мамука. — Рано нам ещё об этом думать! У нас впереди целая жизнь! А пока — давайте лучше чай пить, пока не остыл!

— Ты только что его пил, — заметил Леван.

— А я ещё хочу! — заявил Мамука и потянулся за чайником.

— Мамука, аккуратнее! — закричала Нино, потому что Мамука чуть не опрокинул вазочку с вареньем.

— Я аккуратный!

— Ты — ураган!

Все засмеялись. А за окном падал снег, мягкий и пушистый, и где-то вдалеке слышалась музыка — соседи готовились к Новому году.

И было так тепло и уютно в этой маленькой комнате, где сидели пятеро друзей и говорили о будущем. Которое обязательно будет хорошим. Потому что они есть друг у друга.

Глава 8

Снова в школу

Раннее августовское утро пахло грустью, горячими хачапури и новой кожей чемодана. У ворот дома Фасиешвили собрались соседи. Нона в тщательно отглаженном строгом пальто и с безупречной причёской стояла в центре всеобщего внимания. Её чемодан уже лежал в багажнике машины дяди Сандро.

Она была гордостью не только семьи, но и всей улицы Казбеги. Золотая медалистка, сама поступившая в Тбилисский университет в столице — такое случалось не каждый год. Поэтому провожать её вышли почти все соседи.

Мама Нанули, разрываясь между горем и гордостью, вытирала уголком фартука навернувшиеся слёзы. Отец Алёша стоял молча, стараясь соответствовать моменту. Дато был необычайно серьёзен.

«Позвони, как приедешь!» — сказала тётя Марианна.

«Учись, дорогая, не переживай за родителей, мы все здесь рядом!» — наставительно произнёс Бидзина Чанишвили, пожимая Ноне руку, как равной.

«Там, в Тбилиси, главное — не заболеть! Кушай хорошо!» — суетилась тётя Нана.

Даже строгая Нателла Санишвили, стоя с маленькой Лией за руку, сказала тихо, но ясно: «Ты умница. Мы тобой гордимся». Леван, стоявший чуть позади матери, лишь молча и одобрительно кивнул, но на глазах у него, к удивлению многих, выступили слёзы.

Я стояла чуть в стороне от этого всеобщего пиршества чувств. Мне было и грустно, и… страшно радостно. Целых девять месяцев общая с сестрой комната будет в моём полном распоряжении! Я уже мысленно переставляла мебель, представляла, как буду читать допоздна, приглашать подруг, когда захочется, слушать музыку на полной громкости, не боясь, что за это мне попадёт от сестры.

Нона, освободившись из объятий соседок, подошла ко мне и обняла крепко и по-взрослому. «Следи за Дато. Маму слушай. И за собой следи», — сказала она многозначительно. Я лишь кивнула, не до конца понимая последней части наказа, но ощущая её важность. Да и вообще я считала, что сестра в Тбилиси будет как сыр в масле кататься: одна, живёт в общежитии, государство кормит и поит, да ещё и стипендия!

И вот «Жигули» соседа Сандро, почётно вызвавшиеся доставить золотую медалистку до вокзала, тронулись. Все махали руками, кричали напутствия. Машина, медленно катясь по утренней улице, увозила с собой частичку общей гордости и надежды.

Облачко пыли улеглось. Толпа соседей постепенно разошлась, обсуждая блестящее будущее Ноны. Воздух снова наполнился обычными утренними звуками. А я, стоя у ворот, вдруг подпрыгнула и издала тихий победный клич. Теперь начиналось моё время.

Вернувшись в комнату, я вдохнула полной грудью. Моя комната. Я повалилась на постель сестры, раскинув руки, как победительница. Потом встала и торжественно водрузила на тумбочку у своей кровати вазочку с осенними астрами. Королевство было завоёвано.

Подготовка к школе стала не рутиной, а ритуалом. Я с наслаждением гладила отутюженную до хрустальности школьную форму, белоснежный фартук, бережно пришивала свежий подворотничок. Подписывала новые тетради, выводя на каждой обложке каллиграфическое «Нино Фасиешвили, 10 класс» — это звучало как титул. Но главным сокровищем были новые туфли-лодочки на небольшом каблучке, купленные после долгих уговоров. Я ставила их на видное место и ловила себя на том, что представляю, как буду идти по школьному коридору, и они будут тихо постукивать.

В самый разгар этих приятных приготовлений в дверь постучали. На пороге стояли мои верные подруги, Нана и Нина.

«Соболезнуем по отъезду твоей сестры! — пафосно заявила Нина, закатывая глаза. — Теперь ты одна и королева комнаты».