Венский нуар: призраки прошлого

Я спрятала руки в карманы плаща, повернув голову, посмотрела вдаль, где город терялся в дымке смога и человеческих грехов. Понимала: ему неприятно. Но эгоизм шептал холодными губами: «Это не его дело».

– Мы с Катериной не такие, как ты, – голос прозвучал с холодным безразличием зимнего ветра. – Смертные постоянно загоняют себя в рамки морали и правил, строят клетки из собственных… принципов. Иные – свободны от этих пустых условностей.

– Но… – он сжал губы. – Вы ведь тоже были… человеком…

– «Человеком…» – мысленно повторила я, – «Ах, Вальтер…»

Поглощённый пустыми ожиданиями, он чувствовал себя преданным. Клетка морали сжималась вокруг, не давая вздохнуть полной грудью. Он хотел верить, что всё это – недоразумение, дурной сон, от которого можно проснуться.

Эта наивность одновременно притягивала и раздражала, словно свет свечи в пещере – красивый, но бесполезный против окружающей тьмы. Я не хотела делать его немым участником неприятной сцены. Но играть в моралиста? Генералу, убивавшего по первой прихоти? Лицемерие, достойное самых мрачных пьес Шекспира.

Я устала притворяться. После встречи с Катериной все маски треснули, как лёд под весом правды. Зачем скрывать то, что он и так знает? Не ради жестокости, а его же безопасности.

Медленный шаг, ещё. Подошла вплотную, взяла за руку, прислонила её к своему лицу. Холодное прикосновение заставило его вздрогнуть, словно по коже провели кусочком льда. Он отвернул голову, пытался отстраниться, мышцы напряглись в попытке бегства. Безуспешно.

– Что ты чувствуешь? – голос прозвучал отстранённо, как из склепа. Превозмогая боль, он промолчал, челюсти сжались в немой борьбе. – Глупо упорствовать, Вальтер, – сжала пальцы чуть сильнее, чувствуя, как под кожей пульсирует его страх. – Я могу заставить тебя ответить…

– Холод… – дрожь прокатилась по его телу волнами, как предсмертная агония. – Страх…

Слова были излишни – он всё понял. Холодная бледная кожа, пронзительный звериный взгляд, и неестественно длинные клыки, от которых охватывает первобытный ужас…

Иные – хладнокровные убийцы, которым чужда мораль, сострадание. Мы – твари из кошмаров, ставшие реальностью в мире, где свет давно погас.

Я отпустила его, молча прошла мимо, направилась вдоль улицы. За спиной слышались неровные шаги – он следовал, но держался на расстоянии, словно боялся приближаться к хищнику, который может в любой момент показать клыки.

✼✼✼

Город мелькал вокруг – равнодушный, вечный. Вальтер смотрел на меня иначе теперь. Не с восхищением, не с доверием – с осторожностью человека, который вспомнил, что идёт рядом с хищником.

Я не пыталась исправить это. Правда всегда лучше, чем иллюзии, даже если она режет острее, чем любое лезвие.

В конце квартала притаилась небольшая кофейня – островок света в океане городской тьмы. В воздухе витал запах свежемолотых зёрен, смешанный с ароматом корицы и чем-то домашним, почти забытым. Мы с Артуром часто заходили сюда между сменами – это было наше убежище от хаоса города и кошмаров улиц.

Круглые столики с резными стульями недалеко от входа приглашали насладиться иллюзией уюта. Я села за ближайший, позвонила в небольшой серебряный колокольчик, стоявший справа. Мелодичный звон разрезал тишину.

Минута. Две. Из стеклянных дверей вышел официант – молодой парень с добрыми глазами и руками, помнящими честный труд.

– Доброго дня, госпожа Ерсель, – он подошёл ближе, лицо озарилось улыбкой, искренней, как детский смех.

– Привет, Томас, – я кивнула, ощущая, как напряжение в плечах слегка отпускает в знакомой обстановке. Здесь я могла позволить себе роскошь – притвориться человеком.

Он улыбнулся, посмотрел на Вальтера с любопытством, которое пытался скрыть за профессиональной вежливостью.

– Этот господин с вами? – снова посмотрел на меня.

Вальтер стоял в нескольких шагах, охваченный сомнениями, не решался подойти, словно невидимая стена из страха и отвращения отделяла его от нашего столика.

– Не знаю, – я пожала плечами, чувствуя горький привкус правды на языке. – Ты со мной… – посмотрела на него, – Вальтер?

Он отвёл взгляд, неловкость сжимала грудь железными тисками. Неуверенный шаг, ещё один – робко присел напротив. Движения скованные, как у человека, который боится разбудить спящего дракона.

Томас не стал вдаваться в расспросы, молча положил перед нами меню – белые страницы с чёрными буквами.

– Спасибо, – Вальтер опустил голову. Взгляд скользил по строчкам, выискивая что-то знакомое в этом чужом мире.

Он сделал неожиданный выбор – кофе по-венски с взбитыми сливками и корицей. Хрупкий вкус ностальгии, смешанный с тревогой мирных улиц, которых больше не существует.

Томас записал заказ в потёртый блокнот, посмотрел на меня с ожиданием.

– Мне как обычно.

– Хорошо, – кивнул, забрал меню. Повернувшись, удалился готовить напитки, шаги эхом отдавались от брусчатки.

В свои двадцать три года Томас был воплощением молодости: широкие плечи, спортивное телосложение, пепельные волосы и изумрудно-зелёные глаза, которые светились добротой. Открытое лицо с тонкими чертами и дружелюбный характер напоминали мне владельца кофейни. Моего давнего друга – Михаэля.

Время словно повернулось вспять, как заводная игрушка, пущенная в обратную сторону. Мы познакомились на закате войны, когда мир ещё пах порохом и кровью, а смерть была ежедневной гостьей за каждым столом.

В то опасное время он служил в Алом Кресте. Он был отменным поваром, и обладал поразительной интуицией, граничащей с магией – с лёгкостью фокусника завоёвывал доверие окружающих, находя ключи к самым заржавевшим замкам человеческих сердец.

Я не стала исключением. Когда другие видели во мне только хладнокровного убийцу и орудие войны, он полюбил всем своим добрым сердцем, не требуя ни объяснений, ни оправданий.

После победы он переехал в Вену, и открыл небольшое кафе. Но время – безжалостный хищник, пожирающий всё живое. Сейчас ему уже перевалило за девяносто, и дело на внучатом племяннике, который по остроумию и харизме пошёл в дедушку.

Томас вынес заказы, поставил перед нами дымящиеся чашки – белый фарфор, как кости на чёрном бархате и пожелав приятного аппетита, вновь удалился, оставив наедине.

Аромат свежемолотого кофе окутал столик, как тёплое одеяло воспоминаний. Вальтер опустил голову, недоверчиво посмотрел на чашку, поднял её дрожащими пальцами, и неуверенно сделал глоток.

– Очень… вкусно, – лицо озарила искренняя улыбка, первая за весь этот проклятый день. В голосе прозвучали сдержанные нотки радости – как солнечный луч, пробившийся сквозь грозовые тучи.

Его спокойствие было заразительным, как болезнь, которую хочется подхватить. Мои пальцы обхватили чашку, чувствуя приятное тепло – единственное в моём холодном мире. Аромат молока, смешанный с едва уловимой горчинкой кофейных зёрен, отвлёк от терзающих мыслей, как морфий от боли.

Я перевела взгляд вдаль: асфальт усеян красочными листьями – красными, оранжевыми, зелёными. Они сплетались в лоскутное одеяло осени, прикрывающее уродство города. Отдалённо слышался тихий шум – голоса прохожих, смех, лай собак – симфония жизни, которая продолжается, несмотря ни на что.

Внутри воцарилась хрупкая безмятежность – иллюзия, что мы с Вальтером вновь сидим за ароматным кофе, вдвоём, как в далёкие времена, когда мир казался проще, а будущее – предсказуемым.

– Простите, – он прервал неловкое молчание, голос звучал тише обычного. – Я повёл себя грубо в ателье. Мои слова… – внезапно запнулся, вина застыла комом в горле. – Я не должен был так говорить…

Его бархатный голос отвлёк от воспоминаний, вернув в настоящее – жестокое, безжалостное, не знающее пощады.

– Забудь об этом, – я отмахнулась, стараясь скрыть досаду. – Всё в порядке.

– Забыть? – в его взгляде читалось болезненное непонимание. – Вам… безразлично?

– Нет. Не хочу спорить с правдой.

– Правдой? – он слегка растерялся, наклонился вперёд, как молящийся перед алтарём. – О чём вы?

– Ты прав, Вальтер, – слова выходили медленно, каждое причиняло боль. – Таким, как я и… Катерина, безразличны чувства окружающих. Мы отнимаем жизни по прихоти, манипулируем, словно вокруг безропотные марионетки в кукольном театре смерти. Мы – чудовища, скрывающие смертоносный оскал за улыбкой.

– Но… – он несогласно нахмурился, сжал кулаки на столе, – вы служите в полиции, помогаете людям, пытаетесь поймать опасного маньяка. Как можете такое говорить?

Я усмехнулась, ирония звучала горько, как полынь на языке: полицейский клянётся помогать, защищать других, карать и наказывать зло. Он – непоколебимый и храбрый страж справедливости. Но…

В отличие от Артура, для меня работа в полиции – не призвание, а средство достижения собственных целей. Справедливость? Закон? Невинные жертвы? Пустое эхо над бесконечной пропастью человеческой глупости.

Я одержима жаждой насилия, с наслаждением причиняю боль. Прихожу в восторг, наблюдая, как обвиняемые испытывают страх на допросе, как их наигранная бравада рассыпается в прах, стоит немного надавить: предъявить пару хрупких улик или разыграть спектакль с «призрачными» свидетелями.

– Не строй наивных иллюзий, Вальтер, – голос звучал ровно, но внутри что-то сжималось, как рана, на которую насыпали соль. – Я гоняюсь за этим психопатом только потому, что он задел самолюбие. Убитые девушки мне… безразличны.

Слова жгли язык, как раскаленные иглы. Я хотела, чтобы он отвернулся, перестал смотреть на меня с этой болезненной надеждой. Лучше пусть видит во мне монстра – так безопаснее для всех.

– Безразличны? – голос звучал тихо, почти шёпотом, но в нём мелькали нотки разочарования и… неверия? – А… Артур?

– Артур… – я покачала головой, посмотрела на усыпанную листвой улицу, где жизнь текла своим чередом, не подозревая о тьме, которая скрывается в её глубинах. – Он безнадёжен. Двенадцать лет в полиции, а все еще верит в правосудие…

Разговор прервался. Вальтер тяжело вздохнул, стараясь скрыть досаду, опустил взгляд, уткнулся в чашку, словно ища в кофейной гуще ответы на мучившие вопросы.

Разочарование читалось в каждой линии лица, как в открытой книге. Я знала, что его беспокоит. Знала этот взгляд. Когда-то он считал меня идеалом: заместитель шефа Департамента Имперского Порядка, генерал армии и старший детектив, с лёгкостью раскрывающий одно сложное дело за другим…

Он равнялся на меня, восхищался, стремился во всём подражать. А затем узнал шокирующую правду: его «кумир» – опаснее всех, от кого стремился очистить улицы некогда родного города.

Ближе к вечеру, когда тени стали длиннее, а воздух холоднее, как дыхание смерти, хрупкий покой разбился вдребезги. Мелодия телефона прорезала тишину кофейни, как нож по шёлку – резко, безжалостно, возвращая из мира грёз в жестокую действительность.

Возвращение в реальность было болезненным, как пробуждение от анестезии. Иллюзия безмятежности растаяла, словно её и не было, уступив место привычной тяжести – работе, убийствам, охоте.

– Я кое-что нашёл, – произнёс Артур, в голосе слышалось возбуждение охотника, напавшего на след добычи. – Встретимся в 15 районе.

✼✼✼

Машина ехала медленно, пробираясь сквозь вечерний трафик, как червь сквозь гнилое яблоко. Мы свернули на узкую дорогу, где фонари горели тускло, словно стыдясь освещать то, что творилось в тенях.

Рудольфсхайм-Фюнфхаус цеплялся за жизнь, как ржавый гвоздь в гниющей доске, источая смрад разбитых надежд и мёртвых мечтаний. Здесь, в лабиринте обшарпанных улиц, копошились призраки – мигранты с потухшим взором, наркоманы с пустыми глазами, выжженными кислотой, проститутки, чьи души истлели дотла.

Полицейские сухо именовали его «очагом преступности», но за этой казённой формулировкой билось сердце трагедии – обнажённое, уродливое, пульсирующее болью искалеченных судеб.

Главная улица, окутанная полумраком осеннего вечера, представляла воплощение урбанистического чистилища: облупившиеся фасады домов смотрели слепыми окнами, в трещинах асфальта валялись окурки и осколки разбитых бутылок, а между плитами прорастали сорняки – единственные живые существа, которые не сдавались в этом царстве запустения.

Воздух был пропитан густым, вязким коктейлем из дешёвого алкоголя, прогорклого пота и чего-то ещё – сладковатого, тошнотворного, как привкус ядовитой крови на языке.

У стены с облупленной неоновой вывеской «Эдем» – ирония, которую понимали только местные грешники – стоял Артур – ангел справедливости, по ошибке завернувший в адские гущи.

Рядом переминался с ноги на ногу невысокий смуглый мужчина – сгорбившийся, с дрожащими руками. Когда мы подошли, он вздрогнул – движение резкое, как удар током. Карие глаза метались из стороны в сторону, зрачки расширились от страха.

Пальцы, покрытые старыми ожогами – шрамами от сигарет или чего похуже – нервно теребили рукав выцветшей толстовки. На запястье виднелись свежие следы от лезвия – тонкие красные линии, как подписи отчаяния. Лицо распухло, под правым глазом – свежий синяк.

– Представишь своего нового… друга? – мой взгляд скользнул по незнакомцу, считывая каждую деталь: закрытая поза, руки скрестились на груди, плечи поднялись к ушам – всё так и кричало: «Я вам не доверяю, и у меня есть на то веские причины».

– Да, конечно, – Артур кивнул, голос звучал сдержанно, но я уловила тонкие нотки тревоги, которые он пытался спрятать за маской профессионального спокойствия. – Познакомьтесь, – едва заметно кивнул в сторону мужчины, – Лайн Векс, – взгляд метнулся ко мне. – Он знал Софию Мартин.

Лайн коротко кивнул, будто опасался, что лишнее движение привлечёт беду. Губы дёрнулись в попытке что-то сказать, но слова застряли где-то в горле. После долгой паузы, тяжёлой, как надгробная плита, он выдавил из себя:

– Я знаю… знал…её.

Полицейские для него были не людьми, а – угрозой, от которой не спрятаться даже в самых тёмных углах города. Но в голосе звучал не только страх, но и усталость – глубокая, как у человека, который слишком долго не спал от ночных кошмаров.

Разговор шёл тяжело, каждое слово приходилось вытягивать раскалёнными щипцами. Габриэль, а точнее – София Мартин, приехала в Вену с чемоданом надежд, но они быстро превратились в тяжёлый груз разочарований.

Она мечтала о сцене, свете рампы, аплодисментах – жизни, которую показывают в кино. Но отказ за отказом и стресс съедал её изнутри, и вот уже искусство сменяется стеклянным блеском в глазах, а потом – дозой. А когда платить стало нечем – работой на улице, где мечты окончательно умирают.

Её сутенёром и дилером был Туз – местный наркоторговец – имя, что шептали в тёмных закоулках с презрением и едкой насмешкой, как проклятие.

– Он предложил ей работать на себя, обслуживать богатеньких клиентов за дозу, – голос Лайна дрожал, как осенний лист на пронизывающем ветру. Рука невольно сжалась в кулак, ногти впились в ладонь, оставляя полумесяцы на коже. – Обещал золотые горы… как всегда.

– А кто это? – Вальтер сдвинул брови, челюсть напряглась. Голос прозвучал глухо.

– Да никто, – Артур отмахнулся, в голосе сквозило неприкрытое презрение. – Мелкая сошка, возомнившая себя «мафиози». Жалкая пародия на криминального авторитета.

Я усмехнулась, чувствуя, как уголки губ дрогнули в холодной улыбке. Туз… Если только в рукаве шулера-неудачника. Этот «мелкий хулиган» был хорошо знаком в департаменте: низкорослый, с вечно бегающими глазками-бусинками, нервными, как у крысы в лабиринте.

Он попадался на побоях, паре незначительных краж и торговле сомнительными веществами. Но, по сути, был дешёвым дилером, сидевшим на собственном товаре – жалкое существо, от которого разило отчаянием и дешёвым одеколоном.

Лайн замялся, взгляд стал рассеянным, будто пытался вспомнить, как дышать в мире, где воздух стал ядовитым. Слова, как обрывки старой плёнки, медленно разворачивали перед нами жуткую картину – кадр за кадром.

Незадолго до смерти у Софии появился клиент: приглашал к себе, осыпал дорогими подарками, словно принц из мрачной сказки. Но после каждой такой встречи она словно таяла – кожа становилась бледнее воска, движения замедлялись, будто что-то невидимое высасывало из неё жизненные соки по капле.

На мою просьбу уточнить детали, Лайн пояснил, что пару раз замечал глубокие отметины на руках и теле Софии:

– Странные следы, – голос стал тише, почти шёпотом. – Не походили на обычные синяки или порезы. Они были… иными, будто оставленные чем-то чужеродным. Как от когтей, но не животных.

Воздух вокруг нас сгустился, стал тяжелее. Я почувствовала, как инстинкты напряглись – древние, звериные, те, что спасали жизнь веками.

– Туз тогда был на взводе, – Лайн выдохнул, словно с облегчением избавляясь от тяжёлого груза воспоминаний. – В последнее время у него с деньгами плохо, а София приносила неплохой доход. Он не мог позволить, чтобы кто-то её «портил», – пауза. – Проследил за ней, ворвался… и увидел такое… – голос оборвался, как перерезанная струна. Язык нервно скользнул по потрескавшимся губам. – Кровь, свечи, стены, исписанные чем-то красным… будто логово самого Сатаны. А тот тип был не в себе – глаза, как у бешеного зверя, светились в темноте.

Вальтер резко выпрямился, брови сошлись над переносицей в глубокой складке недоумения.

– Постойте, – голос прозвучал скептически, как у человека, столкнувшегося с чем-то, что не укладывается в рамки привычной логики. – Глаза не могут светиться в темноте. Вы уверены в том, что видели? Возможно, это была игра света и тени? Или… – бросил осторожный взгляд на следы от игл на руках Лайна, – наркотики могли повлиять на восприятие?

Лайн покачал головой с отчаянной убеждённостью:

– Нет, нет! Я тогда был чист уже два дня. Я знаю, как это выглядит, но… – пауза затянулась, по спине пробежал холодок – тот самый, что предупреждает о близости чего-то противоестественного. Лайн смотрел прямо, не моргая, и в этом взгляде было что-то сломанное, но не лживое. Правда, какой бы чудовищной она ни была. – Поверьте! Я всё видел сам! – он вдруг повысил голос, отчаянно, как утопающий, хватающийся за последнюю соломинку. – Своими глазами!

– Что было дальше? – я наклонилась вперёд, глаза сузились, выискивая намёки на ложь.

– Мы хотели проучить его, но он… – Лайн запнулся, прижал ладонь к рёбрам, будто боль физически вернулась в тело. – Он был сильнее, чем казался. Намного сильнее. Кинулся на нас, как одержимый. Я даже не успел ничего понять!

– Это он оставил вам этот синяк? – я указала на его лицо, где фиолетовая отметина цвела, как ядовитый цветок.

Лайн кивнул, не отводя взгляда – движение резкое, судорожное.

– Я видел, как он уводит Софию. Тащил её, как куклу. Она была… странная. Живая, но будто не совсем, – голос дрогнул. – Он что-то бормотал… про проклятье крови, древние ритуалы. А потом… всё, провал. Очнулся уже на улице.

– Когда это было? – спросил Вальтер.

– Три дня назад.

– Три дня… – я почувствовала, как в голове начинают складываться куски мозаики, но картинка выходила тревожной, неправильной, как отражение в кривом зеркале.

По заключению Мина, София была мертва не больше суток, но её пытали – живой. Временные рамки не сходились, как сломанные часы, которые отсчитывают время в никуда. Между событиями зияла пустота в два дня – чёрная дыра, в которой могло происходить что угодно.

– Значит, – Артур говорил тише, чем обычно, голос стал осторожным, как у человека, ступающего по тонкому льду, – маньяк держит жертв где-то, пытает… а потом убивает?

– Кто знает, – я пожала плечами, чувствуя, как по коже бегут мурашки – тысячи маленьких ледяных иголок. – В голове у такого… только сам дьявол разберётся, – отвела взгляд, пытаясь придумать план. – Нужно узнать, где она могла находиться эти два дня. Заброшенные здания, подвалы, склады…

Тревога сжимала виски, каждый удар пульса отдавался болью. Дело усложнялось с каждой минутой, превращаясь из простого расследования в охоту на нечто более опасное, чем обычный маньяк.

Если Лайн не солгал – убийца был умнее и изощреннее, чем мы думали. Он действовал не просто расчётливо, а с садистским наслаждением – растягивал момент агонии жертв. И кто знает, возможно, сейчас в его сети попала новая бабочка – живая, дышащая, ещё не подозревающая, что её крылья уже опалены пламенем ада.

✼✼✼

Мы ехали молча, каждый погружённый в собственные мысли. Вальтер смотрел в окно, наблюдая, как трущобы сменялись ухоженными районами, грязь – блеском.

Артур вёл машину, пальцы сжимали руль так крепко, что костяшки побелели. Он был напряжён – это читалось в каждом его движении. Для него расследование всегда было охотой, но сейчас что-то было не так. Слишком много странностей, слишком много деталей, которые не складывались в логичную картину.

Я сидела сзади, перебирая в голове факты: светящиеся глаза, странные следы на теле, ритуальная атмосфера. Всё указывало на одно – убийца был не просто психопатом. Он был чем-то большим. Возможно, одним из нас.

Машина свернула на тихую улицу, окружённую высокими деревьями. Здесь даже воздух был другим – чище, спокойнее. Фонари вырезали из темноты островки янтарного света, размывая границы между уютом и тревогой.

Вокруг стояла глухая, почти вязкая тишина – неестественная для города, словно кто-то выключил звук, оставив только напряжённое ожидание. И даже ветер, казалось, не решался нарушить этот гнетущий покой, боясь разбудить спящее зло.

Артур нахмурился, взгляд скользил по фасаду двухэтажного особняка: ровные линии, идеальный газон, просторный гараж – всё здесь кричало о достатке и безупречности – даже бассейн походил на зеркало, отражая вечернее небо, в котором уже собирались тучи.

Внутри что-то сжалось железными тисками: слишком чисто, слишком правильно, слишком… далеко от того хаоса, к которому мы привыкли на работе.

– Эл, – его голос дрогнул, – здесь что-то не так… Может, Лайн ошибся адресом? Зачем человеку из элитного района заказывать девушку с Зиммеринга?

Я подошла ближе, чувствуя, как под подошвами хрустит гравий – звук напоминал треск костей в костре. Воздух пах чем-то ещё – едва уловимым ароматом, заставляя инстинкты напрягаться.

– Не знаю, Артур, но… – голос прозвучал слишком спокойно. – Каждый способен на убийство, если дать ему достаточно власти. Особенно те, кто привык считать себя богами.

Внутри вспыхнула злость – холодная, острая, как лезвие в морозную ночь. Элита, привыкшая к безнаказанности, легко меняет правила, когда им становится скучно. Им приедается обычная жизнь, и жажда новых ощущений толкает всё дальше – наркотики, извращённые связи, мелкие преступления, которые можно замести под ковёр связями. Закон для них – просто слово, а мораль давно стала разменной монетой в игре, где ставки – чужие жизни.

Районы, где нашли Софию и жил Лайн, были чёрными дырами на карте города – там постоянно исчезали люди, и никто не задавал лишних вопросов.

Чья эта заслуга? Бандитов, мафии, моих «собратьев» – тех, кто ищет жертв на обочине жизни, как стервятники падаль. Иные веками охотятся в таких проклятых местах, где никто не станет искать пропавших. Их исчезновение – статистика, не более значимая, чем погибшие мухи на лобовом стекле.

Мы поднялись на крыльцо. Стук в дверь эхом отдался в пустоте. Второй – чуть сильнее, нетерпеливее. Третий – уже с оттенком угрозы. В ответ – только эхо собственного дыхания.

– Похоже, – Вальтер понизил голос, – хозяев нет дома. Что будем делать?

Я усмехнулась. Настал момент, который Артур ненавидел – он всегда держался за правила. А теперь должен был стать молчаливым свидетелем их нарушения, соучастником преступления, которое должен предотвращать.

– Взлом с проникновением – плохая идея, Эл… – он сжал кулаки, ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы на коже. – Мы нарушаем то, что должны защищать. Становимся теми, кого ловим.

Я скользнула по нему взглядом, на губах заиграла злая улыбка. Ох уж эти австрийцы… В такие моменты их страсть к порядку вызывала одновременно уважение и раздражение. Правила? Похвально. Но времени на бюрократию не было.

– Если там действительно убийца, каждая минута может стоить чьей-то жизни, – мой голос стал ледяным. – Хочешь ещё один труп? Или думаешь, маньяк будет ждать пока мы подпишем… бумажки?

Артур сжал зубы. В его глазах читалась борьба – человек, для которого закон был священен, вынужден был его нарушить. Но жизни важнее процедур.

Металл отмычек холодил ладонь. Замки поддались слишком легко – не по статусу для такого дома, где каждая деталь кричала о деньгах. Либо хозяин уверен в собственной неприкосновенности, либо кто-то уже позаботился о замках до нас. И второй вариант настораживал больше.

Я проверила панель сигнализации у входа – красный глазок мигал, как капля крови в темноте, но система была отключена. На дисплее высвечивалось время: 18:47 – меньше часа назад.