Аю-Даг

Когда наши взгляды встретились, мне вдруг показалось, они на долю секунды сплелись незримым прочным колосом. Тело мое погрузилось в теплую пучину чувства, а сердце предательски пропустило удар. Голоса замолкли, а улыбка автоматически застыла на моих губах – я забыла про нее. В тот момент все окунулось в темноту, и темнота эта стала источником света. Словно два черных магнита, глаза эти были единственным фокусом моей жизни, точкой притяжения всего моего существа.

Никогда я не испытывала этого чувства – ни до, ни после. Однажды скользнув по мне, пробудив в душе нечто незримое, волнующее, необъяснимое, он, казалось, навсегда запечатлелся в его глазах – взгляд, внезапно вырвавший из самых глубин моего сердца то, о существовании чего я не знала, и авторство творения теперь навсегда принадлежало его создателю.

Во всем мире существовали только эти глаза – слегка раскосые, блестящие, улыбающиеся. Они жили на непроницаемом лице какой-то своей особенной жизнью, словно две узкие, красиво очерченные щелочки, ведущие в мир света. И свет этот теплой обволакивающей волной затоплял мое сознание.

Мне казалось, что все вокруг замерло, жизнь остановилась и двигался только легкий свежий бриз…

Я видела, как его коснулась незримая рука ветра. Прежде чем ветер, прикоснувшийся к нему, долетел до меня, прошло много-много часов, дней, месяцев и лет. Вот он тронул мои волосы, лицо, плечи. Я глубоко вдохнула, неосознанно стремясь сохранить в себе этот аромат – самый чудесный, волнующий аромат на свете!

Мне вдруг показалось, что мир открыл мне тайну, никому больше не известную. Незримая тонкая нить одного только взгляда связала две юные жизни, острыми крючками вцепившись в сердце.

Никогда я не всматривалась в эти глаза, никогда не вдыхала волнующего аромата и, как мне теперь казалось, никогда раньше я не видела этого лица. Необыкновенно красивое, оно дышало силой, волей и чувством. Высокий лоб венчался коротко постриженными темными волосами, низкие брови темной дугой огибали глаза. Две маленькие, аккуратные родинки под губой пританцовывали, когда на лице появлялась улыбка.

Что лежало в основании этого внезапно вырвавшегося, освобожденного от времени мгновения? Стоило ли вообще искать основания и причины для него? Мне казалось, что всю жизнь я смотрела в бинокль, а сейчас вдруг моим глазам предстала объемная картина окружающей меня действительности.

Я не могла подобрать определения чувству, зародившемуся в самом дальнем уголке моей души. Оно не было похоже ни на радость, ни на волнение. Я не ощутила легкости, не было это и опустошением. Жар не сковал мою грудь, холод не обволок мое тело. Пальцы, скрещенные на коленях, не дрожали, а ноги твердо стояли на земле. Но что-то в одно мгновение изменилось.

Все было на своих местах: стол, уставленный всевозможными яствами; Рома, массивное лицо которого расплывалось в добродушной улыбке; светловолосая Виктория, белки глаз которой в сумерках резко выделялись на смуглом лице, обращенном к жестикулирующему Вадиму; Дима, что-то доказывающий нахмурившему брови Коле; Лена, поправляющая потревоженные ветром темные прямые волосы. Все было ровно так, как тысячу мгновений назад, и все же по-другому. Что-то словно надломилось, и невидимая трещина расползалась все шире, отрезая прошлое от будущего. Нет, это было не предвкушение, не страх и не отчаяние. Это чувство плотной массой перекрывало дыхание. Взгляд тот, темный, волнующий, будто пробудил меня от долгого сна, и, проснувшись, я оказалась в другом измерении.

Внезапно до меня долетел резкий звук голосов, и я невольно вздрогнула и заморгала. Глаза, целую вечность принадлежавшие мне и только мне, смотрели не на меня. Красивое лицо отвернулось, а родные губы слегка шевелились, произнося слова, предназначенные не мне. И вновь девичий смех, внезапно выделившийся из общего гула голосов, взметнулся в небо и, гонимый холодным ветром, ударил в грудную клетку, разрядом пройдя по всему телу.

Мгновение – имя существительное, неодушевленное, средний род, второе склонение…

Синонимом мгновения являются секунда, миг, момент…

Разные, совершенно разные слова!..

Гиперонимы: время, промежуток…

Антоним: вечность…

Нет… Я не согласна! Не согласна!

Как может это живое, наполненное смыслом одухотворенное мгновение считаться неодушевленным, если сама жизнь стала его существом?

Как может синонимом мгновения быть секунда, уподобляя его часам, или же момент, если сквозь него проносится вся жизнь?

И как можно так самонадеянно выражать общую сущность мгновения, если оно единственно в своем роде и неповторимо?

Мгновение, мгновение, мгновение…

Током пронзив фильтр сердца, оно определило мою жизнь.

Глава 10

Языки пламени охватывали края обрыва, неровной линией белевшие на фоне черной необъятной бездны, в которой утонули миллиарды золотых звезд. На море был полный штиль: словно большое черное зеркало развернулось оно далеко внизу. На горизонте – пустота, бесконечный мрак. Черный бархат застелил землю – огромный, бесхозный, пустой кусок земли. На тысячи километров не было ни души: глухое эхо, охваченное темнотой. Пустота смотрела на меня, пустота отзывалась на пустоту. Я отвернулась.

Небо было чистое, прозрачное. Я стояла, запрокинув голову, и смотрела на пролегающую в темноте Вселенной бесконечную звездную дорогу: далеко-далеко наверху переливался длинный Млечный Путь.

Как вечны и совершенны создания природы и как зыбки и кратковременны творения несовершенной руки человека! Как странно сидеть на холодном камне и сознавать, что где-то город бушует своей неровной, кипящей жизнью, что где-то тысячи огней освещают темное ночное небо и в этих огнях теряется крупица совершенной жизни. Невероятным здесь кажется этот бушующий поток, – царствие покоя и тишины завладело этими землями, не нарушаемое тысячелетиями, охраняемое великой, непостижимой силой от грубого вторжения цивилизованного мира. Все здесь сохранило свою первозданную прелесть, все здесь дышало жизнью, и пустота моря была наполнена живительным ветром, доносившим далекий соленый запах. Склоны горы, освещенные тусклым светом костра, был наполнены тенями и серебряными бликами от ярких золотых звезд, – склоны эти темными глыбами нависали над пляжем, словно большое морщинистое брюхо.

Душа моя пришла в совершенно новое и неизвестное для меня движение, а сердце изменило свой ритм. Но я не отдавала себе в этом отчета. Я ощутила некую перемену, но что она означала, я не знала. Я также не могла понять, что привело к этой перемене. Я смотрела в бесконечную переливающуюся бездну и не видела ничего, кроме пляшущих бликов костра и пурпурной дымки. Голова моя как будто опустела, и мысли не могли принять ясных очертаний образов. Мне было хорошо, временами даже охватывал какой-то беспричинный восторг, но в то же время в сердце медленно проникала щемящая тоска. Она маленькими цепкими лапками осторожно пробиралась в самые потаенные уголки души, сковывая мысль и усмиряя воображение.

Что можно знать в семнадцать лет? Все кажется незначительным, вечным. Эти совершенно противоположные по своему значению определения удивительным образом сочетает юность. Она со свойственным ей максимализмом уменьшает значимое и гиперболизирует несущественное. Я не относилась со всей серьезностью к событиям, мыслям, людям. Чувства людей казались мне мимолетными; слова я забывала, а действий не замечала. Я не ловила взглядов, не вдумывалась в последствия. Вероятно, в том заключалось мое легкомыслие.

Вадим принес из машины гитару, и треск костра заглушили мелодичные звуки, исходящие от струн.

Виктория сидела рядом с Василием и, крутя в тонких пальцах прутик, что-то оживленно ему шептала.

Я опустила глаза. Мне почему-то стало неуютно, будто я увидела что-то неприятное. Я мельком взглянула на Вадима и поймала на себе его взгляд.

Он играл, ловко перебирая пальцами струны, неуловимое колебание которых давало жизнь незнакомой мелодии. Я ответила улыбкой на его взгляд, и он улыбнулся мне в ответ.

Мне захотелось, чтобы в это мгновение Василий посмотрел на нас. Глупая, эгоистичная мысль – она неожиданно возникла в моей голове и с первой же секунды отчаянно вцепилась в мой мозг. Он не смотрел на меня, не сидел со мной, и улыбка его предназначалась не мне. Так пусть же увидит, что я не нуждаюсь в нем!

Он всегда принадлежал только мне, и теперь, когда я – я, его единственная подруга! – наконец приехала к нему, он сидел так далеко от меня и весело болтал с какой-то блондинкой!

Внезапно сквозь музыку и треск костра до меня долетел сдавленный смех Виктории, и я заметила, что Дима покосился в их сторону.

Значит, Василий лицемерил? Он ясно дал мне понять, что вся эта компания совершенно ему не нравится, а теперь, кажется, он чувствовал себя в ней вполне комфортно.

Я усмехнулась собственным мыслям. Вадим перестал играть и, протянув гитару Коле, подсел ко мне.

– Тебе здесь нравится? – тихо спросил он меня, когда Коля начал играть.

– Да, очень, – улыбнулась я, глядя на пляшущие в глазах Вадима огоньки. – Часто вы так собираетесь? – помолчав, спросила я.

– Не то чтобы очень… – протянул Вадим и, искоса взглянув на меня, добавил: – Но такой приятной компании у нас еще не было.

Мне польстили слова Вадима. Была в них правда или нет, но его открытое, красивое лицо и серо-зеленые глаза выражали полнейшее удовольствие.

Неожиданно с моря подул ветер, и я поежилась. Заметив это, Вадим набросил на мои плечи свой свитер, хранивший тепло его тела.

– Наверное, к утру будет гроза, – заметил Вадим.

– Почему ты так думаешь? – удивилась я.

– Ветер дует с запада. Гнилой угол, как говорит мой отец.

И правда, ветер усиливался. Искры костра, прежде устремлявшиеся вверх, теперь разлетались в разные стороны, и языки пламени, будто в такт энергичной музыке, отбрасывали яркие пляшущие тени на загорелые лица.

– Странно, – протянула я, запрокидывая голову и поправляя растрепавшиеся волосы, – а небо совсем чистое…

Ветер, предвещающий бурю, внес оживление вокруг костра: Виктория встала, чтобы накинуть на плечи кофту, Лена ловила разлетающиеся от ветра волосы, Рома поспешил укрепить палатки, а Коля, вопреки всеобщим хлопотам, продолжал играть.

Я подошла к краю обрыва, придерживая рукой свитер. Казалось, черная бездна дышит мне в лицо. Я слышала, как где-то внизу волны мерно набегали на берег, словно не догадываясь о том, что скоро будет шторм. Море как будто обманывало людей, скрывая в тихом дыхании потаенную силу.

Я плотнее завернулась в широкий свитер. Внезапно меня окутала волна теплого запаха мужского тела. От свитера слегка пахло парфюмом. Я закрыла глаза. Теперь мне казалось, что я растворяюсь в этом безудержном и волнующем аромате. Приятный, слегка горьковатый. И сладкий. Совершенно непривычный, незнакомый. Но… Было в нем что-то, что не находило во мне должного отклика. Это как симфония, прекрасная, всеми признанная и совершенная, но, вопреки своему совершенству, противоречащая мотиву, который наигрывают струны твоей души.

Вдруг я почувствовала прикосновение. Обернувшись, я встретилась взглядом с Вадимом. Он стоял рядом, левая рука его едва касалась моего плеча, а глаза спокойно смотрели в мои. Лицо его было так близко, что я чувствовала на своей щеке горячее дыхание. Но симфония по-прежнему не находила отклика, и я отстранилась.

Прикосновение его мне показалось слишком уверенным, будто отрепетированным. Может, оно и имело дружественный характер, движение мое было машинальным. Мое тело будто пронзил электрический ток. Что это? Тихий отклик неопытного горячего сердца? Желание, заложенное природой и пробужденное одним неверным движением? Или же яркая вспышка молнии, за которой последует гулкий раскат грома?

Заметив мое движение, Вадим медленно убрал руку. Я чувствовала его присутствие за спиной, и мне делалось тепло. Я снова посмотрела на горизонт, откуда на меня дышала черная пропасть.

Ветер усиливался, становилось зябко даже возле костра. Вскоре потушили огонь и начали устраиваться на ночлег. Лена, Виктория и я расположились в одной палатке. При колеблющемся свете ночника на батарейках Виктория некоторое время еще что-то оживленно щебетала, уже по-дружески улыбаясь Лене…

Постепенно серая дымка рассвета стала проникать сквозь щель входа в палатку – свет ночника бледнел, источая неживое свечение.

Гроза разыгралась только к утру.

Я задремала, когда меня разбудил приглушенный гул.

Я вышла из палатки и, кутаясь в теплый плед, посмотрела туда, где тонкая оранжевая полоса рассвета огненной пеленой скрывалась за облаками, и казалось, будто языки пламени ласкают темнеющее неподвижное небо, которое неспешно поглощали серые рваные облака.

Тучи отражались в море, которое медленно сливалось с горизонтом. Порывы ветра рисовали рябые узоры на зеркальной глади воды. Скалы приобрели своеобразный оттенок, тенями вырисовываясь на фоне тонущего рассвета. Ветер, словно возница, порывами подгонял облака к тающей линии горизонта. Казалось, тысячи душ оторвались от земли и улетали в вечность…

Я смотрела туда, куда вместе с облаками ветер гнал мои мысли. Это был один из тех редких моментов, когда мысли просто не могли соединиться. Исчезли и чувства. Осталось только одинокое ощущение холодного ветра на руках.

Воздух накалился и тяжелым сгустком энергии опускался на землю. Мне вдруг показалось, что сквозь свист ветра я услышала далекий, гулкий раскат: это возница плетью ударил по голым высоким скалам.

На какую-то долю секунды все стихло. На мир опустилось удушающее безмолвие. Природа замерла в ожидании. Даже море задержало свое прерывистое дыхание. Еще мгновение – и по упряжи из бурых облаков вновь прокатился громозвучный раскат.

– Вот и гроза, – произнес глухой голос за моей спиной. Рубашку Василия разрывал ветер.

– Мне кажется, нужно собрать немного сухих дров, пока буря не разыгралась, – сказала я, невольно обрадовавшись тому, что мы были наедине, – а то мы не сможем разжечь костер.

– Я схожу, – согласился Василий, застегивая рубашку.

– Я с тобой.

Я аккуратно забросила плед в палатку, так, чтобы не разбудить девочек, и пошла вслед за Василием.

Мы прошли вдоль обрыва и завернули в перелесок, который находился достаточно далеко от палаток, однако здесь было много сухих веток, которые избавляли от надобности ломать деревья и кусты.

Чувство, будто Василий не принадлежит мне, чувство, которое внезапно поразило меня накануне, теперь казалось нелепым. Как я могла допустить эту мысль? Вот он, воплощение моей жизни, моего детства, идет впереди меня. Вот он, будто почувствовав мое пробуждение, пришедший ко мне. Вот он, знающий меня, не стеснявший и не стесняющийся, уверенный, сильный. Я смотрела на его крепкую родную спину, скрывающуюся за тонкой рубашкой, загорелые руки, открытые до локтей. Я знала тогда, что руки эти спасут, помогут, защитят. Я знала. Но эгоистично, самоуверенно, наивно думала, что так будет всегда.

Гроза приближалась, гром становился резче и отчетливее, почти сразу сопровождая своим гулом яркие вспышки молний.

– Сейчас польет! – крикнула я, стараясь перекричать шум ветра, который гнул тонкие деревья и бил в лицо. На мой лоб упало несколько крупных дождевых капель.

– Иди обратно! – сказал Василий, жестом останавливая меня.

– Ну уж нет!

Рассвет совершенно скрылся за тучами, потемнело. Верхушки деревьев прогибались под порывами ветра. Утро в одно мгновение утратило свою живость, словно некая сила вытянула из него всю жизнь.

Мы собрали связку сухих веток и только хотели вернуться обратно к палаткам, как по темно-зеленым листьям деревьев и кустарников забарабанил дождь. Черные глаза Василия блеснули. Он вдруг взглянул на меня:

– Бежим! – и внезапно схватил меня за руку.

Настоящий теплый июльский ливень, какой бывает только на юге, вдруг обрушился на побережье. Деревья прогибались под тяжестью воды, которую низвергало тяжелое небо. Серая стена скрыла море и горы, горизонт тонул в акварельной пелене дождя. Все вдруг исчезло, утонуло, испарилось. Не было теперь ни гор, ни моря, ни неба. Дождь хлестал в лицо, волосы сразу же прилипли к спине, светлый сарафан мокрой тряпкой повис на моем теле, а босые ноги скользили по траве. В своей руке я чувствовала горячую сильную руку, крепко сжимавшую мои мокрые белые пальцы. Мы выбежали из перелеска и неслись теперь через поле в сторону отвесной скалы, в нише которой можно было укрыться.

Мы бежали, желая спастись от стихии, внезапно настигшей нас, в то же время упиваясь этой стихией, частью которой мы стали. Сумасшествием было бегство под открытым небом, под градом ливня, треском грома и раскалывающими небосвод молниями. Совершенно невозможным, нереальным казался этот шторм, столь несвойственный этому времени суток. Но шторм этот, стихия, которая обрушилась на нас из грозной колесницы небосвода, будто превратила реальность в дымку того сна, что является нам за несколько мгновений до пробуждения, когда, просыпаясь, мы все еще лежим с закрытыми глазами, стараясь ухватить его обрывки, растворяющиеся и ускользающие от нас в ярком, живом свете утра. Послевкусие же этого сна сопровождает нас потом весь день, и, закрывая глаза, мы не раз еще возвращаемся в тот мир событий, который нарисовало нам наше воображение.

Много раз потом я мысленно возвращалась к тому дню, который мог – я знала это! – мог изменить дальнейший ход моей жизни. Много раз я прокручивала в своей памяти то призрачное утро, разрывавшее мир громом и щедро, изобильно низвергавшее на землю казавшийся бесконечным поток дождя. Казалось, неведомая рука соединила в той утренней стихии две заблудшие, одинокие, юные души, на заре своей жизни жаждущие, бессознательно ищущие чистой любви, инстинктивно чувствующие, что она где-то рядом, что достаточно протянуть руку, чтобы прикоснуться к тому, что иные ищут всю жизнь и не находят. Но человеческой природе свойственны страх, недоверие, сомнение, которые время тщательно шлифует, события которым придают блеск, а жизнь крепко вставляет в души людей. Страх быть неуслышанным, непонятым, ненужным – страхи, порожденные гордыней, себялюбием, – страхи, которые надо бы побороть искренностью, самопожертвованием, самоотречением, убрать, изничтожить как побочное явление, ненужный мусор, засоривший механизмы души. Но это требует усилий, работы над собой, это требует мужества. Понимала ли я это в семнадцать лет? Конечно нет.

Любые отношения между людьми, будь то дружба или любовь, требуют колоссальной работы и труда, самоотдачи, самопожертвования. Нельзя иметь друга, не жертвуя, не отдавая безвозмездно. Дружба – непрерывная самоотдача. Собственничество, эгоизм, всепоглощающие «я» и «мое» не являются атрибутами любви к ближнему!

Я бежала сквозь стену дождя, бежала, крепко держась за смуглую руку; вода заливала мои глаза, струйкой стекая по губам, попадая в раскрытый в улыбке рот. Я улыбалась Василию, который, прижимая охапку намокших веток к груди, бежал впереди, изредка обращая свое сияющее мокрое лицо ко мне. Ветер, резаными волнами хлеставший деревья, на открытом пространстве свободно рассекал стену из дождя, подгоняя нас вперед. А мы бежали, бежали, бежали…

Наконец достигнув холодной стены, навесом укрывшей нас от ветра, Василий откинул в сторону мокрые ветки и увлек меня вглубь пещеры.

Вода ручьями бежала по его взъерошенным волосам, лицу, рукам. Рубашка облепила его тело, обозначив загорелую рельефную грудь и сильные руки. Василий прислонился спиной к каменной стене, увлекая меня за собой. Полотно из дождя скрыло от нас деревья, поле, горы. С каменного навеса ручьями текла вода, а за ним единым серым холстом сливались небо и дождь.

Василий все еще не отпускал моей руки. Я прижалась к его плечу, заливаясь безудержным смехом.

– Мы лишились костра! – воскликнул он, улыбаясь моему восторгу.

– Черт с ним! – смеялась я, убирая с лица прилипшие к нему волосы.

Сердце билось, готовое выпрыгнуть из груди, к лицу прихлынула горячая кровь, в ушах шумело от быстрого бега. Летние южные ливни не длятся долго, и я знала, что скоро так же неожиданно сквозь пелену дождя проглянет раскаленное солнце.

Но время в тот миг словно остановилось, и дождь не то чтобы не затихал, а, напротив, делался сильнее. Я снизу вверх смотрела на Василия. Мой взгляд упал на две маленькие родинки под его губой, что весело пританцовывали от его улыбки. К его загорелой мокрой щеке прилип зеленый листик, оторванный, вероятно, сильным ветром в перелеске. Василий сверху вниз смотрел на меня своими черными глазами, в которых я не видела ничего, кроме слабого отблеска света. Я поднесла пальцы к его щеке, и на мгновение мне показалось, что в его глазах промелькнул испуг, хотя улыбка по-прежнему светилась на его красивом лице. Я убрала с его щеки листик и показала его ему, и мы снова непринужденно рассмеялись.

Все тело мое чувствовало его рядом с собой – теплого, мокрого, живого. Лицо его было так близко, что я губами ощущала его порывистое дыхание. Сердце мое билось часто, громко, так что мне казалось, будто рука Василия, крепко прижатая мною к груди, прыгала под его биением. Я видела каждую впадинку на его лице, я видела твердый изгиб его губ, видела каждую его влажную ресничку. Я отчаянно стремилась разглядеть в нем что-то, что ожидала увидеть с нашей первой встречи.

Я привыкла ловить на себе восхищенные взгляды, мне льстило внимание, в котором я буквально купалась в Санкт-Петербурге. Я не знала отказа, однако я никогда не любила. Но все мое существо желало нравиться, желало восхищений. И, встретив Василия – красивого, изменившегося и еще не покоренного моей красотой, – я возжелала понравиться ему. Я отчетливо поняла это в ту минуту. Я увидела в нем не друга, не родного бесполого человека, но мужчину, желанного, непокоренного. Все мое пробужденное женское начало поднялось во мне, желая встретить восхищенный взгляд, полный любви и покорности. Я искала в его глазах, в его лице и позе ответ на свой немой вопрос, который я задавала всем и положительный ответ на который еще больше желала от него. В ту минуту, когда я стояла так близко к нему, я отчетливо поняла, что хочу его, хочу, чтобы он принадлежал только мне, хочу видеть в его глазах покорность и восхищение своей красотой, хочу стать для него той единственной женщиной, которую он будет любить всю жизнь и замену которой он не найдет никогда. Все существо мое хотело власти над этим человеком…

К моему лицу подступил жар отчаянно бьющегося сердца, волнами гоняющего кровь в молодом теле.

Я чувствовала его руку на своей груди. Мне казалось, он был частью меня, неотъемлемой частью, он всегда принадлежал мне и, несомненно, он должен был любить меня. Я знала силу своей красоты, своей улыбки, которая открывала любые двери казавшихся запертыми и неприступными душ. И я улыбалась, и я чувствовала, как горят мои глаза, жадно впившиеся в его и отчаянно кричащие: «Полюби меня!» Я знала, что я была красива в том мокром платье, обозначавшем мое маленькое стройное тело, с горящими, раскрасневшимися от ветра щеками, что прелесть мне придавали мокрые волосы, облеплявшие мою шею и плечи. И прикосновение его не было неприятно мне, как прошлым вечером прикосновение Вадима. Оно не парализовало мое тело, а, напротив, пробуждая желание, словно приковало его к себе.

Не отрываясь, вечность смотрела я в эти черные глаза, скрытые от света, и искала, искала в них отклик, ответ, искала и… не находила. Я все еще чувствовала его руку в своей, но рука была твердой, неколебимой. Лицо, обращенное ко мне, скрыла тень, и я не видела выражения его. Мне показалось, что пропасть разверзается под моими ногами. Я вдруг осознала ужасную ошибку.

Я опустила глаза и, отпустив сильную руку, отошла вглубь пещеры.

– Тебе не холодно? – спросил он, скорее для того, чтобы что-нибудь сказать.

– Совсем нет, – ответила я.

Мне вдруг показалось все ложью, лицемерием, обманом. Четыре дня я пребывала в дурманящем тумане иллюзий, ожиданий, предвкушении чего-то необыкновенно особенного. Мне открылись совершенно незнакомые чувства, и подаривший мне эти ощущения человек в мгновение отказался от меня: именно как отказ я расценила его непоколебимость. Я не волновала его, он не желал меня, и это необыкновенно оскорбило меня. Я будто сделала что-то недостойное себя, коснувшись этого красивого лица, заглянув в черные, чуть раскосые глаза и невольно задав им вопрос, который сам явился из самых глубин моей души, подобно этой грозе, которая долго формировалась где-то, чтобы вдруг и с такой силой пролить свое чадо на раскаленную землю.

И снова необъяснимое чувство отчужденности стало прокрадываться в мое сердце.

Дождь шуршал по земле, заглушая голоса, заглушая саму жизнь.

Мы были одни; как два зверька, загнанные стихией в это ущелье, мы прижимались к холодным стенам, не находя в себе мужества посмотреть друг другу в глаза – столь великое произведение природы, дарующее нам возможность не только созерцать, но и говорить то, что невозможно выразить словами.