Аю-Даг

Я боялась не встретить в его взгляде того, что все эти дни я невольно искала в нем. Тогда я не отдавала себе отчета в том, чего я хотела и к чему я стремилась; неопытность души моей не давала мне возможности осознать всю полноту чувства, которое так внезапно зародилось в ней. А он? Что чувствовал он в ту минуту? Что творилось в душе этого человека?

Что сделали бы два взрослых чувственных человека, которых неудержимо влечет друг к другу, которые оказались наедине скрытыми от всего мира таинственной силой природы и судьбы? Они бросились бы друг к другу, разрывая те незримые глупые предрассудки и страхи, что живут в мыслях и сковывают душу!

Что сделали мы, два юных человека, – я, совсем девчонка, и он, молодой мужчина? Мы молча стояли у противоположных стен пещеры, глядя на пелену дождя, разделенные незримой стеной страха – быть непонятым, быть отвергнутым, – страха разрушить то, что уже не существовало вовсе, но в нашем сознании оставалось тонкой связующей нитью между нами, – память о детской дружбе.

По инерции мы поддерживали между собой те отношения, которые зародились в детстве, мы тянулись друг к другу, находя друг в друге отражение самого себя. Но телефонные разговоры не вызывали в организме тех биохимических реакций, которые возникают при личной встрече.

Шуршание дождя постепенно затихало, становилось светлее, и вскоре можно было четко разглядеть склоны гор, которые изредка освещало пробивающееся сквозь рваные, истощенные черные тучи утреннее солнце.

Внезапно стена, к которой я прислонялась, показалась мне ужасно холодной, и мелкая дрожь пронзила мое тело.

– Пора возвращаться, – сказала я и, оттолкнувшись от стены, вышла под золотистые солнечные лучи.

Мне казалось, я упустила что-то важное, что уже никогда не вернется. Я будто опоздала на троллейбус и теперь стояла одна на остановке, наблюдая, как он скрывается за поворотом.

Глава 11

С того дня мы невольно стали избегать друг друга. Не было сказано ничего предосудительного, не было сделано ничего постыдного, но что-то изменилось, и перемену эту чувствовали мы оба.

Не было прежней легкости, эйфория испарилась, оставив горькое послевкусие разочарования – разочарования от того, что меня не любили.

К вечеру того дня я твердо убедила себя в этой мысли. Василий не видел во мне женщины: я оставалась для него все той же маленькой девчонкой с разбитыми коленками, за которой нужно следить и которую нужно оберегать. А обещание, вытянутое два дня назад, было подобно обещанию пятилетней давности, данному в забытой бухте четырьмя подростками. Чувства и любые отношения вообще, подобно живым растениям, требуют подпитки и подкормки. Без удобрения растение гибнет. Невозможно представить себе любовь, симпатию, ненависть, презрение без соответствующе удобренной почвы. Невозможно просто существовать, не питаясь, иначе живое гибнет, превращаясь в память, подвластную времени.

Слова не имеют силы, не закрепленные действием. А действие, последовавшее затем, внесло в душу только смуту.

Вернувшись к палаткам, мы застали там разбуженных грозой ребят. Жаркое утреннее солнце обещало подсушить хворост ближе к полудню, а до того времени мы не могли даже вскипятить чайник. Море штормило, и, подойдя к краю обрыва, я увидела внизу береговую линию, застланную вынесенными бурей на берег морскими водорослями. Покататься на моторке или водном мотоцикле не было никакой возможности, так что вскоре мы собрались ехать домой.

С нами в машине по приглашению Василия ехала теперь Лена. Василий всю дорогу молчал, изредка только отвечая на вопросы Лены. У меня было неприятное чувство, будто мы с ним сказали или сделали что-то, чего делать никак нельзя было, и это тяготило теперь нас обоих.

Будучи подростком, я зачитывалась любовными романами и засматривалась романтическими фильмами, и у меня сложилось твердое убеждение, что мужчина должен добиваться женщину. Если же женщина не находит в мужчине ответного чувства, его надо забыть. Так я растолковала поведение Василия, поддавшись романтическим иллюзиям, что то утро должно было изменить его отношение ко мне. Но отношение его ко мне не только не изменилось в ожидаемую сторону, но и вовсе стало сдержанней.

Внезапным для меня было открытие в себе надежды на влюбленность со стороны Василия. Я не думала найти в себе такую страстность и полноту желания, что обнаружила утром. Мне хотелось касаться его, дышать им, но холодность и непоколебимость и даже испуг, с которыми он встретил мой немой порыв, не воспользовавшись им для изъявления ответного чувства, оскорбили и даже унизили меня. Теперь мысль о тех секундах наводила на меня ужас и стеснение. Я впервые не встретила положительного ответа и получила отказ. Мысль о том, что я могла не нравиться, приводила меня в смятение, и я искала объяснение в том, что сердце Василия уже было занято, что еще больше разжигало огонь в моей душе. Желание обрести то, что недоступно для нас, всегда сильнее желания обладать тем, что можно получить легко. Во мне словно проснулся охотник, добычей которого является чужое сердце. Но гордость моя была слишком сильна, а самолюбие уязвлено, так что моим первым порывом было отказаться от мысли добиться определенного внимания Василия к себе.

Я пробыла дома два дня, не отвечая на звонки Димы и Коли, либо говоря им, что занята и не могу встретиться с ними. На самом же деле я проводила время в саду, книга лежала нетронутой рядом на скамейке, а я наблюдала за тем, как дед возится с ульями на смежном участке, облаченный в специальный белый костюм, маску, высокие сапоги и перчатки.

В том году роёв было особенно много. Бывало, выйдешь на веранду, посмотришь в сад и видишь: вишня рядом с ульями черна от пчел. Тогда дед, бросая хлебать послеобеденный чай, быстро облачался в специальный костюм, а иногда и вовсе без него, в одной лицевой сетке бежал в сад и, залезая на стремянку, «стряхивал» рой в ящик. Во время роения пчелы дружелюбны, и единственная опасность роения состоит в том, что рой может в любой момент улететь, и тогда пчеловод теряет целую семью и, как следствие, полбидона мёда.

Теперь же пчелы мирно жужжали на бабушкиных цветах, а я, подперев голову рукой, наблюдала за ними, а в горле вот уже второй день стоял комок.

На следующий день после поездки на Лазурный мыс мне все время казалось, что мой телефон звонит. Я беспрестанно подходила к столу, руки сами тянулись к телефону, но панель уведомлений была пуста. После обеда телефон действительно зазвонил, так что у меня подкосились ноги. Я ждала, что Василий позвонит мне, как раньше. Но это был не он. От пережитого напряжения еще долго потом у меня тряслись холодные руки, а лицо горело от внезапно прихлынувшего к нему жара.

Я удивилась тому, в какое волнение меня привел телефонный звонок, и поняла, что, если бы это действительно звонил Василий, у меня пропал бы голос и я не смогла бы говорить с ним. Тогда, не теряя времени даром и не имея привычки истязать себя догадками и сомнениями, я решила взять инициативу в свои руки и позвонить ему. На том конце провода долго шли редкие и протяжные гудки, которые я почти не слышала за гулом отчаянно бьющегося сердца. Наконец я услышала голос и вздрогнула, чуть не отбросив в сторону телефон. Голос был женский и сообщал мне, что абонент не отвечает, и просил меня позвонить позднее. Тогда я набрала еще раз. Я не сделала ничего противозаконного, думала я, чтобы Василий опускался до игнорирования моих звонков.

Гудки слышались отчетливее, сердце постепенно успокаивалось. Прошло несколько мгновений, прежде чем на том конце провода что-то зашуршало и я услышала знакомый шелестящий голос, растворяющийся в шипении прибоя. Василий был на причале, развозил туристические группы. Голос у него был мягкий, даже, как мне показалось, веселый и был он лишен всякого ожидаемого напряжения. На мой вопрос о том, освободится ли он к вечеру, Василий ответил отрицательно, объяснив это началом недели и большим наплывом туристов, так что увидеться не получится, но он обещал позвонить, как только у него появится время или что-то изменится.

Наступил вечер, но ничего не изменилось. Раньше мне казалось, что, стоит мне позвонить, Вася в любой момент окажется рядом. И вот я позвонила, и спустя четыре часа ожидания я сидела на веранде, в одиночестве слушая треск цикад.

Внутренний голос говорил мне, что Василий не позвонит сегодня и едва ли позвонит завтра. Но я отгоняла от себя эти мысли. Я хотела, чтобы он пришел, я хотела увидеть его, говорить с ним, и потому я отчаянно, впервые в жизни так ждала телефонного звонка. Временами я задумывалась о том, что мы скажем друг другу. Будем болтать о всяких пустяках? Я знала, что как раньше уже не получится. Но о чем же тогда? Может быть, спросить его прямо? Может быть, он не понял меня? Возможно, во всем виновато мое разыгравшееся воображение и вовсе ничего не случилось? Тогда что же так разрывает грудь?..

На мою книгу села большая стрекоза, как будто с интересом уставившись своими огромными глазами на меня. Я вспомнила, как когда-то, будучи детьми, набегавшись по поселку, мы приходили сюда, в тень сада, и на этой самой скамейке сидели, болтая ногами, и уплетали горячие, только из печки, бабушкины вишневые пироги, запивая их прохладным молоком. И все нам было просто и понятно, для нас не существовало преград и препятствий, и самая большая трудность состояла в том, чтобы с верхней полки буфета достать припрятанные туда мамой конфеты.

Куда уходит из наших сердец детская беззаботность, что делает жизнь простой и понятной? Что приглушает восторг, притупляет радость, заставляя с каждым годом все чаще отчаиваться? Что приводит в уныние при любой неудаче? Детская наивность сменяется взрослым сомнением. Однажды наткнувшись на непонимание или подлость, порожденную глупостью, мы теряем веру, и в наши сердца закрадывается прочное недоверие. Почему бы не говорить все в лицо, всю правду как она есть, не терзать друг друга недомолвками, не обманывать, не говорить за спиной? Ведь все так просто было в детстве! Почему же теперь стало вдруг так трудно?..

Глава 12

Вечером, когда жара спала, мы все собрались перед крыльцом, расположившись на деревянных переносных скамейках. После семи часов вечера быстро темнело: солнце, словно потеряв опору, стремительно скатывалось за горизонт. В саду трещали цикады, вечер был свежий, прокаленная на горячем солнце земля дышала жаром. Со стороны огорода еще слышалось дедушкино кряхтенье – он заботливо поливал огурцы. Темнеющий сад замер в ожидании ночи, возле ульев еще ползали запоздавшие пчелы, ветра не было, и только в пестром пурпурном небе изредка бесшумно летали птицы. Острые очертания гор горбатыми изгибами выделялись на фоне оранжево-розового заката. Мир замирал, природа медленно погружалась в сон.

По вечерам мы часто сидели вот так. В сенях горел свет, и большие комары с тонкими длинными лапами бились о стекло крыльца. Из дома тянуло свежесваренным вареньем, бабушка в сенях еще гремела банками. Дед с громким вздохом садился на низкую скамейку напротив нас с мамой, закидывая через плечо влажное ручное полотенце.

Миновал еще один обычный сельский день, заполненный подвязкой помидоров, пчелами, курами, варкой варенья, дедушкиным послеобеденным сном, и снова пчелами, курами, скошенной травой и консервацией. Распорядок дня был отработан годами, и мне иногда казалось, что дед и бабушка жили по инерции, изо дня в день обрабатывая сотки земли, поднимая килограммовые ульи, готовя варево курам и крутя банки. И, приезжая летом, мы вливались в этот поток нескончаемых дел, не принося, собственно, ощутимой пользы. Мы помогали в уборке, прополке, варке и сборе урожая – к остальному нас не допускали. Порядки были строго регламентированы дедом, механизм дня отработан до автоматизма, и наше неловкое, неумелое вмешательство, казалось, в любой момент могло сбить всю систему. И только вечером, когда все замирало, наступал покой. Дедушкины подопечные мирно спали, изредка кудахтая и жужжа, заботливо откормленные, отчищенные и едва ли не им самим лично посаженные на жердочки и в ульи.

Иногда после обеда, в не особенно жаркие дни, когда сон не морил деда, или же по вечерам, когда все дела были сделаны, он садился на такую вот самодельную скамеечку и играл на балалайке или на гармони, и сад и дом наполнялись звонкой музыкой балалайки или тягучими нотами гармони. А потом под аккомпанемент музыкального инструмента он исполнял какую-нибудь песню. И музыка эта, и песня наполняли днем и сад, и каждое дерево в саду: пчелы, казалось, живее и радостней летели от цветка к цветку, стрекозы кружили вокруг вишен и абрикосов, а бабочки садились на яркие цветки вьющихся роз, будто слушая и наслаждаясь русской песней. А вечером, когда солнце тонуло в горах, еще отражаясь в темно-синем небе, песня была другая – тихая, тягучая, подобно думам, которые посещают нас в это время суток. По словам деда, такие песни пели в его детстве, когда еще мальчишками босиком они бегали по полям, полнившимся хлебным запахом земли и разнотравья.

Бывало, заходишь с улицы в дом, а из него сквозь раздувающиеся светлые дверные занавески доносятся аккорды гармони, а под них переливается тихая песня:

Умоляю, ради бога, тише!

Голуби целуются на крыше…

Вот она, сама любовь ликует –

Голубок с голубкою воркует.

Я сегодня пред тобою замер,

Пред твоими серыми глазами;

Волосы твои я нежно глажу –

С непокорными никак не слажу.

Я тебя целую, дорогую,

Я не целовал еще такую –

Самую любимую на свете…

Голуби, пожалуйста, поверьте!..

Умоляю, ради бога, тише!

Голуби целуются на крыше…

Вот она, сама любовь ликует –

Голубок с голубкою воркует…[2]

День постепенно сбавлял свой ход. Природа медленно тонула в прозрачном полумраке заката. Небо, обрамленное густыми бурыми облаками, было цвета красного золота. По нему ровным клином пролетали птицы. Каждую минуту небо меняло свой цвет, переливаясь в лучах заходящего солнца.

Мне интересно было вот так сидеть у крыльца и под трескотню цикад слушать дедушку, рассказывающего истории и наблюдения, не поучающего, но поучительно наставляющего этими своими рассказами как примерами из жизни. И пусть я не знала Ивана с Нагорной улицы или Егора из дома Переваловых, но истории их жизней, переплетения судеб странным образом завораживали, заставляя представлять, как оно было или могло бы быть, и образы людей возникали перед моим мысленным взором.

Людей этих, возможно, давно уже не было, но когда-то они так же, как и я теперь, видели это небо, на котором уже начинали зажигаться первые звезды, и, запрокидывая головы, вглядывались в бесконечный небосвод. И у людей этих были желания, мысли, мечты, чувства. Люди эти страдали, любили и размышляли. Люди эти жили, и были миллиарды судеб и миллиарды жизней. Люди вдохновляли и что-то создавали…

Но что может оставить после себя человек, кроме памяти?

Глава 13

На следующий день, вечером, прозвенел телефонный звонок.

– Хочешь весело провести время прямо сейчас? – раздался веселый голос Мити.

– М-м… Вообще, у меня сейчас и так хорошее настроение, – ответила я. – А есть предложения?

– Пошли играть в настолки у Коли? С него чай, – я услышала, что физиономия Мити расплылась в улыбке.

– Как-то неожиданно, – сказала я, автоматически перебирая пальцами разложенные на столе для сушки черные крупные ягоды смородины.

– Разве что билетик не распечатали за месяц… Ну же, соглашайся! – простонал Митя. – Вадим, Вика – все будут. Как ты? Не хватает только тебя.

Под «всеми» Митя давно уже подразумевал ближайшее окружение Вадима. К тому же я знала, что Василия там не будет.

– Ну почему вы так поздно… – протянула я. На часах стрелка ползла к девяти.

– Какой поздно! В самый раз. Еще только начало! Если хочешь, я за тобой зайду.

– Нет, не нужно. Я буду.

Дом Коли находился в другом конце улицы. На побережье опустились сумерки, небо было покрыто перистыми облаками. Я натянула на себя джинсы и футболку и пошла к дому Коли.

В светлом большом доме, тонувшем в густой зелени сада, горели прямоугольники окон; из раскрытого окна слышалась негромкая музыка – на подоконнике играл приемник. На скамейке перед домом я увидела Митю, Колю, Вадима, Викторию и Никиту. Коля что-то оживленно говорил, встречая со стороны Мити и Никиты громкий смех. Подойдя поближе, я заметила разбросанные на скамейке между сидящими на ней Викторией и Никитой карты уно и большую картонную коробку.

– Уже играете? – улыбнулась я.

– Кто-то просто долго собирается, – подмигнул мне Митя.

– Как дела? – тихо спросил меня Вадим.

Я утвердительно кивнула и улыбнулась ему.

На крыльцо вышла мама Коли и вынесла нам поднос с чаем, поставив его на низкий столик рядом со скамейкой. За ней выбежала маленькая девочка с растрепанными жидкими светлыми волосами – его сестра – и, остановившись на пороге, в одной тонкой рубашонке, закинув маленькую ручку за голову, стала с интересом наблюдать за нами. Мама подтолкнула ее обратно в дом.

– Ма-а-ама, – захныкала девочка, – я не хатю спать!

Коля предложил сыграть в шарады. Нам нужно было разбиться на пары и с помощью намеков, синонимов и антонимов объяснить разгадываемое слово, указанное на специальной карточке. Смысл этой игры состоял в том, чтобы каждая команда отгадала большее количество указанных на карточке слов.

По инициативе Вадима я оказалась в паре с ним. Митя играл вместе с Викторией, которая прислонилась рядом с ним к столу напротив скамейки. Коля перемешал карточки и разложил их в ячейки коробки, перевернув последнюю карточку каждой колоды. Разыграв очередность и выставив на крышку коробки песочные часы, которые прилагались к игре, мы начали игру.

Первым взял в руки карточки Никита. Он должен был разъяснить одно из слов, написанных на карточке, номер которого назовет ему Коля. Коля назвал цифру три. Глаза Никиты возбужденно блеснули в свете висящего над крыльцом фонаря.

– Это… металл… с резиной… – начал объяснять он, напряженно жестикулируя.

– Машина? – сразу предположил Коля.

– Мона Лиза! – воскликнул Никита.

– Велосипед? – выпалил Коля. Никита утвердительно замотал головой. – Дальше!

– Вода… суша… – начал осторожно подбирать слова Никита, взглянув на следующую карточку.

– Земля?

– География…

– Карта?

– Футбол…

– Глобус? – воскликнул Коля.

Прежде чем песок в песочных часах пересыпался вниз и мы все хором закричали «стоп!», Коля успел отгадать пять слов, а так как в их разъяснении ошибок сделано не было, их команда продвинула свою фишку на пять шагов вперед по игровой доске. Следующей была очередь Виктории и Мити.

Виктория разложила в своих тонких пальцах карточки.

– Семь, – сказал Дима, потирая руки, и, хитро улыбнувшись, покосился на нас.

Команда Мити и Виктории, заработав четыре балла и допустив две ошибки в разъяснении, продвинула свою фишку на два шага по игровой доске.

Мы с Вадимом заработали четыре балла, не допустив ни одной ошибки. Разъясняя ему значения слов, я смотрела в его казавшиеся теперь темно-синими глаза, которые как-то особенно блестели, когда я, подбирая слова, с надеждой смотрела на него. Он стоял напротив меня, прислонившись к столу. Виктория стояла здесь же, держа в руках чашку с чаем.

В этой игре выиграла команда Коли и Никиты. В каждом новом туре мы должны были менять разъясняющего, так что в следующей игре отгадывала слова я.

Вадим стоял все время рядом, изредка как бы ненароком касаясь рукой моего плеча. А когда приходила наша очередь разгадывать слова, он, не отрываясь, смотрел на меня.

Тем вечером я не вспоминала о Василии и не задумывалась о том, что он делает в эту минуту. Игра поглотила меня, мне было приятно, что моим напарником оказался Вадим, и в тот вечер я была счастлива. Три дня я ждала, что Василий позвонит или придет ко мне без предупреждения. Но он не звонил, а навязывать ему свое общество мне было неприятно.

Сыграв свою партию, Виктория подошла ко мне и закурила сигарету.

– Хочешь? – Она протянула мне пачку.

– Я не курю, спасибо.

– Иногда это самое верное, – сказала она, глубоко затягиваясь. – Ты одна сегодня?

Я вопросительно взглянула на нее и, встретив ее проницательный взгляд, отвернулась.

– Вася работает.

– Ночью? – удивленно вскинула брови Виктория.

Я промолчала. Заметив мое замешательство, она сказала:

– Я знаю, они с Вадимом не очень ладят. – Виктория стряхнула пепел с сигареты. – Мы звали его посидеть с нами, но он сказал, что сейчас не в городе. – Она посмотрела на меня, и ее большие глаза блеснули в свете фонаря. – Мы подумали, что он с тобой.

– Нет, я не видела его три дня, – сказала я как будто безразлично, но мой голос предательски дрогнул.

Виктория покачала головой, словно предвидела этот мой ответ, и, запрокинув свою маленькую, аккуратную головку, выпустила в черное небо струю серебристого дыма.

Было около полуночи, когда я вдруг обнаружила, что забыла дома мобильный телефон. Как раз заканчивался третий тур игры, в котором мы с Вадимом подходили к финишу первые.

Свет в доме Коли давно погас. Пришло время расходиться. Мы собрали фишки и карточки и, попрощавшись, разошлись.

Перистые облака исчезли, открыв взору высокое звездное небо, на котором горел холодный диск луны. Деревья покрывал лунный свет, подобно инею. За низкими деревянными оградами неподвижно стояли сады. Где-то вдалеке лаяла собака. Желтый огонек виднелся далеко у подножия горы – горел свет в чьем-то одиноко стоящем доме. Чуть ближе петляла яркая лента фонарей – автомобильная трасса, соединяющая города и поселки Южного побережья. Было тихо; неровную дорогу пустой улицы освещали редкие фонари на высоких серых столбах, и только треск цикад истинно нарушал безмолвие ночи и заполнял все пространство, заглушая хруст щебенки под ногами и поглощая далекий глухой лай.

Пройдя несколько метров от дома Коли, я услышала позади себя торопливые шаги и, обернувшись, увидела Вадима.

– Ты не против, если я провожу тебя? – спросил он.

– Нет, конечно, – пожала я плечами.

– Где пропадала три дня?

– Я не пропадала, – улыбнулась я, – просто были дела. Хорошо сегодня провели время, – добавила я, переводя тему. У меня не было желания рассказывать Вадиму о причинах своего настроения.

– Согласен. – Он поймал мой взгляд. – Только мне показалось, ты чересчур отстраненная была.

– Нет, – смутилась я. – С чего вдруг?

– Не ко мне вопрос – ты лучше знаешь. Но выглядело так, будто ты была не с нами, а очень в мечтах.

– Просто иногда во мне просыпается моя мечтательная натура.

– А иногда ты опускаешься до рациональности? – улыбнулся мне Вадим своей красивой улыбкой.

– Наверное, – я рассмеялась. – Я не знаю.

– Мне нравится, когда ты улыбаешься, – вдруг сказал Вадим.

– По-моему, я это делаю чаще всего.

– И это замечательно. Это значит, что ты счастливая.

– Это ничего не значит, – я покачала головой.

– Знаешь, как говорил Экзюпери? Если хочешь понять человека, не слушай то, что он говорит.

– А что делать?

– Не слушай. Понимай, ощущай. В буддизме совокупность непосредственных ощущений называется созерцанием. Ты освобождаешься от рамок своего «я» и воспринимаешь все как оно есть. – Вадим вздохнул и широко улыбнулся: – Не важно, что я говорю.

– Нет, – я обернулась к нему, – я согласна с тобой. Но бывает и так, что то, что ты чувствуешь, перекрывает то, что ты видишь.

Как раз это происходило теперь со мной, подумала я. Со мной рядом шел красивый, интересный парень, к которому долгое время я испытывала предубеждение, не зная его. Теперь же все во мне отказывалось искать в нем недостатки, а тайна его прошлого притягивала даже больше, чем его красивое тело и открытое, доброе лицо.

Он шел рядом, и в неподвижном вечернем воздухе я чувствовала аромат его парфюма – новый, незнакомый, терпкий. Сладкий. Слишком сладкий…

Мы подошли к калитке. В окнах дедушкиного дома было темно – все уже спали. Только в сенях горел свет.

– Спасибо, что проводил, – улыбнулась я.

– Послушай, Маш, у меня есть к тебе предложение, – сказал Вадим, придерживая рукой калитку. – Ты когда-нибудь каталась по канатной дороге?

– Нет, никогда.

– У меня друг там работает, проведет бесплатно. Согласиться выгодно, – сказал Вадим, облокотившись на калитку и выжидательно глядя на меня.

– О, я с радостью! – воскликнула я.

– Все, тогда договорились, – шире улыбнулся Вадим, отталкиваясь от калитки. – Я позвоню.

У крыльца я обернулась и с удивлением обнаружила, что Вадим все еще был у калитки. Поймав мой взгляд, он помахал мне на прощание рукой.

В доме стояла тишина, и только на комоде тикали часы.