Аю-Даг

Виктория молча сидела рядом, временами что-то тихо говоря про игру и крутя в длинных пальцах шуршащую пачку сигарет.

Похожее небо я видела в один из теплых майских вечеров 2005 года. Мы с подружкой сидели недалеко от Невского проспекта, свесив ноги с широкой перекладины на мостовой, облизывая стаканчики с мороженым и глядя на переливчатую водную гладь.

– Мама рассказывала, что моя прабабушка во время войны работала радисткой, – сказала подружка, откусывая вафельный стаканчик, из которого на пальцы потекло растаявшее ванильное мороженое, – а прадед был летчиком. Он разбился на самолете. Так и не узнал, что у него родился сын.

– А мне папа рассказывал, что мой прадед был взят в плен и приговорен к расстрелу, – через некоторое время сказала я, – и жизнь прабабушки стала под угрозой, потому что она якобы была женой еврея. Но все было не так. Это случилось из-за ошибки в фамилии польского происхождения. Чтобы спастись, ей нужно было с ним развестись.

– И она развелась? – спросила подружка, болтая ногами.

– Нет.

– Его расстреляли?

– Нет. Он освободился, прошел всю войну до Берлина и даже был награжден медалью Героя Советского Союза.

Мы сидели, глядя на мирные, переливающиеся бледными цветами сумерек воды, шелестящие под нашими ногами, и говорили о войне. В честь празднования шестидесятилетия Победы в школе нам задали написать сочинение, посвященное Великой Отечественной войне. Тема разговора пришла сама и поглотила меня с головой. Мы жили в городе, где каждый камень мостовой помнил голод, страдание, смерть. Отполированный временем, стертый историей, он отдавал холодом, проникающим через босые пятки. Безучастный, серый, он навевал воспоминания, которых не было, воспоминания, которые передаются нам с молоком матери, – воспоминания наших предков. Воображение рисовало смятые черно-белые картинки чумазых, изголодавшихся лиц, глаз, сухих, безжизненных, умерщвленных, и опустошенных, одиноких душ, в которых теплилась трепещущим комочком вера. Людская масса сливалась воедино и шла твердой, истощенной стеной, грудью защищая то, во что верила, – будущее. Была одна Родина, одна вера, один Бог, который жил в сердцах людей. И не было границ, национальностей и культур. Было единение и была Победа.

Мы сидели, вспоминая то, что стало словами. Прошлое раскрыло перед нами свою пасть, низвергая на свет стоны истории, омывшей кровью наше будущее.

Но в людских головах никак не может прижиться мысль о том, что не национальность предписывает человеку образ действий. Мы отличаемся друг от друга не принадлежностью к той или иной культуре, цвету волос или предпочтению в музыке, а сознанием, которое определяет наше поведение.

Через два дня оборванный мальчишка, пробегая мимо меня по школьному коридору, дернул меня за волосы и громко крикнул: «Жидовка!» Так я впервые столкнулась с предательством, порожденным глупостью.

Виктория озвучила то, чему я сама не могла дать определение. «Жизнь научила меня не рассказывать каждому, кто я есть». Люди с какой-то пугающей беспечностью относятся к словам, брошенным ими в лицо и попадающим в самые сокровенные уголки чужой души. Оскорбление было нанесено не мне, нет. Меня не оскорбляло само слово «жидовка» – еврейской крови во мне было ровно столько же, сколько японской. Это слово, с пренебрежением брошенное бестолковым мальчишкой, ставшим невольным участником клеветы и извращения мысли, относилось не ко мне. Оно улетело в прошлое и попало в чистое и верное сердце моих предков. Самое непростительное оскорбление, которое может получить человек в своей жизни, – это оскорбление, нанесенное его родителям, будь оно прямым или косвенным.

В словах Виктории я обнаружила отражение собственных мыслей, и это привлекало меня.

Резкий порыв ветра ударил в меня, смахнув с плеч мои волосы. А вместе с потоком холодного воздуха прилетел звонкий девичий смех, неожиданно вонзившийся в сердце.

Глава 8

Мы ехали уже около получаса. Солнце поднималось все выше, обжигая верхушки деревьев. Знойный ветер бил в лобовое стекло, в салоне автомобиля свистели неистовые потоки воздуха. Свободная трасса и волнующие виды были нашими верными спутниками.

Утром, сразу после завтрака, не успела я опуститься на скамейку в тени яблони в дедушкином саду, чтобы почитать книгу, как на улице послышалось шуршание автомобильных колес и во дворе показался Василий. Я быстро собралась и села в черный «дефендер», не имея ни малейшего представления о том, куда мы едем. Атмосфера жаркого южного дня туманом обволакивала мое сознание, заставляя думать о таинственных предгорьях и диких лесах этого берега.

Мое воображение начало рисовать поэтичные картины прошлого, где царили тавры, воевали римляне, отстраивая Трою, и приносили жертвы древние женские племена, так недавно ступавшие по этой земле.

Прошло еще полчаса, прежде чем Василий, сбавив скорость, свернул на разбитую дорогу, развернувшуюся между густыми зелеными зарослями кустарников.

– Куда мы все-таки едем? – спросила я, высунувшись из окна. Ветер принес с собой душный аромат сухой травы.

– Ты ведь мало где была в Крыму? – улыбнулся мне в ответ Василий.

На тот момент я имела лишь общее представление о Крыме. Машины у деда не было, так что мама иногда покупала билеты на экскурсии, и мы ездили на туристическом автобусе смотреть местные достопримечательности. Экскурсоводы так заунывно рассказывали про постройки времен графа Воронцова, что мне становилось дурно, и в предобморочном состоянии мы возвращались домой: таким образом, в памяти оставались лишь смутные впечатления. Из сказок, что читала мне в детстве бабушка, я знала некоторые легенды, из скудных школьных знаний – общую историю, последовательность событий которой надолго не задержалась в моей памяти. История преподавалась настолько неинтересно и безучастно, что воспринималась как перечень голых фактов о датированных событиях, не имеющих органической почвы из судеб живых людей.

– Надо это исправить, – добавил Василий.

Да, действительно нужно было заполнить этот пробел. Мое воображение требовало новых волнующих впечатлений и эмоций, а судя по уверенному настрою Василия и его исчерпывающему знанию Южного побережья Крыма, они были гарантированы уже в тот день.

Совсем скоро разбитый асфальт закончился, растворившись в местном грунте, так что машина начала подскакивать на редких булыжниках. Дорога по крутому склону вывела автомобиль к асфальтированному серпантину. Василий прибавил скорость. Дорога петляла по склонам гор, образовавших между собой что-то вроде котловины, на дне которой, далеко внизу, зеленел мохнатый лес.

Мы проехали по кругу, огибая котловину, и, повернув налево, выехали по узкой грунтовой дороге, разрезающей гору на две части, к небольшой деревушке. Удивительным казалось встретить в таком диком, глухом месте поселение. Деревянные дома здесь были ухоженными, огороды занимали по меньшей мере по двадцать пять соток каждый. Вряд ли местные власти следили здесь за самозахватом территории. По проселочной дороге нам навстречу выехал велосипедист. Я почему-то искренне удивилась, увидев его. Казалось странным обнаружить здесь присутствие отголоска цивилизации. Еще более нелепо выглядела небольшая башня, одиноко возвышавшаяся среди нескольких бревенчато-каменных домишек.

– Это местная телебашня, – ответил на мой вопрос Василий, а затем с улыбкой добавил: – Они же не совсем отрезаны от мира.

Ветви абрикосовых деревьев склонялись к проселочной дороге, яблони прогибались под давлением еще зеленых кислых плодов, виноград обвивал стены домов. Крыша одного дома, находящегося в низине, была похожа скорее на дополнительные метры сада, нежели на кровлю помещения: на зеленой, покрытой травой черепице рос яркий пышный куст. Казалось, каждый дом здесь был неотъемлемой частью местного ландшафта.

Оставив позади деревню, мы проехали еще около километра и остановились у основания покрытого лесом склона. Кроме нас здесь был небольшой туристический микроавтобус со спящим за рулем водителем. Со всех сторон нас обступали склоны гор, густо заросшие лесом, образуя естественную темно-зеленую крепость, освещенную жарким полуденным солнцем.

– Где мы находимся? – Я вышла из машины и огляделась.

– Сейчас ты все увидишь. – Василий захлопнул автомобильную дверцу и направился к тропинке, ведущей по пологому склону наверх. – Пошли.

Интерес полностью овладел мной. Место представлялось мне диким, и только близкое присутствие людей лишало меня полной уверенности в том, что оно могло быть населено кем-то еще. Мы поднимались. Склон, на первый взгляд представлявшийся пологим, оказался довольно крутым для подъема, мелкие камушки то и дело вылетали из-под моих ног, так что я инстинктивно схватилась за идущего чуть впереди Василия, крепко сжав его локоть. Он сразу же взял меня за руку и потянул за собой.

Скоро мы вышли на сравнительно ровную тропинку. Чуть запыхавшись от крутого подъема, я остановилась и огляделась по сторонам. Кругом звонко трещали птицы, оповещая о своем присутствии. Я подумала, что с наступлением сумерек здесь, должно быть, довольно жутко. Но при свете дня здесь было прекрасно!

Нас окружал бук, между прямыми стволами которого резвились золотые солнечные лучи. Кое-где на земле лежали сломанные ветки. Чуть дальше крымские сосны поднимали свои пышные шапки, как длинноногие славянские красавицы. Тропинка снова повела нас вверх. Дорога каскадом петляла по склону горы. Скоро я услышала шум воды. Мы подошли к крутому обрыву, где пролегало ущелье, по дну которого бежала горная речка. Потоки воды скользили между упавшими деревьями и ветками, облизывали каменные глыбы.

Василий первым пошел вниз, крепко держа мою руку. Мы осторожно спустились к воде. Возле самой кромки лежали поросшие зеленым мхом коричневые камни. Речка здесь была довольно широкой. Через бешеный поток воды, шумно прыгающий по каскадным каменным выступам, был перекинут сухой ствол дерева. Василий снял легкие ботинки, подвернул джинсы и зашел в воду.

– Давай руку, – сказал он мне.

Я осторожно ступила на ствол – он тут же прогнулся подо мной, коснувшись воды. Держа Василия за руку, я медленно пошла по бревну. Вода подо мной шипела и пузырилась у самого края ствола. Внезапно моя нога соскользнула с мокрой древесины, и, потеряв равновесие, я ступила в воду. Какая она была холодная! Как Василий мог в ней стоять? Мою ногу мгновенно свело судорогой. В ту же секунду Василий взял меня за пояс и поднял. Мне стало неловко за свою неуклюжесть. Даже крепко держась за сильную руку, я плюхнулась в воду! Оказавшись на берегу, я сняла мокрую босоножку.

– Ты не ударилась? – Василий озабоченно посмотрел на меня.

– Нет, глупости! – шмыгнула носом я. – Там просто очень скользко…

Я надела босоножку. Нога в ней при каждом шаге ходила ходуном.

Подниматься мне стало еще тяжелее – нога все время соскальзывала вниз. Оставив горную речку позади, мы вышли на ровную тропинку, идущую по краю обрыва.

– Мы почти пришли, – сказал Василий и, отпустив мою руку, он рывком поднялся по каменным природным ступеням и остановился, поджидая меня.

Я поднялась по заросшим мхом серым камням и замерла рядом с Василием.

Передо мной открылись создающие небольшую котловину каменные выступы, полукругом огибающие зеленый оазис. С вершин выступов свисали пышные зеленые ветви, сквозь которые лучи солнца прожекторами освещали ярко-зеленую растительность. В центре котловины находилось небольшое озеро, в которое причудливым водопадом падала с вершины одного из выступов вода. Здесь было очень шумно, вокруг раздавалось только эхо падающей воды. На верхушках деревьев с ветки на ветку перелетали встревоженные птицы. Возле водопада стояла небольшая группа туристов с фотоаппаратами. Мы спустились вниз, к озеру. Как силен был поток падающей воды! Из озера вода небольшой речкой сбегала вниз по каскадообразным выступам.

У меня не хватило бы сил и дыхания перекричать шум воды, чтобы произнести слова восхищения. Я только молча посмотрела на Василия. Он стоял позади меня и улыбался.

Это место поистине было достойно восхищения! Как таинственен был лес, окружавший водопад, словно грозный страж, охраняющий девственную красоту пленницы свободной стихии! Каменные выступы, по которым бежали потоки, были покрыты пышным мхом, что походил на ложу ледяной богини. В золотых лучах солнца это место было похоже на дикий, всеми забытый портал в затерянный мир, полный красоты и своеволия, богатства жизни и вечного одиночества. Этот фонтанирующий поток был обречен на бессмертную красоту и холод в жарком сердце южного берега.

Туристы собрались вокруг поднявшей вверх свой сложенный зонтик молодой женщины в спортивном костюме, бывшей, вероятно, экскурсоводом, и скоро все двинулись обратно к микроавтобусу.

Мы остались одни. В лесу было прохладно, пышные ветви деревьев отражали жаркие лучи солнца. Здесь же, возле водопада, нежный холодок ласкал обнаженные участки тела. Воздух, пересушенный в это время года, здесь был влажен и свеж. Я глубоко вдыхала пряный запах хвои, так что у меня даже слегка кружилась голова. Волосы мои еще больше закудрявились от влажной дымки.

Василий стоял рядом. Я чувствовала его жаркое дыхание на своей макушке. Я закрыла глаза. Сердце вновь вырывалось из груди, заставляя учащенно дышать. Шум воды заглушал звук моего дыхания, и этому шуму я была на сей раз благодарна. Что заставляет так разрываться мою грудь? Как необычно это чувство, сочетающее восторг и умиротворение, внезапно возникшее желание и спокойствие души. Я не хотела двигаться, не хотела открывать глаз. Я хотела вечно стоять вот так, в оглушающем шуме и согревающем дыхании. Но нужно было что-то сказать, нужно было шевельнуться, посмотреть на него, отвести голову.

Нужно. Кому?

Я открыла глаза. Василий стоял уже сбоку от меня и смотрел на мое лицо.

– Тебе здесь нравится? – разобрала я на его губах.

– Очень, – улыбнулась я. Знал бы он, какие чувства я испытывала!

А он знал. Он угадывал мои мысли, он чувствовал каждый порыв моей души. Я видела это по выражению его лица, пронизывающим черным глазам и улыбке.

– Это еще не все, – сказал он мне на ухо и поманил за собой.

Мы пошли за потоком речки, бежавшей по гладким камням вниз. Спустившись по каменным выступам, мы вышли к трем порогам реки, образовавшим что-то вроде купелей. Они находились друг за другом на разных уровнях. Купели эти обволакивала легкая дымка водяных брызг. Зеленые, поросшие пушистым, мягким мхом камни окружали купели, вода здесь была голубой и прозрачной, виднелось каменистое дно. Здесь было слышно лишь легкое шуршание водопада, с которым сливалось звонкое журчание воды.

– Ты стоишь на камнях, на которые когда-то ступала нога древних тавров и греков. – Василий покосился на меня и усмехнулся, заметив волнение на моем лице.

– Чья же еще нога сюда ступала? – Я попыталась придать своему голосу веселость, но вышло несколько высокомерно.

– Итальянцев, татар… – Рука Василия скользнула к вороту рубашки и начала медленно расстегивать пуговицы. – Сюда заходили караимы и болгары.

– Караимы? – Я невольно опустила взгляд на его оголившуюся загорелую грудь. – Кто такие караимы?

– Это такая немногочисленная тюркская народность. – Василий снял рубашку. – Они жили на территории Крыма, Западной Украины и Литвы.

Знать бы еще, что это за тюркская народность!

– Что ты делаешь?

– Знаешь, что это? – Василий указал на голубую воду. – Это называется «Фонтан любви». Видишь, наверху камень напоминает формой сердце и раздваивает поток воды? Я хочу в нем искупаться.

– Вода же ледяная! – Я невольно вздрогнула, хотя здесь, в достаточном удалении от водопада, уже ощущалась духота.

– Люди приезжают сюда из других городов, чтобы коснуться этого места, а я здесь живу и, думаешь, не воспользуюсь таким шансом? – Василий снял ремень с джинсов.

– Ты с ума сошел, – заключила я, хотя меня так и подмывало залезть с ним в воду. Мне становилось жарко, солнце было в самом зените, раскаливая дневной воздух. И даже в лесной тени господствовали горячие порывы ветра.

– Может быть, – усмехнулся Василий и неожиданно прыгнул в воду.

Здесь было достаточно глубоко, хотя можно было разглядеть каждый камушек на дне – такой прозрачной была вода. Василий подплыл к большой каменной глыбе, с которой ниспадали косы водопада.

– Марусь, хочешь ко мне? – крикнул он мне.

– Я еще не совсем потеряла голову… – Я стояла на камне и завистливым взглядом следила за тем, как Василий подставляет руки под потоки воды.

Мне становилось нестерпимо жарко, щеки пылали: от желания, волнения, сомнения и страха. Вода так и манила, но разум останавливал.

– Ну как хочешь. – Василий подплыл к берегу и, встав на выступающий из воды камень, подтянулся ко мне. – Дай мне рубашку, пожалуйста, – попросил он.

Я повернулась за его рубашкой, и в тот же момент на меня полетели холодные брызги. Я вскрикнула и, отскочив, метнула на Василия напускной осуждающий взгляд.

– Что ты делаешь! – Я запустила в Василия ответную порцию брызг.

Освежающие капли стекали по моим рукам, полосуя запястья и падая на колени.

Вдруг Василий подхватил меня, и в то же мгновение мою грудь обдало огнем. Я оказалась в воде.

Она не была такой холодной, как в горной речке, но и теплом не отличалась. Я нащупала на дне скользкий камень и встала на него, держась за Васины плечи.

– Вася!! – Я была в восторге от того, что я все-таки оказалась в воде. – Что ты делаешь! Я заболею!

– Не заболеешь! – Василий поддерживал меня за талию. – На улице сорок градусов – ты пока из воды будешь вылезать, уже высохнешь.

– Да ну тебя! – Я оттолкнула его и поднялась на берег.

Мокрые волосы облепили мой лоб и плечи, легкое светлое платье прилипло к телу. Василий вышел следом. Его черные волосы на голове топорщились ежиком, по телу стекали серебристые капли.

Я села на камень и скрутила волосы – на меня полилась тонкая теплая струйка.

– Заледенела? – спросил Василий, улыбаясь, и опустился рядом со мной. Я не ответила ему, а только отвернулась от него. Какая самоуверенность! Как хорошо, что он проявил самоуверенность. Но я обиженно надула губы, изо всех сил стараясь сдержать улыбку. – Хорошо освежает, правда?

– Нет, не правда, – я резко обернулась к нему.

– Да не говори глупостей! Я же вижу, что тебе понравилось.

Я рывком встала. Нужно было держать себя обиженно и достойно. Я направилась вниз по тропинке. Василий пошел следом, накинув мне на плечи свою рубашку. От легких потоков воздуха по моему телу побежали мурашки. Скоро холод ушел, уступив место разгоняющему горячую кровь учащенному сердцебиению. На мокрые ноги налипала прозрачная пыль. В тот момент мне хотелось одного – отомстить Васе. Я едва сдерживала подступающий смех. Я скинула его рубашку, развернулась, бросила ее ему в грудь и, крикнув, чтобы он убирался со своей самонадеянностью восвояси, побежала по мокрым камням вниз. Справа от меня шумела речка, слева каменные валуны круто поднимались вверх. А я бежала, босыми ногами соскальзывая с камня на камень и с трудом удерживая в правой руке скользкие босоножки. Я вновь ощущала себя дикаркой: волосы крупными завитками развевались, играя на моих плечах и спине, подол платья раздувал ветер, а ноги ступали по влажным камням. Я бежала по лесу, по берегу ручья, я бежала вперед, имея своей целью золотистый просвет впереди, там, где потоки воды скрывались среди камней и кустарников и убегали куда-то вниз. Солнце здесь косыми лучами проникало сквозь густую листву, а впереди я видела единственное яркое окно в этом сумеречном мире.

Я стояла на теплой сухой земле. Острые ветки щекотали мои ноги. Ветер бил в лицо. Я держалась за тонкий ствол дерева, у меня кружилась голова. Яркое солнце било в глаза, ослепляющее, горячее. Тихое «о Господи!» вырвалось у меня. Кого еще мое подсознание могло вспомнить в то мгновение, настолько же ослепительное, как и яркий свет, озаривший его? Совершенство, абсолютное, как истина, сила, вечная, неумолимая, жизнь, дарованная Создателем…

Я стояла на краю обрыва. Далеко внизу, покрытые влажной дымкой и прозрачным светом, зеленым лесом и бархатной травой, ровным каньоном расступились склоны гор. Они были слишком далеко и слишком близко – казалось, я могу дотронуться до них рукой. Это было похоже на живописную картину художника, увидевшего во сне долину врат Рая. Одинокая птица летела между склонами, лавируя, то опускаясь, то поднимаясь. Мне казалось, я лечу вместе с ней.

Я впервые почувствовала, что я дышу. Казалось, мои легкие наполняются золотым воздухом, животворящим, наполненным мелкими каплями сладкой росы. Свежесть, совсем не свойственная этому времени дня, летела мне навстречу, проникая в каждую клетку моего тела. В объятиях ветра я чувствовала себя совершенной, я ощущала себя частью общего потока. Я была неотъемлемой крупицей этого незыблемого мира. Я была птицей, видевшей перед собой лишь голубое небо, золотой диск солнца и ветер – сильный, живительный ветер!

Василий был рядом. Он стоял за моей спиной. Он чувствовал мой восторг и знал, что дар моего красноречия не поможет мне выразить то, что я переживала в тот момент. Казалось, он знал меня лучше, чем знала себя я сама.

Молчание тогда было красноречивее слов. Даже в таком языке, как русский, не могло найтись тех эпитетов и метафор, которыми возможно было бы описать всю красоту раскинувшейся передо мной долины и восторг, переживаемый моим сердцем. Оно вырывалось из груди, изнутри била незнакомая, таинственная сила: казалось, душа обрела крылья и рвалась из грудной клетки на волю, желая познать истинный полет и найти наслаждение вдохновением.

Слова забылись, мысли потеряли свою силу, и только чувства были накалены до предела. Ощущения, передаваемые мозгу каждой клеткой тела, были неповторимы. Чувства считаются человеческой слабостью, но не они ли делают человека по-настоящему сильным? Что может разум, сухое мышление без живительного сока впечатлений? Чувства, как смазка, действуют на сознание, вдыхая в него жизнь, толкая на размышления. Разум – почва, нуждающаяся в питании чувствами.

Как долго мы пробыли в этом месте, я не могла сказать. Время здесь теряет общепринятое значение. Часы измеряются закатами и рассветами, а секунды – вдохами и ударами сердца.

– Это прекрасно, – улыбнулась я, садясь на согретую землю склона. – Я готова часами сидеть вот так. – Я глубоко вздохнула: – Знаешь, я так скучала по родным лицам…

– Это мило.

– Это дорого сердцу.

– Мило то, что дорого сердцу, – просто улыбнулся мне Василий.

– Логично, – я засмеялась.

– Сухая логика душит эмоции. – Василий сел рядом со мной. – Не думай сейчас ни о чем.

– Давно у тебя машина? – спросила я после продолжительного молчания.

– Два года. Знаешь, тебя слишком долго не было… рядом.

– Да… – Я посмотрела на Василия, освещенного лучами уже клонящегося к закату солнца, и, поддавшись порыву, сказала: – Мне так не хватало всего этого. Мне не хватало легкости. Здесь я чувствую себя здоровой и счастливой. Здесь есть все, что мне нужно: свет, тепло, тень, воздух и… ты. Ты замечательный. Спасибо!

– За что? – Василий улыбнулся мне своей широкой улыбкой. – Я показал тебе только предисловие к повествованию, даже не начав читать его, а ты уже говоришь «спасибо». – Он улыбнулся еще шире – ему понравились мои слова.

– Расскажи мне еще что-нибудь, – выдержав короткую паузу, попросила я.

– Из меня рассказчик не очень. – Василий искоса посмотрел на меня и улыбнулся: – Временами. Я больше люблю внимать прекрасным девушкам.

– Ну и ладно, – фыркнула я и добавила, особенно выделив второе слово: – Внимай прекрасным девушкам.

– Знаешь таких?

– Честно? Я – нет.

– Да, жаль, жаль… – театрально вздохнув, пожал плечами Василий.

– Почему? А ты знаешь?

– Найдется пара-тройка…

– А я их знаю? Может, просто не замечала.

– Одну знаешь точно.

– Может, просветишь? – Я села вполоборота к Василию.

– Ее? – Василий хитро сощурил глаза.

– Меня! – Я легонько толкнула его в плечо.

– Ну нет. Могу только ее, прости, – покачал головой Василий.

– Ну, тогда иди и скажи ей, что она прекрасна! – Я наигранно отвернулась. – Пусть ведает, какая она.

– Ты прекрасна, – после недолгой паузы проговорил Василий. – Теперь вот и ведай, какая ты.

– Значит, я не знакома с той, которую знаешь ты… – ответила я тихо.

– Логика есть, – неожиданно серьезно согласился Василий, склонив голову.

Мы сидели так, пока солнце не стало опускаться к предгорьям. Мы разговаривали на самые простые темы, обсуждая то, что видели наши глаза: цвет деревьев, форму облаков, неизвестную птицу, обитателей леса, легенды Крыма. Разговор увлек меня, я была совершенно счастлива в те минуты. Василий смеялся, глаза его блестели в желтом южном свете, загар казался черным в наступающих сумерках. В какой-то момент я посмотрела на него и подумала: как мог он остаться один? Почему мы не вчетвером сидим теперь перед этим прекрасным видом? Почему все пришло к такому заключению?