Полная версия
Аю-Даг
Наталья Струтинская
Аю-Даг
Вымысел и правда сплетены на страницах этого романа. Союз их рождает легенду, в сердце которой заключена та истина, что указывает человеку единственно верный путь.
«Главная жизненная задача человека – дать жизнь самому себе…»
Эрих ФроммОт автора
«Аю-Даг» – роман взросления, мой самый первый роман.
Никогда мы не будем смотреть на мир так, как смотрели в семнадцать лет, никогда не увидим вещи и людей такими, какими они были для нас в юности. Мы будем взирать на мир теми же глазами, но взгляд наш будет иным.
В своем романе я хотела запечатлеть этот взгляд юности, сохранить его и те этапы, которые он прошел, прежде чем трансформироваться, преобразоваться и стать основой тому взгляду, с которым мы проживаем свою взрослую жизнь.
Первые зарисовки романа я сделала именно в восемнадцать-двадцать лет – ту пору, когда впечатления детства еще не угасли, впечатления юности пылали во мне своим ярким огнем, а первые жизненно важные выводы посетили мое еще неокрепшее сознание.
Этот роман я написала в 2016 году, когда мне было 23 года. Сейчас, когда прошло десять лет с момента его создания, я внесла несущественные правки, но стиль написания оставила прежним, – эта книга должна оставаться именно такой, какой была задумана. Период взросления – сложный период, переломный, важный, однако он скоро забывается. Здесь же я сохранила свои настоящие впечатления. Сейчас я бы уже не смогла написать такую книгу.
Я посвящаю этот роман своим родителям, без которых не было бы меня как писателя и не было бы этой книги.
Пролог
Если и жалеть о чем-то, то лишь о том, как долог порой наш путь к вечным истинам.
Существует ли у человека судьба? Идет ли он по уже предначертанному пути или же все-таки судьба человека находится в его руках?
Блуждая по безмолвной пустыне жизни, то и дело натыкаясь на миражи, я не раз задавала себе этот вопрос.
Я спрашивала себя: могла ли я что-то изменить? Подвластна ли была мне сила, двигавшая события моей жизни вперед, или же я была лишь частью общего механизма истории?
Болезненно-тягучие дни ожидания, мысли, разъедающие душу, совесть, укравшая спокойный сон чистого сердца, привели меня к заключению, что главной пружиной в сложном устройстве человеческой жизни является сознание.
В каждом из нас живет своя Родина, своя культура, своя семья. Каждый из нас появился на свет в своей среде неравных возможностей, которая стала отправной точкой формирования сознания. Именно сознание является той тонкой нитью, на которую нанизываются мелкие бусины человеческой жизни.
Я не могу с уверенностью сказать, дано ли нам сознание природой или его формируют внешние факторы, как, например, культура нашего окружения.
Мысленно возвращаясь назад, я понимаю, что в некоторых ситуациях, решавших дальнейший ход моей жизни, я не могла поступить по-другому. Мой разум был как будто запрограммирован моралью моего сознания на определенные действия. Но и программа эта не была прочной и неизменной – она была тонка и восприимчива, однако она все же была, и были действия, которые совершались единственно моею волей.
Каждый из нас знает о существовании таких ценностей, как любовь, верность и честь. Так или иначе, человек в течение жизни сталкивается с обстоятельствами, в которых проявляется его сознание. Воспитать эти ценности в человеке сложно. Допустимо пробудить, направить, подтолкнуть, но вырастить их на непригодной почве почти невозможно.
События, произошедшие в моей жизни, во многом зависели от принимаемых мною решений. Но если бы меня спросили, хотела бы я начать жизнь сначала и что-то изменить в ней, то я с уверенностью ответила бы – нет!
Посредством грубых ошибок, причиной которых являлось полное незнание собственной природы, принятия решений, продиктованных моими моральными и нравственными установками, я, наконец, пришла к вечным и неизменным ценностям.
Июль, 2007 год
Приезжай, попьем вина, закусим хлебом.
Или сливами. Расскажешь мне известья.
Постелю тебе в саду под чистым небом
и скажу, как называются созвездья.
Иосиф Бродский
Глава 1
Сегодня первый день июля и – о боги! – море! Как это чудесно – ехать навстречу ветру, ощущать яркий привкус счастья на губах!
Машина завернула за последний светофор, и глазам предстала освещенная утренним солнцем девственная долина.
Небо было полосатым, как радуга: ярко-золотое на востоке, оно было светло-розовым в самом центре своего купола, голубым на склоне и темно-синим на западном горизонте.
Завораживающе!
Машина неслась по извилистой ленте дороги, вокруг простиралось желто-зеленое поле, а за ним горизонт закрывали горы. Ветер со свистом задувал в открытое окно и приносил с собой аромат свежескошенной травы и высушенного воздуха. Солнце слепило своей лучезарностью, отражалось в траве, в скалах, в зеркале заднего вида. Дорога уходила в горы. Казалось, гора раскололась надвое, и асфальтная река дала волю своему течению туда, вглубь этой таинственной махины.
Набежала тень, слева и справа насупились отвесные скалы. Время истерзало их могучие тела, но шрамы, нанесенные безжалостной рукой, придали им лишь великолепие. Сколько лиц, сколько разных фигур времени повидали эти всевидящие нависшие великаны!
Но вот горный тоннель закончился, и солнце вновь заиграло в своих вечных южных владениях. Теперь дорога петляла по склону горы: справа тяжелый камень, словно титан, следил за коробкой автомобиля, а слева, за черно-белой бетонной полосой, зияла пропасть. А там, далеко внизу, за редкими верхушками кипарисов и туманом, сияла вечность!
Бескрайний синий простор, как оазис в пустыне безмолвия, – тихий, умиротворенный, девственный. Все земное перед ним делается вдруг ложным, непостоянным…
Вот она – гармония! Вот правда, вот воплощение истины, жизни! Вот вечность, вот та могучая сила Бога!
Языки солнца отражались в зеркале бескрайней водной глади, в молекулах тумана, даже в мягких иголках кипариса.
Жить! Как же бесконечно хочется жить вот так, глядя в эту дарованную Богом синеву…
Машина то спускалась, то поднималась по склону, закладывало уши. Солнце медленно двигалось к зениту, становилось душно. Я сидела, прислонившись щекой к окну, по которому едва ощутимо гулял ветерок, задувавший в открытое окно водителя.
Как же хорошо, как хорошо! Вот бы так оторваться от земли и полететь навстречу голубому ветру! Я закрыла глаза, ветер бил в лицо, а я летела, я оторвалась от земли. Не нужно ничего, совсем ничего, а только крылья! Лететь, лететь бы, и в этом была бы вся правда мира, вся жизнь, и прошлое и будущее сошлись бы воедино, и не стало бы ни прошлого, ни будущего, а были бы только эти крылья и эта синева!..
Я приезжала в Крым каждое лето, и каждое лето мое сердце восторженно билось и замирало при виде зеленых гор, синевы моря и улыбки бабушки. Ароматы скошенной травы и сдобы, которые первыми встречали нас с дороги, всегда сопровождались горячими поцелуями бабушки и кратким и нежным приветствием дедушки, который при виде меня превращался из сурового мужа в любящего отца с блестящими от восторга глазами. Бросив на крыльце чемоданы, мы заходили в дом, где нас ждал залитый утренним солнцем стол, уставленный всевозможными яствами: здесь были сахарные кренделя, плюшки, пирожки с капустой, картофельное рагу, парное молоко и яблочный сок с печеными медовыми яблочками. Что может быть прекраснее такого завтрака после долгой дороги!
А как были долги и многословны наши разговоры! Сколько новостей нам нужно было передать друг другу! Даже самые незначительные события превращались в целые истории, главной героиней которых, как правило, была я. Мама рассказывала о моих проделках, о моих успехах; бабушка смеялась, а дед с умилением и серьезностью – конечно же напускной! – смотрел на меня, сидевшую у него на коленях маленькую внучку. Но когда я уходила в переднюю разложить свои безделушки, все затихали и что-то тихо обсуждали; мама иногда вздыхала, иногда смеялась, иногда повышала полный интереса голос: «Да что ты!» – и все снова пускались в обсуждение.
Как милы и любимы были мне эти приезды, как дороги были моему сердцу рассветы, проведенные здесь, сумерки, встреченные на скамейке перед крыльцом в обществе любимых мною людей; как согревают теперь меня воспоминания о теплых банных днях, когда мама распаренную и раскрасневшуюся выносила меня в белой простыне из бани, а в сенях меня встречали восторженные восклицания и румяные лица бабушки и дедушки, их суета и искренняя радость! А как дороги были мне звезды, россыпью облепившие ночное южное небо! Я больше нигде и никогда не видела такого ночного неба, как на берегу моря.
Угольное полотно, сплошь усыпанное драгоценными камнями, сливалось с серебряной гладью воды, и поздними вечерами, когда я стояла на берегу моря, мне казалось, что я входила в само небо, входила в саму эту бесконечную тьму; а над головой рассыпалась алмазная пыль Млечного Пути, и казалось, он указывает дорогу, по которой еще суждено пройти нам, живущим сейчас, по которой уже прошли миллионы судеб до нас: они слились в единый поток всезнающей, всеобъемлющей жизни, – он безмолвно уходил вдаль и скрывался за спиной Аю-Дага…
Я, Маша Корчагина, раньше никогда не задумывалась ни над прошлым, ни тем более над будущим. Я жила настоящим, которое казалось мне вечным и неизменным. Мне было семнадцать лет. Свою внешность я считала довольно привлекательной. У меня было тонкое, стройное тело, густые каштановые волосы обрамляли лицо, нежная, как персик, кожа на щеках светилась свежим румянцем. Я считалась никудышной ученицей, дневник с оценками я не вела совсем. Одиннадцать лет я спрашивала себя: «Зачем он мне?» Мама уже давно перестала пытаться приучить меня к математике и географии, а для отца имело значение только мое здоровье и счастье. А что, по мнению отца, нужно для счастья семнадцатилетней девочки? У меня были красивые наряды, много бижутерии и сумочек, внимательная мама и непритязательный отец. И, к великой радости обоих, меня не тянуло во все тяжкие. В семье, однако, я отличалась несдержанностью, которую родители списывали на переходный возраст, уже, по моему мнению, растянувшийся на семнадцать лет.
Внутри меня всегда бушевал огонь, который горит и сейчас. Я чувствовала его жар, когда что-то противоречило ходу моих мыслей, – он волной подступал к горлу, обжигая желудок и гортань, но не всегда я могла дать ему выход. Точнее, вне дома я не могла дать ему выход никогда.
В младших классах школы мое имя претерпевало столько оскорбительных метаморфоз, что мне, наверное, следовало бы принять как неотъемлемую часть окружавшей меня человеческой глупости, но я воспринимала это как оскорбление, хотя не показывала и виду, что мне неприятно. А обидные стишки, что бросались мне в лицо, оставляли глубокие следы в моем сердце. Но я не отдавала себе отчета в этом, уже в обед я забывала сказанное утром, а на следующий день снова начиналась борьба. Я не отвечала на дерзости, я боялась подавлявшей меня массы маленьких сорванцов, которые казались мне опытнее и умнее меня, но все-таки не один только страх перед ними, но что-то внутри останавливало меня на открытые выпады. Позже я поняла: я боялась упасть в своих же собственных глазах.
В детстве я боялась учиться, я боялась сказать, что знаю, я боялась дать им даже намек на свое превосходство, опасаясь неминуемых последствий. О сколько всего я боялась! И вот я слыла глупой, обыкновенной, ленивой «богачкой», в их понимании этого слова. Воспитанность означала изгнание, молчаливость принималась за порок. А дома родители всегда считали, что я счастлива. Я не рассказывала им о своих бедах. Зачем?
Я выросла в достаточно обеспеченной семье. У моего отца, Корчагина Сергея Николаевича, был строительный бизнес в Санкт-Петербурге. Мы жили в большой квартире в центре Петербурга, окна которой выходили на широкий канал реки. Я училась в престижной гимназии, где, по мнению Министерства образования, давали исчерпывающие знания. Но министры не учли одного главного компонента образования молодежи – воспитания терпимости, что навела бы порядок в забитых сумбуром головах подростков.
Но несмотря на некоторые маленькие изъяны в моей почти идеальной жизни, мне тогда хватало ума ценить то, что я имею. Я считала себя абсолютно счастливой, имея состоятельного отца, любящую самоотверженной любовью мать, большую квартиру, много любимых вещей и трех преданных, веселых, понимающих друзей. Пусть были жестокость, глупость, ничтожество в окружавших меня людях; пусть были мои собственные замкнутость и нерешительность, но я знала, что меня ждут, что я нужна там, за Азовским морем! Тысячи километров отделяли меня от того маленького, теплого, ценного, что только может быть в сложном сплетении человеческих отношений, – преданной, настоящей дружбы.
Спустя долгие, мучительные, удушающие дни ожидания я снова была здесь. Все те же дедушкины грубые мужские объятия с нежностью встречали гостей. На столе по-прежнему ждало картофельное рагу, а из открытого окна доносился родной запах скошенной травы.
Я стояла на берегу моря. Прошел первый, волнующий, многословный день моего приезда сюда. Солнце уже скрылось за навесом, от которого шла тень до самой кромки воды. Под ногами хрустела крупная галька. Я сняла босоножки. Галька, весь день калящаяся на солнце, была покрыта белым налетом, местами горячая, а где-то уже чуть теплая. Осторожно ступая по широким камням, я подходила к нежно шуршащей воде.
Еще шаг – и я стояла на мокром сером песке, а худые лодыжки омывало Черное море.
Глава 2
Следующим утром у крыльца меня встретил петух, который в тот час чинно расхаживал по подъездной дорожке. Когда я спускалась с крыльца, он одарил меня таким взглядом, что я чуть было не поставила свою босую ногу обратно на деревянную ступень. Но петух, важно распушив хвост, ушел в заросли розария.
Я сунула ноги в калоши, подняла сорочку повыше и зашлепала в сад. Было около одиннадцати часов утра. Солнце уже поднялось высоко, день обещал быть жарким. На небе ни облачка: ясная синева и золотой диск. В яблоневом саду была приятная тень в такой знойный день. Через сад вела тропинка к грядкам моркови, лука, огурцов и помидоров. Тут же зрели тыквы и арбузы. Абрикосовые деревья и заросли малины закрывали деревянный забор, а крыльцо и соседнюю стену обвивал виноград.
Я села на плетеную скамейку, что стояла в тени под яблоней, и подставила свои белые ноги под лучи жаркого солнца. Тепло нежно разлилось по всему телу, и я невольно поежилась от неожиданно приятных ощущений. Все было так умиротворенно и гармонично вокруг: щебет птиц, клокотание кур, жужжание шмеля у клевера. Все было так спокойно и безыскусственно, словно не было нигде городов, людей, машин, не было суеты и шума, как не было бед и страданий. Был только этот шмель, насытившийся росой, были птицы, было солнце, согревавшее тело, и был теплый медовый аромат.
Зеленые склоны гор обступали с трех сторон дедушкин сад, а в проеме между ними, за плантациями картошки и кукурузы, мелькала серебристая рябь. Благоухание розового дерева, жужжание пчел и щебет птиц смягчали жалящее пекло, вселяя в душу блеск восторга.
Поздний завтрак в то утро состоял из кукурузного кекса, изрядно заправленного изюмом, и домашних яиц всмятку. Стол накрыли на веранде в тени винограда. Мама любила это место, уютное, где можно было по-деревенски провести трапезу.
Человек рано или поздно начинает тянуться к земле. По природе чуждый ему шум превращается в истинное порождение ада, город – в скопление бездомных душ. Голова начинает кружиться от бесконечного потока пустых мыслей. Рано или поздно, как бы человек яро ни защищал свою любовь к цивилизации, он начинает тянуться к отправной точке своего существования, бессознательно освобождаясь от навязанных уз. Нельзя отказаться от нововведений, как нельзя уйти от истории, ведь, как известно, в мире нет ничего стабильнее перемен, которые так или иначе ведут развитие человечества к его концу. Но природой человеку дана любовь к родной земле, к плоти, из которой он сделан сам и к которой когда-либо вернется. Ведь только земля определяет начало нашего пути и конец нашего маршрута, награждает отрадой наши души и привносит покой в наши сердца. Какая бесконечная любовь наполняет мое сердце, когда я вижу зеленые южные луга, голые скалы, темные пещеры и прозрачные ручьи, когда я вдыхаю раскаленный аромат луга! Если Бог и раскинул где-либо владения Рая на Земле, то, бесспорно, одним из них является Южное побережье Крыма.
Как вдохновенна была кисть Айвазовского, когда он писал «Аю-Даг в туманный день»! Или же Лагорио при создании «Крымского пейзажа»! Виды питали мое воображение. В детстве я представляла себя то прекрасной пленницей злого колдуна, то графиней, неспешно обхаживающей свои владения. Побережье стало моим вторым домом и первой любовью…
Я извлекала изюм из кекса, когда дедушка, в белой панаме и с испариной на смуглом лбу, придвинул к себе горячую чашку. Он протянул многозначительно: «Жара-а-а…» – и смачно отхлебнул чай.
– Маруся, ешь все, – мама пододвинула блюдечко с моим исковерканным кексом ближе ко мне.
– Я не люблю изюм, мама! Ты же знаешь. Куда столько изюма! – Я действительно ненавидела изюм – он на языке представлялся мне личинкой, и меня начинало мутить.
– Не хочет, пусть не ест, – улыбнулась бабушка, расставляя на столе белые широкие чашки.
Бабушка всегда меня поддерживала. Мама с укором посмотрела на меня, на что я ответила ей лукавой улыбкой.
– Давно не было такой жары, – сказала бабушка, подливая деду кипятка.
– В такую погоду лет хороший, – заключил дед, бросив взгляд на сад, – меда будет много.
Дедушка был пчеловодом и половину дня проводил за густым садом со стороны склона горы, на участке в тени деревьев, где держал свои ульи. Там же, чуть в стороне, стояли ульи дяди Миши, соседа. Он был намного моложе деда, и дед всегда говорил, что не справился бы, если бы не помощь дяди Миши. Они каждую осень помогали друг другу откачивать мёд, если нас в это время не было, и перетаскивать тяжелые ульи на зиму в оборудованные зимники.
– Миша купил новые ульи, – сообщила бабушка. – Я говорю деду, чтоб он тоже свои обновил, а он отказывается.
– Да мои ульи сорок лет прослужили и еще пятьдесят прослужат! – воскликнул дед, метнув на бабушку строгий взгляд. – Им сносу нет. А у Миши вон один разваливается уже – вот тебе и новые!
– Не преувеличивай, – примирительно улыбнулась бабушка и объяснила: – Небольшой дефект. Там крышка неплотно прилегала к стенкам, и пчелы вылетали через щель, но Миша заделал отверстие, и сейчас все в порядке.
– О-о-й!.. – У деда на переносице была глубокая морщинка, которая теперь совсем скрылась между нахмуренными бровями. – Да какой же это порядок…
– Съешь еще яичко, – заулыбалась бабушка, пододвигая деду тарелку с вареными яйцами.
Мы с мамой переглянулись. Одному богу было известно, как они прожили вместе больше сорока лет. Дед обладал суровым, крутым нравом, и бабушка всеми возможными и невозможными способами старалась сглаживать возникавшие углы. Весь груз эмоционального состояния семьи всегда лежал на хрупких плечах бабушки. Она старалась оградить детей (а у нее, помимо моей мамы, был еще старший сын) от семейных скандалов, и, по рассказам мамы, они никогда не были свидетелями ссор родителей. Я считала бабушку очень мудрой и доброй, она всегда давала дельные советы и никогда не отказывала, если к ней обращались за помощью.
Но, несмотря на свою суровость, дед умел нежно и самоотверженно любить. Он принимал участие в жизни своих детей, интересовался их успехами и неудачами. Он знал обо всем, что происходило в семье, и слово его было решающим.
Дед оставался дубом, твердым, неколебимым. Я не могла представить его немощным, больным, лежащим в постели, обессиленным. Он сохранял тот бравый вид, который имел пятьдесят лет назад. Рассматривая старые пожелтевшие фотографии, я видела молодого двадцатилетнего парня – воплощение силы, мужественности и красоты. Широкие плечи, высокий лоб, густая темная шевелюра. Твердость духа придавала его осанке горделивый вид, а мягкий взгляд контрастировал с упрямо сомкнутыми пухлыми губами. Моя мама унаследовала красивые черты лица своего отца: она была широкоскулой молодой женщиной с темной пышной копной волос. Обладая мягким характером, она нередко проявляла казавшуюся несвойственной ей упрямую настойчивость. Мягкий характер же передался ей от матери.
Бабушке в то время было чуть больше шестидесяти, но она выглядела старше своих лет: усталое, усыпанное мелкими морщинками лицо озаряла добродушная, светлая улыбка, за которой скрывались долгие годы трудов и испытаний. Но все ее худое тело дышало живостью и неисчерпаемой энергией, которые она сумела в себе сохранить. Тонкие черты лица ее оставались правильными и красивыми, несмотря на возраст. Худые пальцы аккуратно держали чашку, возле которой, на блюдце, лежал надкусанный кусочек коричневого сахара.
– Как дела у Сережи? – дипломатично перевела разговор бабушка, обращаясь к маме. – Он не смог приехать?
– Он уехал в командировку в Будапешт, – объяснила мама. – Вернется в конце июля, и в августе мы поедем в Мюнхен. Он позвонит на днях. Обратный билет я пока не покупала.
Бабушка на мгновение отвела взгляд, а дед вопросительно взглянул на маму.
– Это вы в конце июля уезжаете? – протянул он. – Так скоро! Ну-у, так это вы мёда не дождетесь…
– Лёня собирался приехать в августе на машине, – быстро сказала мама. – Он поможет мёд откачать, заодно и нам бидончик привезет.
Лицо деда разочарованно вытянулось, а бабушка поспешно вышла из-за стола за сливками.
Обычно мы приезжали на все лето или как минимум на два месяца. Дом здесь был большой, одноэтажный, но широкий, с просторными светлыми комнатами и верандой. Иногда мы приезжали все вместе: я с мамой и папой, Леонид, старший брат мамы, с женой Юлией и маленькой дочкой Алёнкой. Дом оживал. Вдвоем старикам здесь было одиноко и пусто, они не раз сами признавались в этом, поэтому всегда с нетерпением ожидали нашего приезда. И я, и мама понимали, что двух недель после двухгодовой разлуки недостаточно, чтобы полноценно насладиться этим местом, но выбора у нас не было. Поездка в Мюнхен была запланирована еще зимой, и папа давно внес ее в свой забитый планами ежедневник.
– Хорошо. – Как бы дав свое согласие, дед утвердительно склонился над чашкой и повторил: – Хорошо. Но знаешь, Женечка, даже если он не приедет, мы, конечно, с Мишей спра-авимся. В том году вон двадцать фляг накачали! Двадцать фляг! А жара под сорок стояла. В этом году больше должно получиться.
– Как хорошо, что дядя Миша есть, пап, – сказала мама. – А то как бы ты один справлялся!
– Да, Женечка, и не говори… – вздохнул дед и кивнул в сторону бабушки, входящей с доверху наполненной сливками кружкой: – На матери-то дом, разве могу я ее к пасеке пустить? Она у меня загнется через неделю. А Миша-то парень здоро-о-овый, руки-то он какие!
– Я тут мальчишек твоих встретила, – шепнула мне бабушка, разбавляя мой чай сливками. – Коля так возмужал! Про тебя спрашивали. Я сказала, что ты приезжаешь, а они так обрадовались!
– Да что ты! – воскликнула я, а сердце мое радостно забилось. – Когда?
