Аю-Даг

Мысленно я перенеслась в нашу бухту. Красно-оранжевый солнечный диск касался кромки воды. Мне было двенадцать. Мы сидели на валунах, Митя расположился рядом на гальке и складывал камни один на другой.

– Вот бы всегда так сидеть, – сказала я. – Всегда-всегда. Вот бы остановить время, и чтобы мы остались такими, какие мы есть. Мы бы сидели вот так, смотрели на море, вчетвером, а время бы шло, и все бы обходило нас стороной. Мы бы жили-жили и были бы счастливы.

– Какое это счастье – вечно сидеть на валунах? – спросил Митя.

– Мы бы никогда не старели. – Я повернулась к Мите.

– Нам было бы неимоверно скучно, – сказал Коля. – Хорошо бездействовать, когда ты устал. А так, вечно сидеть и смотреть на горизонт… Он тебе надоест на третий день.

– К тому же камни слишком жесткие, – добавил Митя, усмехнувшись.

– Тебе еще рано бояться старости, – улыбнулся Вася, кинув в меня маленький камушек.

– Когда-нибудь мы вырастем и разойдемся.

– Кто тебе такое сказал? – возмущенно спросил Коля.

– Я часто об этом думаю.

– Какие странные у тебя мысли… – Вася запустил в меня еще один камушек.

– Марусь, не забивай себе голову ерундой. – Каменная башня Мити с шумом развалилась. – Когда мы станем взрослыми, мы так же будем дружить. Все останется по-прежнему.

– Я хочу, чтоб было так! – с жаром воскликнула я. – Мы ведь друзья? Самые настоящие!

– И мы всегда будем вместе! – сказал Коля, театрально вздернув кулак.

Эта сцена детских грез ясно предстала перед моим мысленным взором. «Мы всегда будем вместе». Зачем человек придумал слово «навсегда»? На земле нет вечного двигателя, бесконечной дороги. Даже у такого бескрайне голубого неба есть конец. Если мы говорим «навсегда», значит, мы заранее врем? Не лучше ли всегда помнить, что всему приходит конец, тогда не будет так больно по его наступлении?

Или, может быть, «навсегда» означает человеческую жизнь? Очевидно, узкие рамки нашего восприятия вмещают в такое емкое слово лишь ограниченное значение? Я уже знала, я чувствовала, что то, что мы называли дружбой, развалилось от первого дуновения морского ветра, столь слабого и незначительного в сравнении с той силой, которую несет в себе сама дружба: ветра, название которому – время.

Мы все выросли, детские мечты исчезли, и отношения наши уже не были такими близкими и самозабвенными, какими они были прежде, словно чьим-то дыханием унесло пыль наших мечтаний. Или, быть может, мечты были только моими? Я отдавалась дружбе со всей страстностью, на которую только было способно мое детское сердце, я полюбила этих мальчишек, я привыкла к той жизни, которая растворилась в морской пене, оставив на берегу лишь слабый след прошедшего детства в образе Васи. Но и Вася уже не был прежним. Он не был мальчиком, он стал мужчиной.

Мне хотелось радостей, я все еще горела желанием броситься вприпрыжку по сосновому лесу, прячась от вымышленных чудовищ и дикарей. А меня сопровождало отдаленное эхо моих желаний. Вася был слишком далек от всех этих шалостей, и я впервые почувствовала разницу в возрасте. Что мне от его понимания, тихой задумчивости и решительности, если я не могу, как раньше, вскочить ему на плечи, повалить на песок, засыпать камнями? Весь вид его был воплощением мужественности, руки его были далеки от мальчишеской тонкости, а плечи – слишком широки. Я не могла больше позволить себе вольного поведения по отношению к нему. Почему? Что произошло за эти два года? Неужели я так отвыкла от него? Все проведенные вместе годы закончились скованностью и растерянностью. Я почувствовала, что я стесняюсь его, что боюсь сделать неверное движение, сказать что-то, что выдало бы мою застенчивость.

Василий был необычайно родным и чужим одновременно, и все же…

– Давай никогда не терять связи друг с другом, что бы ни случилось? – вдруг выпалила я невпопад.

Василий удивленно поднял на меня свой проницательный взгляд. У меня внезапно возникла острая потребность в этом его обещании.

– Давай.

– Ты обещаешь мне? – Я помедлила. – Все так странно… Все сильно изменилось. У меня чувство, будто что-то оборвалось. Я не хочу потерять тебя.

– Маша, о чем ты говоришь? – Василий нахмурился.

– Я имею в виду Диму, Колю – то, что с нами происходит. Мы стали другими…

– Я с тобой, мой друг. – Василий обнял меня за плечи. – Я всегда буду с тобой.

Сумерки начали опускаться на склоны гор. Нужно было вернуться к машине до наступления темноты. Лес стал еще более таинственным, чем днем. Он полнился тенями, сухие ветки хрустели под нашими ногами. Мое воображение было перенасыщено. День был наполнен впечатлениями, и мое утомленное сознание уже не воспринимало всей многообразности того воображаемого мира, которым был исполнен вечерний горный лес.

Когда мы уже были в машине, стало совсем темно. Василий включил фары. Мы двинулись по хрустящей дороге в обратный путь. Мы ехали в молчании. Мне вдруг стало неловко за свой порыв. Что заставило меня сказать все это? Мне представлялось, что я произнесла как будто двусмысленные слова. Я посмотрела на Василия. Неясный свет редких фонарей вырывал из темноты его профиль. Было сложно понять, чем заняты его мысли. В отличие от его проницательности, моя находилась в зародышевом состоянии.

Я прислонила лицо к стеклу. В приоткрытое окно задувал свежий ночной воздух. Мне стало холодно. Удивительный контраст: знойный день и холодная, душная ночь. Противоречиво и гармонично было устроено это место. Мои мысли были подернуты дымкой усталости, туманной казалась дорога. Или это стекло запотело от моего дыхания?..

Я плыла на большом белом теплоходе. Вокруг было прозрачно-голубое море. Небо было чистое, сверкало яркое солнце. Теплоход приближался к берегу. Крутой, скалистый берег. Волны ударялись о вертикальную, выжженную солнцем коричневую каменную стену. Когда теплоход подплыл ближе к берегу, я поняла, что стена эта принадлежит большой старой башне, вокруг которой кружат чайки. Я и несколько матросов спустились в лодку и поплыли к этой стене. Приблизившись к ней, я поняла, что это место мне знакомо. Разве могла я раньше бывать в этом диком, заброшенном месте? Основание башни уходило в море, стена была покрыта налетом, походившем на ржавчину. На берегу повсюду лежали отколовшиеся от горы каменные валуны. Однако, несмотря на опустелость места, я хотела сойти на берег.

Вот я стояла на берегу, а передо мной зиял темный вход. Я уже была здесь. Определенно была! Внезапно из черноты входа вышел мальчик. Спотыкаясь о камни, он пошел навстречу мне. Я двинулась к нему, ускоряя шаг. Что делает ребенок в этом заброшенном месте? Я подняла голову. На самой вершине башни, на развалинах, что остались от нее, сидели три чайки. И вдруг меня осенило, что башня – это старый маяк.

Мальчик приближался ко мне, и внезапно я поняла, что это Вася. Только ему не двадцать, как должно быть, а лет восемь.

Вот мальчик остановился и обернулся к морю. Проследив за его взглядом, я заметила слева от себя шарообразный выступ горы. Я находилась в нашей бухте. Но маяк… Откуда здесь маяк?

Яркий свет. Яркий солнечный свет бил в глаза. Я сощурилась. Машина стояла перед домом деда, и свет фонаря освещал подъездную площадку. Я с трудом открыла глаза.

– Мы приехали, – улыбнулся Василий. Он сидел на водительском сиденье вполоборота ко мне. Его лицо скрывала темнота.

– Спасибо за день, – сказала я. – Мне очень понравилось.

Я посмотрела на него в ожидании ответа, но наступила пауза.

Я открыла дверь и вышла из машины.

– Может, зайдешь? – предложила я.

– Уже поздно. Не хочу беспокоить. – Василий положил руки на руль.

– До завтра, – сказала я и захлопнула дверцу.

Машина дала задний ход. Я стояла у калитки и смотрела вслед удаляющимся фарам. Василий уезжал. Два огонька, как маленькие маяки, сверкали в непроглядной ночной тьме. Сравнение это, неожиданно пришедшее в голову, напомнило мне о маяке из сна.

Во всех окнах дедушкиного дома горел свет. Было около девяти часов вечера. Повсюду стрекотали цикады.

Я поднялась на крыльцо. Снимая босоножки, я услышала доносившиеся из кухни приглушенные голоса. Мама и дедушка сидели за столом, мерно потягивая смородиновый чай. Даже здесь я чувствовала его тонкий аромат. Дверные занавески в сенях чуть надувались от легкого сквозняка, но дома все равно было душно.

Попив ароматного чаю, послушав вечерние разговоры, какие обычно происходили у нас после жаркого летнего дня, замученная зевотой и утомленная впечатлениями, я отправилась спать.

Как только моя голова коснулась подушки, я сразу же погрузилась в глубокий сон.

Глава 9

Василий приехал ровно в два часа дня. Я села на заднее сиденье его черного «дефендера», и мы медленно покатили по улице. Мама и бабушка замерли у калитки со смородиновыми листами в руках. Я помахала им в окно, и они направились к дому.

Как только мы свернули на выездную дорогу, которая, петляя, поднималась к шоссе, Василий нажал на педаль газа. Машина взревела и, напрягая, казалось, все свои силы, рванула в гору. Я откинулась на спинку сиденья от внезапного толчка. Василий, улыбнувшись на мое «ой», только еще сильнее надавил на газ. Обернувшись, я увидела, что за нами едет серебристая «шкода», едва заметно моргая раскосыми фарами, а за ней гудит синий старенький «БМВ». Я весело помахала им рукой. За ними, внизу, я разглядела ультрамариновый кусочек моря, а через некоторое время мне открылся вид на весь поселок, который все быстрей удалялся, погружаясь в прозрачный туман.

В зеркале над лобовым стеклом отражались темные глаза Василия, напряженно следившие за дорогой. Его лицо было спокойным, пальцы крепко сжимали руль. Ветер из открытого окна раздувал его рубашку на рукаве. Вдруг он посмотрел на меня, его глаза сощурились в улыбке, а я неожиданно смутилась.

Вскоре мы выехали на шоссе. Машин было мало, и Василий дал волю своему «дефендеру». Сначала слева и справа нас окружала горная стена. Деревья сплошной зеленой массой мелькали за окнами. Солнце редкими лучами проникало сюда сквозь пышную растительность. Но вот мы выехали на извилистую, ярко освещенную ослепляющим желтым светом часть трассы. Слева был обрыв, справа – отвесные скалы, сменяющиеся виноградными плантациями и холмистыми полями. Дорога здесь недавно была отремонтирована, машина неслась по ровному асфальту, а сердце мое замирало, когда на едва ощутимых неровностях «дефендер» взлетал, а я на долю секунды оказывалась в невесомости. Иногда внизу, среди деревьев, мелькали крыши домов, а на фоне темно-синего моря вырисовывались высотки. Но они так же быстро исчезали, как и появлялись, сменяясь необитаемыми скалами и зелеными зарослями.

Я открыла оба окна на заднем сиденье. Ветер со свистом задувал в них, вороша мои волосы и заглушая смех. Я смеялась, глядя на Василия, безуспешно поправляя свои непослушные волосы, – смеялась оттого, что мне было необычайно хорошо.

На поворотах я цеплялась обеими руками за спинки передних сидений, стараясь сохранить равновесие. Дорога лентой убегала вверх по серпантину. Когда мы выехали на открытую площадку, отгороженную от обрыва черно-белыми бетонными блоками, моим глазам предстала бесконечная синева, которую я видела в день своего приезда. Море штормило внизу, волны бились о скалы: я видела белую пену, огибающую береговую линию.

Время от времени я то поворачивалась назад, глядя в заднее окно автомобиля, то высовывалась из окна, энергично отвечая на гудение «БМВ» и «шкоды». Ветер рвал мои волосы и бил в лицо, вынуждая щуриться и задерживать дыхание.

В те минуты я была счастлива. Счастлива так, как иной человек может быть счастлив только раз в жизни. Счастье, восторг и какая-то детская беспричинная радость слились воедино, заставляя мое сердце выпрыгивать из груди. Я неслась вперед, чувствуя, как мотор напрягает все силы и машина с ревом летит навстречу южному ветру.

Как сложно и в то же время удивительно просто устроена человеческая душа! На какую-то долю секунды мне вдруг стало совершенно понятно, о чем два дня назад говорила бабушка и рассуждал дед. Мог ли злой человек испытать тот восторг, что я испытывала в те минуты? И вообще, были ли на земле злые люди? В тот момент мысль эта казалась мне нелепой. Можно ли чувствовать злобу, ненависть, зависть, вдыхая этот чистый, прозрачный воздух, глядя на ослепляющее счастьем золотое солнце, окунаясь в пурпурную дымку, отражающую соленый плеск моря?

Я ощущала, как внутри меня разливается тепло. Проникая в каждую трепещущую клетку моего тела, оно будто заполняло бывшие незаметными до сих пор, но вдруг ставшие явными пустоты. Этот чудодейственный эликсир состоял из смеси внезапного чувства благодарности и глубокого чувства прощения. Я вдруг поняла, что люблю. Люблю, бесконечно люблю жизнь, людей, саму эту волшебную, несовершенную, но призывающую к совершенству землю! На моих глазах вдруг появилась искажающая изображение пелена, и я часто заморгала. Это от ветра, подумала я. На самом же деле это были тихие слезы безмолвной исповеди души.

Позже я задумалась над тем, как на самом деле мало человеку нужно для того, чтобы испытать истинное наслаждение жизнью. Оно не может длиться годами – это невозможно. Оно мимолетно. Одно мгновение, стрелой вырвавшееся из вечности, вобравшее в себя стихийный дух жизни, потоком врывается в открытое окно и бьет туда, где прячется маленький гулкий моторчик. Это мгновение словно приоткрытая дверь в мир без пространства и времени.

Василий включил радио. Из приемника в такт подпрыгивающему сердцу полился джаз. Время пролетело незаметно. Скоро в окно стали влетать уже не горячие, пыльные воздушные потоки, а предвечерняя прохлада.

Вот мы завернули на ухабистую грунтовую дорогу и, проехав по ней чуть больше пяти минут, остановились у каменистого обрыва. Я вышла из машины.

Казалось, что там, за обрывом, ничего нет, кроме голубой небесной пустоты. Но когда я подошла ближе, передо мной раскрыло свою широкую ладонь лазурное море.

Вода в окруженной отвесными скалами бухте имела не привычный темный цвет, а была удивительно прозрачной и голубой. Словно бесконечное шелковое полотно, гладь моря колебалась под легкими набегающими порывами ветра.

Я скорее почувствовала, чем услышала, как ко мне подошла Виктория, произнося слова восхищения. Ветер, дувший с моря, уносил эти ее слова на берег. У меня же было чувство, что я лечу вперед.

Скалистый обрыв под нами круто сбегал вниз и врезался в море, которое ласково гладило неровную береговую линию. Далеко внизу просматривалась пустующая полоса пляжа, а справа, на вершине выступающей в море отвесной скалы, виднелись стены разрушенной старой башни.

Ни души. Казалось, в этом огромном и круглом мире были только мы.

На высоком голубом небе не было ни облачка. Линия горизонта тонула в водах моря. Ветер доносил гулкий крик чаек. На небе я рассмотрела несколько черных точек – чайки быстро удалялись от берега и вскоре растворились в синеве.

– Никита-таки струсил, – громко сообщил Коля, крутя в пальцах ключи от автомобиля.

– Пусть себе дома сидит, – сказал Вадим, прислонившись к капоту «шкоды», и широко улыбнулся: – Ну как, нравится?

– Ты еще спрашиваешь? – воскликнула Виктория.

– Мари, – Вадим в упор посмотрел на меня, – что скажешь?

– Трудно описать словами то, что по-настоящему прекрасно, – улыбнулась я, придерживая рукой волосы, которые раздувал ветер.

– Маша была немногословна, – рассмеялся Дима, – но, черт возьми, как верно сказано!

– Мы были чуть левее, – Вадим рукой указал в сторону. – Но здесь роза ветров такая, что там нас просто сносило. А тут ветер тихий, несмотря на то что площадка открыта. Так что даже ночью не будет холодно.

– Палатки прямо здесь поставим? – спросил Рома, скрестив на груди крепкие руки.

– Нет, – сказал Василий. – Я думаю, надо чуть в стороне. Вон за той скалой есть небольшая роща, а за ней – поляна. Там не будет ветра. К тому же там есть земля, – сидеть на камнях ночью не так уж удобно.

– Разумно, – согласился Вадим.

Мешки с палатками были перенесены за каменный выступ, за которым скрывался небольшой участок земли, с трех сторон окруженный низкорослыми, согнутыми по направлению к солнцу деревьями. Вид, открывавшийся оттуда, был не менее живописным. В просветах между деревьями мелькал широкий горный луг, усыпанный яркими желтыми и красными цветами.

– Здесь прекрасно, верно? – спросила Виктория, когда она, Лена и я расположились в глубоких раскладных креслах в тени широких пляжных зонтов. Мы сидели, обдуваемые нежным бризом, и смотрели в голубую бесконечность.

– Говорят, когда живешь возле моря, привыкаешь к нему и перестаешь обращать на него внимание, – проговорила тихим голосом Лена. – Я не согласна с этим. Я не смогла бы жить без моря. Мне кажется, в нем моя душа.

Виктория, покосившись на меня, подняла глаза к небу. Я отчего-то почувствовала неловкость.

– Моя душа навсегда принадлежит этим местам, – сказала я, чтобы поддержать Лену, прерывая тем самым наступившее молчание. – Я выросла здесь, и самые счастливые воспоминания связаны именно с Крымом.

– Несмотря на то, что ты живешь в таком городе, как Петербург? – вскинула брови Виктория.

– Знаешь, говорят, что дом человека там, где его любят. Здесь я чувствую себя нужной.

– Понимаю, – закивала Виктория.

– У тебя там нет друзей? – спросила Лена.

– Нет людей, которых я могла бы назвать друзьями. Слишком громкое слово для них. Все мои друзья здесь. В школе у меня когда-то была подружка, но она оказалась сплетницей.

– Значит, у тебя не было подружки, – заключила Виктория.

– Значит, не было.

– Как я тебя понимаю! – снова воскликнула Виктория. – Очень сложно найти подходящего человека. А если нашел, то нужно держать крепко и не отпускать.

– Твой человек не уйдет от тебя, – сказала Лена.

– Бредовее мысли я не слышала, – возразила Виктория. – Люди уходят, и, поверь мне, любые отношения, будь то дружба или любовь, нуждаются в том, чтобы их питали. Не будешь стимулировать отношения – потеряешь человека.

– Но есть отношения, которые выдерживают разлуку и время и не гаснут. Это те редкие случаи, когда один человек находит свое отражение в другом.

– Это те редкие случаи, которые находят свое отражение в нередких любовных романах. Это сладкая иллюзия идеальных отношений. В жизни такого нет. Здесь все проще: есть человек – есть отношения, нет человека – нет отношений. А проносить сквозь время… Ты просто забудешь, вот и все. Или встретишь другого человека.

– А представь, что твой любимый человек уезжает, предположим, на год. Но он вернется, и ты это знаешь. Ты забудешь его?

– Начнем с того, что в монахини я не записывалась.

– При чем здесь это? Ведь если ты действительно любишь человека, то время – это ничто. Люди уходили на войну и возвращались через пять, через десять лет. Они ждали друг друга. Они любили, они верили.

– Это разные ситуации.

– Нет. Это были такие же люди, с совершенно такими же мыслями и чувствами, что и у нас. Только сознание у них было другое.

– Что ты хочешь этим сказать? – Виктория приподнялась в кресле и в упор посмотрела на Лену.

– Только то, что сказала. – Лена пожала плечами.

Виктория покачала головой.

– У человека должен быть выбор. Без права выбора человек перестает быть человеком. А если его связать обязательствами, на которые он не подписывался, то узы просто-напросто превратятся в узлы.

– Но у человека еще есть долг, – сказала я.

– А я кому-то что-то должна?

– Ты должна хотя бы самой себе, – тихо сказала Лена.

– С собой у меня проблем не возникает. К тому же мы не знаем, что было сто лет назад. Вера, преданность – да, я это не отрицаю. Но время… Хранить верность вымышленному духу? Я не знаю, что будет со мной через мгновение, а ты говоришь о том, что будет через год. Возможно, дружба еще может пережить разлуку, и то вряд ли, потому что люди имеют свойство меняться. Но отношения между мужчиной и женщиной – никогда.

– Много соблазнов, правда? – Лена сузила глаза, а на губах мелькнула усмешка.

– В каком-то смысле, – утвердительно кивнула Виктория и вдруг улыбнулась: – Девочки, мы ведь женщины. А у женщины всегда должен быть выбор.

– А ты не думала о том человеке, которого ты предаешь?

– Разве речь идет о предательстве?

– Я думаю, да. – Лена внимательно посмотрела на Викторию.

– Я не давала обещаний, а значит, не было предательства.

– Некоторые обещания очевидны и не требуют оглашения.

– В конце концов, я же не буду прыгать из одной постели в другую!

– Но ведь ты изменишь в мыслях…

– Это все идеализированные рассуждения, – отмахнулась Виктория. – Иногда жизнь ставит такие условия, что поступить так, как рассуждаешь ты, просто невозможно. Это жизнь, детка, и нужно ее прожить так, чтобы в старости не остаться у разбитого корыта из собственных иллюзий. Нельзя жить тем, чего нет. Человек тянется к теплу, а от мнимой преданности бестелесному духу веет холодом.

Я была согласна с ходом мыслей Виктории. Я была слепым сторонником той теории, что время лечит любые раны, в том числе незримые, но такие ощутимые ранения в область сердца. Можно ли по-настоящему любить человека, не ощущая его присутствия рядом с собой, не чувствуя его поддержки, не питаясь теми эмоциями, которые необходимы для стимулирования любви? Можно ли сохранить доверие, растянутое расстоянием? Можно ли сохранить верность, ежечасно снедаемую сомнением? Все это похоже на игру в одни ворота, когда ты защищаешься от брошенного тобой же мяча. У меня тогда не было большого опыта в подобных делах, но представить себя, запертую в клетке собственных предрассудков, я не могла. Рассуждения же Лены казались мне старомодными сказками о несуществующей в жизни самоотверженной любви, не нуждающейся в прикосновениях, ласке и словах.

Я не уловила ни в глазах Лены, обращенных на Викторию, ни в ее голосе даже нотки презрения, а уж тем более – ненависти. Лена говорила спокойным, мягким голосом, слышать который было непривычно. Я впервые в жизни разговаривала с ней, и она показалась мне довольно приятной. Она не была замкнутой, как я предполагала ранее. Она была немногословной. Я сочла мнение Виктории о негативном отношении Лены к ней ошибочным. Дело в том, что они были абсолютно разными людьми. Это было похоже на взаимодействие горячего и холодного потоков воздуха, которое неминуемо ведет к буре.

– Девушки, – вдруг раздался позади нас голос Вадима, – приглашаем к столу!

Предложение перекусить странно внедрилось в разговор о духовных ценностях. Я увлеклась собственными мыслями и диалогом и совершенно забыла о чувстве голода, которое теперь упрямо заявило о себе.

На раскладном деревянном столе дымились аппетитные кусочки мяса, обжаренного на огне, стояла миска с крупно порезанными овощами, корзинка с фруктами и лежал пакет с пирожками. Мы расселись вокруг стола.

Солнце быстро скрывалось за верхушками деревьев, редкими прозрачными бликами освещая стол. Мир окунался в акварель оранжевого заката – казалось, на небо кто-то разлил апельсиновый сок, разбавленный молоком. Чайки с криком то появлялись, то снова исчезали в вате рваных облаков.

Василий был в тот день особенно разговорчив и весел, подарив белозубую улыбку даже Вадиму. Глядя на него, едва ли можно было уловить в нем, как мне теперь казалось, необоснованную неприязнь к Вадиму, который в свою очередь необычайно галантно оказывал мне неожиданное внимание.

Вадим предлагал мне попробовать не только сочный кусочек свинины, умело обжаренный на огне до хрустящей корочки, но и разнообразные фрукты, сладкие пирожки и настоящее крымское вино, уверяя, что оно совершенно не пьянит. Вино было домашним, по вкусу напоминало слегка терпкий компот. Когда мой стаканчик на четверть опустел, я ощутила, как по ногам теплыми волнами стало расползаться тепло. Вадим все время задавал мне вопросы, спрашивал мое мнение, и мне казалось, что за столом я говорила больше всех. Особенно бодро заработал мой язык, когда красное вино едва бултыхалось на дне моего стакана.

Все смеялись, и смех, весело отлетая от скал, убегал вниз, туда, где его ловил морской прибой. Что послужило причиной веселья – опьяняющее действие вина, неожиданно открывшаяся во мне способность острить или же взаимодействие этих двух фактов, – с точностью сказать я не могла. И даже Лена, сидящая по левую руку от Василия, радостно улыбалась, иногда тихо вставляя какое-нибудь замечание.

Тлеющие угли источали легкую дымку, что струилась по ветру, донося до нас сладковатый запах костра. На столе зажгли светильник, неверный свет которого вырвал из опускающихся сумерек раскрасневшиеся лица.

Я посмотрела на Василия и поймала на себе его взгляд – его темные глаза улыбнулись мне. Два маленьких темных уголька блестели в свете колеблющегося пламени костра, а на красивом широкоскулом лице играли тени.