Аю-Даг

– Не всегда все так, как кажется, – сказал Василий, обгоняя меня. – Я могу все объяснить тебе…

– Вася, я прошу тебя, не мучай меня, – вырвалось у меня.

Я с мольбой посмотрела на него.

Мне хотелось позвонить Вадиму. Мысли путались в моей голове. Я не была готова к подобному разговору с Василием. Если сначала мне хотелось, чтобы, увидев нас с Вадимом вместе, он понял, что я не принадлежу ему, мне хотелось, чтобы он пришел ко мне, говорил со мной, осознал, что я нужна ему, то теперь мне внезапно стало просто невыносимо находиться рядом с ним. Я не понимала себя, не понимала своих желаний.

– Тебя прекрасная дама заждалась, – кивнула я в сторону Виктории, которая, уперев руки в пояс, ловила на своей спине последние лучи заходящего солнца.

Я ушла с пляжа, чувствуя на себе долгий взгляд Василия.

В тот момент меня не беспокоила тема нашего разговора с ним, меня не занимала мысль о том, что разговор этот мог послужить причиной нашего окончательного разрыва, не волновал меня и сам тот факт, что Виктория так круто изменила свое отношение ко мне, открыто игнорируя меня и переводя внимание Василия на себя, – но беспокоило меня то сведение, которое я узнала от нее. Мысль о том, что Вадим соврал мне, оставляла неприятный осадок в моей душе.

Придя домой, я отправила на телефон Вадима сообщение, однако ответа от него долго не было. Весь вечер я пребывала в крайне возбужденном состоянии. Я старалась убедить себя в том, что, может быть, все было совсем не так, как представлялось, и у Вадима были веские основания так поступить, если вообще существует что-то, чем можно оправдать ложь.

Виктория же просто удивила меня. Все ее былое расположение ко мне испарилось, словно и не было ни доверительных разговоров, ни приветливых улыбок, которыми она одаривала меня, ни советов, которые так часто дают друг другу близкие подруги. Внимание с ее стороны сменилось пренебрежением к моему расположению. Видеть ее, открыто флиртующую с Василием, было для меня явлением неожиданным.

Поздним вечером, не дождавшись ответа на свое сообщение, я позвонила Вадиму. Он сразу ответил на звонок.

– Ты ведь в Севастополе был, верно? – спросила я после короткого приветствия, решив не ходить вокруг да около.

– Я был в Севастополе, – после секундного колебания согласился Вадим.

– Почему ты сразу не сказал мне?

– Потому что ты против моих встреч с друзьями, – спокойно ответил он.

Вадим даже не пытался оправдаться, и та сухость, с которой он отвечал мне, поражала меня.

– Я разве говорила такое? – искренне удивилась я.

– Конечно, и не раз. – Вадим вздохнул. – Ты все время хочешь быть вдвоем. И сколько я ни звал тебя пойти погулять вместе с моими друзьями, ты все время отказывалась.

– Я просто хочу говорить с тобой, быть с тобой… – Слова Вадима, словно выстрелы, ударяли в грудь. – Я не против… Но мне казалось, что нам лучше побыть вдвоем…

– Я не хочу заставлять тебя, Маш, – раздался на том конце телефонного лабиринта металлический голос. – Но у меня была целая жизнь до тебя, у меня были друзья, и их удивляет то, что я все время прихожу к ним один. Я очень тепло отношусь к тебе, но их мнение важно для меня.

Я поняла, что теряю его. Я почувствовала себя ужасно виноватой. Какой я была глупой, маленькой, наивной! Я хотела, чтобы он изменился, я хотела видеть только лучшее в нем, но его прошлое преследовало его. Я не принимала его близких друзей, они были неинтересны мне, в их присутствии Вадим терялся, словно забывая обо мне, лишь украдкой обнимая меня, и в такие моменты я чувствовала себя совершенно ненужной. Такие компании были не для меня, поэтому мне хотелось уединиться с ним.

– Нет, Вадим, нет, – с жаром заговорила я, качая головой, словно в тот момент он мог меня видеть, – я совсем не это имела в виду. Ты вправе проводить время с друзьями, когда тебе вздумается. Все в порядке… – Помедлив, я задала вопрос, ответ на который уже знала: – А остальные твои поездки?..

– В последний раз с отцом я выезжал пятнадцать лет назад, – спокойно сказал Вадим. – Он возил меня в цирк-шапито.

Я молчала. Слова сжались в комок, что застрял в моем горле.

– Ты уже вернулся? – спросила я, чтобы что-нибудь сказать.

– Вот мы возвращаемся как раз сейчас, – сказал он и вдруг засмеялся чему-то.

Я услышала отдаленные мужские и женские голоса. Я говорила с ним о таких серьезных вещах, а он меня совершенно не слушал.

– Встретимся завтра?

– Да, конечно, – весело сказал он, и наш разговор вдруг прервался.

Холодность, с которой он говорил со мной, ошеломила меня. Поразмыслив, я обвинила себя в том, что увлеклась удовлетворением собственных желаний, совершенно не думая о том, чего хочет он. Мне прежде казалось, что, однажды влюбившись, молодой человек уже никуда не денется от меня. Как правило, как только я добивалась увлеченности со стороны противоположного пола, я теряла всякий интерес к выбранному мною объекту. Но с Вадимом дело обстояло по-другому. С каждым днем я все больше привязывалась к нему. Он становился моей потребностью. Я нуждалась в этих разговорах с ним, в льстивых фразах его, в глазах, которыми он смотрел на меня. Я постепенно привыкала к нему, его прикосновения уже не казались мне неприятными, и единственное, что я не могла побороть в себе, – это отторжение его поцелуев. Прощаясь, мы едва касались губами, и я убегала домой. Мне казалось, этого достаточно. Я делала над собой колоссальное усилие, чтобы прикоснуться к его губам, и я задумывалась: неужели всегда будет так? Почему людям так необходимы поцелуи? Почему никак нельзя обойтись без них? И он вроде бы удовлетворялся этим маленьким снисхождением с моей стороны, часто вместо губ страстно целуя мои руки.

Он врал мне, и мысль об этом душила меня. Разговор с ним не только не успокоил, но еще больше взволновал меня. Виктория знала о нем все, – я же, девушка, которой он говорил столько пылких слов, оставалась в наивном неведении.

Ночью я долго не могла уснуть. Мысли не давали мне покоя. Я чувствовала себя бесконечно виноватой перед Вадимом. В чем была моя вина, я не могла сказать, но во всем, во всем, что говорил он мне, сквозило недоверие ко мне. Человек этот открылся мне, а с моей стороны – я чувствовала это – он не встречал ожидаемого понимания и любви. Я не находила в себе нежности, чтобы поделиться с ним ею, – во мне было только неукротимое желание потреблять. Я чувствовала себя виноватой, бесконечно, бесконечно виноватой…

И тогда я нашла единственный выход в письме к нему. Он посвятил мне стихотворение, самое чистое проявление души человеческой, так тронувшее меня, и я решила, что единственный способ заслужить его прощение – ответить ему тем же, показать ему всю глубину моего расположения, моего понимания, моих переживаний.

И, включив ночник, я села за стол. На пенистом перламутровом небе уже занимался рассвет. Я смотрела на это небо, закусив кончик ручки, а сердце мое билось, билось, билось…

И я стала писать: возбужденная душа моя изливалась скачущей рифмой на бумагу. Рука дрожала, стержень скрипел по бумаге, выводя неровные буквы. Все, что накопилось в моей душе за все время нашего с Вадимом близкого общения, все мысли, чувства, переживания рука пыталась уместить в четыре строки каждой строфы.

Я вспомнила все, что он говорил мне, все, в чем глубоко раскаивался, и я чувствовала обиду и сожаление от того, что все слова его, все раскаяние перекрыла ложь. Обида, горечь, сожаление и сладостные воспоминания о наших первых днях наполняли меня.

Запечатывая конверт, я еще раз перечитала письмо – отчаянный жест моей юной, пылкой души:

Пусть будет это маленькое небо,

Пусть будет этот город за стеной,

Пускай останутся проблемы света

И этот мир один в душе одной…

За леденящим холодом и зноем

Сокрыт пожар горящего огня,

А за словами, что в душе до боли,

Тот холод и метели декабря.

Не знать бы вас, а вы б меня не знали,

И не завидуя, так чисто, правдой жить.

От той судьбы мы счастья ожидали,

Не думая пытались говорить.

Куда идти и как нам раствориться

В немой толпе тех любопытных глаз?

Забыть бы все, да и самой забыться,

Не слушать хор опустошенных фраз.

Ты не оценишь этого порыва,

Ты не поймешь, что я хочу сказать,

И не увидишь ты того обрыва,

Который сотворил и что не передать…

Ты был всегда любим, тебе все милы,

Ты жил в какой-то праздной суете,

Не ощущал ты звук волшебной лиры –

Весь мир в однообразной пустоте.

А скольких губ прикосновенья ощущений

Ты испытал за свой короткий век?

Но сердца твоего спокойное биенье

Не сбил еще никто, никто – то человек!

Как мне тебе сказать, как дать услышать,

Что больно сделать – это так легко!

Нарушить мой покой и не расслышать,

Как сердце бьется где-то глубоко!..

С тобой мне нелегко, но без тебя мне хуже,

И это чувство сложно разобрать…

Словно ты босиком стоишь на стуже

И вдруг начнут водой всю обливать.

Тебе, возможно, кажется все проще,

И я вдруг стала той очередной,

Словно сосна одна в еловой роще:

Не та, так пусть получится с другой.

Возможно, мысли все мои тебе обидны,

И это ложь, что кажется порой,

От тебя нет тепла, не чувствую, не видно,

Как от метели, что метет весной.

Я не хочу кончать, – возможно, ты закончишь…

Возможно, оказалась неправа…

Слова «люблю» не скажешь, не захочешь,

А я не попрошу, ведь это все слова…

Пусть будет это маленькое небо,

Пусть будет этот город за стеной,

Пускай останутся проблемы света

И этот мир один в душе одной…[5]

Рано утром я бросила конверт в почтовый ящик Вадима.

Глава 22

В последние дни июля погода испортилась. Море штормило, катамараны покоились на гальке, у причала раскачивался на волнах пришвартованный прогулочный теплоход. Волны разбивались о волнорезы на тысячи брызг. Было пасмурно, и только к вечеру иногда проглядывало солнце. Небо, словно обиженный ребенок, хмурилось и грозило вот-вот расплакаться.

Полуостров погрузился в туман. С моря просматривались неясные очертания гор, покрытых пуховыми шапками облаков. Над горными речками и устланными густым зеленым мхом каменными валунами у русел клубился пар.

Занавески в доме раздувало ветром. Где-то в горах гремело. Еще десять минут назад солнечные лучи робко пробивались сквозь густые серые облака, и вот снова потемнело. Дождь забарабанил по крыше – сначала редко, а потом все чаще, пока не превратился в ровный, протяжный гул сотен капель. Из открытых окон тянуло свежим дождевым ароматом, наполненным аккордами хвои и мокрой земли. Косые капли дождя заливали наспех закрытые створки окон, а яблоня под окном прогибалась под ветром и словно кричала: «Еще! Еще!»

– Что ж тебе, горюшко, дома не сидится в такую погоду, – приговаривал дед, прислонившись к дверному косяку на крыльце и держа на ладонях притихшую пчелу.

Пчела развернула свои мокрые крылья и тихонько сидела на грубых, испещренных темными бороздами ладонях деда, пережидая дождь, а дед ласково ворковал над ней. Он был в саду, когда дождь настиг его, и капли стекали теперь по его счастливому загорелому лицу.

Сильный дождь скоро кончился. Краски, сначала ставшие как будто ярче, когда туча только накрыла побережье, теперь поблекли, словно смытые дождем. Сад стоял, будто опустошенный, а деревья прогнулись под тяжестью мокрых листьев.

И снова стало проглядывать солнце. Пчела, оставленная дедом на деревянной скамейке, обсушила свои крылышки и улетела, гонимая единственно заложенным в нее инстинктом – непосильным трудом своим запасаться сладким лакомством на зиму.

Все вокруг ожило, зажужжало, зашевелилось. Деревья выпрямлялись, сад зазеленел, вьющиеся розы стали как будто ярче. А высоко в горах по-прежнему гремело – разрыдавшееся небо еще хмурилось.

Как сложно это – быть любимым, а потом вдруг резко перестать. Как трудно это – слушать самые искренние слова, которые по своей природе не терпят лицемерия и не переносят лжи, а потом наблюдать, как слова эти превращаются в едкий дым. Как горько это – собственноручно уничтожить все то, что по-настоящему ценно, стремиться подчинить себе, закупорить в ядовитой бутылке тщеславия, а потом сокрушаться и молить о том, чтоб вернулось все, как было.

Встретившись на следующий день с Вадимом, после того как я написала ему свое стихотворное письмо, я услышала от него вопрос:

– Откуда такие мысли?

И я не знала, что сказать ему. Он смотрел на меня, и во взгляде его что-то изменилось. И я знала, что больше не имело смысла что-то объяснять ему, ведь письмо мое было откровением моей души. Что я еще могла сказать? Что мне было еще добавить к тому, что было написано в порыве отчаяния, искренне, любовно? Я сказала все, что могла сказать, я сказала больше того, что имела сказать. Я ожидала, что мое откровение, мое признание в его необходимости растопит ту тонкую корку льда, которую я интуитивно чувствовала теперь. Острая, холодная, она искажала чувства, которые были направлены к нему. Он искал спасения, и я наконец открыла ему свое сердце и свою душу, чтобы он мог опереться на меня, найти во мне убежище для своих чистых мыслей и желаний. Но, приоткрыв дверь, я почувствовала только сквозняк.