Аю-Даг

На экране телефона высветился один пропущенный вызов.

Вася.

Один пропущенный!

Я выключила телефон.

Глава 14

Ослепительное южное солнце ярким золотым куполом нависло над покрытым зеленью берегом, омываемым водами Черного моря. Море, будто играя солнечными лучами, перекатывая их по волнам, блестело далеко внизу. В голубом чистом небе кружили белые чайки, заполняя окрестности своим криком. Было жарко, но воздух был свеж, пахло сочной травой и хвоей.

У самого моря расположился небольшой поселок, а над ним, утонувшие в зелени соснового бора, возвышались белые зубцы Ай-Петри, увенчанные прозрачной дымкой облаков. Ее светлые, словно покрытые снегом скалы отражали солнечный свет, а в тени эти скалы были похожи на огромный каменный город, сокрытый во льдах. И на фоне этого белого неприступного исполина виднелись маленькие желтые кабинки канатной дороги, протянутой над ровными рядами зеленых виноградников и плюшевых верхушек высоких сосен.

Мы находились в кабинке одни. Друг Вадима под удивленные взгляды толпы туристов провел нас в отдельную кабинку и захлопнул за нами дверь. Кабинка дернулась, и мы медленно поползли вверх вдоль туго натянутого троса. Мы постепенно удалялись от земли, оставляя позади себя станцию.

Кабинка набирала высоту, и вскоре под нами медленно проплывали верхушки деревьев, с которых, крича, взлетали птицы, сзади нас блестело игристое море, а перед нами во всем своем величии предстала корона горы Ай-Петри.

От головокружительной высоты у меня захватывало дух. Кабинка казалась мне маленькой и хрупкой в сравнении с тем величием пространства, которое нас окружало. Четыре силы природы заглядывали к нам в окна своими всевидящими глазами: под нами простиралась неукротимая сила земли, принявшая образ этого девственного южного берега с его плавными изгибами и крутыми подъемами; позади нас провожала своими темно-синими озорными глазами сила воды; впереди нас встречал трезубец плато – огромный ископаемый коралловый риф, более двухсот миллионов лет назад погруженный на дно древнего океана Тетис и теперь более чем на 1234 метра вытолкнутый на поверхность; а над нами и вокруг нас пролегало бездонное воздушное пространство, горным воздухом проникающее в кабинку.

Все сливалось воедино, все пребывало в гармонии друг с другом и в то же время существовало вне зависимости друг от друга. И эти деревья, что не питались солеными водами моря, и эта гора, что давно отделилась от своего прародителя – океана, и этот воздух, наполненный свежестью гор и солеными нотами морского бриза, но сформированный вне их взаимодействия. Удивительным казалось это противоречие, рождающее гармонию.

Я вцепилась пальцами обеих рук в поручень у окна, пытаясь разом охватить всю красоту, представшую взору. Но взгляд мой, падавший то на мелькавшие внизу верхушки деревьев, то на бороздящие синюю гладь катера, то на белевшие впереди каменные стены, не мог собрать воедино открывающийся пейзаж. Хотелось сохранить этот момент у себя внутри, запечатлеть те чувства, что вызывало это единство в моей душе.

Я посмотрела на Вадима. Непривычно было для меня находиться с ним наедине. Я совсем не знала его, но мне льстило неожиданное внимание, проявленное им ко мне. В отличие от спокойного и внимательного взгляда Василия, взгляд Вадима был полон живого интереса, и, оборачиваясь, я замечала на себе этот его оценивающий, изучающий взгляд.

На мне были небесно-голубые свободного кроя брючки с завышенной талией и белая легкая блуза, выгодно подчеркивающие мою фигуру. Каштановые густые волосы мои были подвязаны голубой лентой. Я читала в глазах Вадима восхищение, а на лице его видела улыбку, которая говорила мне, что я нравлюсь ему.

Вадим не вызывал во мне того жгучего интереса и желания нравиться, которые я недавно испытала по отношению к Василию. Вадим уже находился под властью моего обаяния – я чувствовала это и наслаждалась этим. Все мне казалось блестящим, ярким, сказочным в те минуты. Переживания по поводу Василия постепенно улетучивались. Я чувствовала, что в моей жизни начиналось что-то новое, и предвкушение этого начала приводило меня в восторг.

Вадим, заметив, как побелели от напряжения костяшки на моих пальцах, и прочитав на моем лице восторг, смешивающийся с диким страхом высоты, подошел ко мне и встал рядом.

Спустя пятнадцать минут полета над пропастью мы оказались у самой горы, склоняющей к нам будто в приветствии свои отвесные выступы. Кабинка на несколько мгновений замерла, словно ожидая разрешения войти в крепость. Вот она дернулась и, сделав последний рывок, остановилась на станции.

Мы оказались на вершине плато, с которого открывался живописный вид на Ялту, мыс Ай-Тодор с его известным Ласточкиным гнездом и Аю-Даг, растворяющийся вдали.

Северные склоны Ай-Петри были покрыты широколиственными лесами. И если ближе к подножию склоны покрывал густой лес, то на самом плато пролегала широкая, выжженная палящим солнцем степь.

– Присядем? – предложил Вадим, когда мы подошли к широким каменным выступам, за которыми открывался вид на холмы плато.

Мы сели в тени пожелтевшей на солнце, одинокой, выгнутой на ветру сосны.

Мы отошли на значительное расстояние от толпы туристов, атакующих местные деревянные кафе и сувенирные лавки. Здесь же были редкие отдыхающие, фотографирующиеся на фоне горной долины.

– Странно, что мы не общались, верно? – спросил меня Вадим.

– Всему свое время, – пожала я плечами.

– Ведь ты живешь в Санкт-Петербурге?

– Да, сюда я приезжаю каждый год, обычно на все лето. Меня не было только в прошлом году.

– Почему не приехала?

– Нужно было уехать в другое место, – помедлив с ответом, сказала я.

От Вадима не ускользнуло мое замешательство.

– Не хочешь говорить? – улыбнулся он и добавил: – Мне кое-что рассказывал о тебе Дима.

– Например?

– Ну, например, я знаю, что ты любишь лошадей.

Я рассмеялась.

– Забавно… – Я убрала с лица выбившуюся от сильного ветра прядь волос. – Это все, что ты знаешь обо мне?

– Я думал, ты мне сама расскажешь. – Серо-зеленые глаза Вадима были устремлены на меня.

– Я не мастер рассказывать о себе, – покачала я головой, опустив глаза под его пристальным взглядом. – Может быть, ты лучше будешь спрашивать, а я отвечать?

– Хорошо, давай так. – Вадим подался вперед, опираясь на локти. – Так куда ты ездила прошлым летом?

Я исподлобья взглянула на него и не удержалась от усмешки.

– Я была в Лондоне.

– Ого. И как там?

– Дождливо.

– А поподробнее?

– Я почти год провела в школе при Кембридже.

– Хорошо знаешь язык? – спросил Вадим.

– Думаю, неплохо.

– Что ты любишь?

– Мне показалось, что ты уже знаешь, что я люблю, – улыбнулась я.

– А помимо конного спорта? Что еще?

– Книги.

– А любимая?

Я задумалась.

– Наверное… «Триумфальная арка» Ремарка.

– Не может быть, – выдохнул Вадим и неожиданно рассмеялся.

– Почему не может быть? – удивилась я.

– Я перечитывал ее три раза.

Я удивленно и восторженно посмотрела на него.

– На данный момент для меня это лучшее из того, что я читала, – с живостью сказала я. – Хотя многие мои приятели считают чтение занятием скучным. Они говорят, что нельзя молодость проводить за книгой.

– Наоборот, чтение – удел молодости, – покачал головой Вадим. – Потом просто не будет для этого времени. – Вдруг Вадим сощурил глаза, будто что-то вспоминая. – Помнишь ты диалог Кэт и Равика? Короткий диалог о счастье?

– Что для тебя счастье? – сразу вспомнила я отрывок одного из диалогов перечитанной много раз книги.

– Да-да… – Вадим прямо посмотрел на меня: – Ты счастлива, Маша?

Я кокетливо улыбнулась.

– Вчера ты сам ответил на этот вопрос.

– Я хочу услышать это от тебя.

– Кажется, в книге Кэт подразумевала самую зыбкую разновидность счастья – любовь?

– А что подразумеваешь под счастьем ты?

Я помедлила.

Солнце постепенно выходило из-за сосны – лучи его играли на моих руках. Перед нами простиралось широкое плато, как отдельный мир, раскинувшийся над берегом.

– Гармонию, – наконец тихо ответила я. – Гармонию внутри себя.

– А что для тебя гармония?

В тот момент гармонии в себе я не ощущала. Почему? Что нарушало ее?

– Наверное, соответствие ожиданий и действительности, – ответила я.

– А любовь? – Открытое загорелое лицо Вадима было обращено ко мне. – Любовь – это счастье?

– Только тогда, когда ты любишь того, кто любит тебя. – Я взглянула на Вадима и улыбнулась: – Оказывается, ты хорошо знаешь Ремарка.

– Ты тоже. Это неожиданно для тебя, верно? – Вадим помедлил. – Я знаю о тех легендах, которые про меня ходят. Знай: не все из того, что про меня говорят, правда.

– А как я узнаю, что правда, а что – вымысел? – спросила я и, понизив голос, добавила: – Освободиться от рамок своего «я» и воспринимать все как есть?

– И это тоже, – усмехнулся Вадим. – Я сам все расскажу тебе.

– Ты расскажешь мне о себе?

– Да. – Вадим прямо посмотрел на меня. – Ты мне нравишься, Маша, и я не собираюсь этого скрывать. Но мне кажется, что все, что ты знаешь обо мне, – только домыслы скучных людей.

– Неожиданно, – я опустила глаза. – Я знаю только то, что я вижу.

– А что ты видишь?

Я неопределенно повела плечиком и ответила:

– Просто человека.

Глава 15

Обратно мы решили вернуться тропой, которая была самым коротким маршрутом вниз, к поселку у подножия горы. Тропа эта, достаточно пологая для горы, проходила через сосновый лес, в котором между деревьями лежали массивные валуны. Солнечные лучи, что пробивались сквозь густые верхушки деревьев, рисовали на грунтовой дороге мраморные узоры теней. Ветер здесь был тише – он только изредка тревожил зеленую листву.

Мы медленно шли, время от времени останавливаясь, разговаривая о пустяках, о которых обычно говорят два молодых, не вполне знакомых друг с другом человека. Я встретила со стороны Вадима стремление узнать меня. Он расспрашивал меня о моей жизни, и я рассказывала ему. Недоверие мое и сомнение, воспитываемые годами тем предубеждением, которое сложилось во мне по отношению к Вадиму, постепенно сменялись полным расположением к нему. Я говорила о своей жизни, не преуменьшая и не украшая ее содержания. Искренность в его взгляде рассеивала последние сомнения в честности его намерений, весь вид его говорил о готовности воспринимать каждое сказанное мною слово.

Я рассказывала о своей жизни в Петербурге, о больших празднествах, которые устраивались моей семьей и семьями нашего окружения в честь дней рождения, Нового года, Рождества, именин, открытий выставок, подписаний контрактов и других событий, которыми была наполнена суетная жизнь большого города и людей, занятых крупным бизнесом. Я хотела посвятить Вадима в тот блеск и непринужденность, которыми полнились мои дни в Петербурге и которые здесь казались далекими и нереальными, подобно яркому и призрачному сну. Люди, улицы, дома, деревья, мысли, чувства, одежды, желания, потребности, пища, книги, ценности – здесь, на полуострове, все терялось, под воздействием каких-то необычайных сил солнца, моря, гор происходили метаморфозы, которые преобразовывали все это, представляя в совершенно ином свете. Я говорила о том, чего, мне казалось в ту минуту, не существовало вовсе, словно всю свою жизнь я придумала мгновение назад. И человек этот, шедший рядом со мной, внимательно слушал меня, проявляя искренний интерес к тому, что и саму меня переставало интересовать, когда я была здесь.

Потом Вадим заговорил о себе. Сперва на встречные вопросы он отвечал односложно, будто подбирая слова. Затем ответы его стали более пространными.

Он говорил так, словно именно в эту самую минуту он сам узнавал себя. Слова лились путаной, бессвязной речью. Он говорил о матери, которая была на пять лет старше его отца; о маленькой сестре, которая всю жизнь находилась на его попечении, потому что родители были заняты своей жизнью; о школе, в которой он не успевал учиться. Потом он рассказал мне о том, как впервые попробовал курить, и как дурман завладел им, и как он погрузился в тот призрачный, туманный мир, в котором кажется все легко и не важно. И как болит голова после полета в этот мир и возвращения на землю. Он рассказывал, как впервые в четырнадцать пришел к металлу, он рассказывал о тех людях, что встретились ему и что услышали и поняли его, и о том, как мало в мире людей, способных услышать, понять и не осудить.

Потом, просветлев, он сказал, что пишет музыку и стихи и что обещает сыграть мне и прочитать свои стихи. Он говорил, что люди знают его не таким, каков он есть на самом деле. Люди жестоки, и, по его словам, нужно стать глупым и бездарным, равнодушным к происходящему человеком, чтобы быть счастливым среди них, пользуясь исключительно чувственным восприятием и не анализируя происходящее.

Он хотел, чтобы я узнала его историю от него же самого, узнала его таким, каким он был на самом деле, а не таким, каким его видели другие. Я слушала его, и мне становилось жаль его. С каждым словом его в моей душе рождалось чувство тонкое, глубокое, опасное – чувство жалости. Мне хотелось понять его, и я понимала его. Мне хотелось утешить его, и я коснулась его в знак того, что он не один теперь, как привык думать, но что теперь у него буду я, если он доверится мне.

Всеми своими силами, чувствами и мыслями я хотела поддержать в этом человеке то, к чему иные не приходят никогда, – стремление возродить свою душу. Я видела эту жажду в нем, этот крик о помощи в его серо-зеленых бездонных глазах, в его затуманенном взоре, устремлявшемся в пространство при воспоминании о прошлом.

Этому молодому здоровому человеку было всего двадцать лет, но за его плечами, казалось, была целая жизнь. Душа его уже успела испытать тот подъем и пик своего существования, после которых начинается период упадка и скорой смерти. Глубокая, чувственная, она не нашла себе применения, опоры. Она искала, любила, страдала – и в итоге разбилась, слишком скоро потревоженная соблазнами и страстями. Это был обыкновенный человек – человек ищущий, человек цепкий, человек, со всеми присущими ему пороками и добродетелями.

И теперь человек этот, инстинктивно нашедший чистую твердую опору, неосознанно просил меня о помощи. В том, что он говорил мне, в том, что он рассказывал мне о своем прошлом, признавая всю низость своего прежнего существования, были глубокое раскаяние и жажда возрождения. Приоткрывая завесу своего прошлого, он тем самым раскаивался в своих былых мыслях, желаниях и страстях.

Его прошлое, наполненное образами того, от чего я была далека, пугало меня. Я не знала той жизни, в которой вырос он, я не знала тех отношений в семье, где каждый предоставлен самому себе, к которым он привык. Мне вдруг стало стыдно за то, что я говорила ему о себе. Мне стало стыдно за то, что я могла иметь то, чего не имел и не знал он. Мне казалось, я украла что-то, что не может принадлежать мне одной. Жизнь моя казалась мне незначительной, пустой и в то же время необычайно полной, счастливой. Он искал тепла, искал любви, которой был лишен в детстве, и это самое находило отклик в моей душе.

Он был красив внешне, красивы были его чистые серо-зеленые глаза, в минуты исповеди будто темнеющие под гнетом воспоминаний, как два омута, в водовороте которых кружит раскаяние. Он говорил, что хотел бы быть лучше себя прежнего, и чистые, просветленные помыслы эти добавляли ему еще большее очарование.

В какое-то мгновение я вспомнила Василия, всем нутром своим отвергавшего Вадима. Что знал Вася о душе этого человека? Что вообще можно знать о человеке, не зная, что наполняет его душу? И какую страшную ошибку можно совершить, так опрометчиво осудив человека за его действия, не разобравшись в побуждавших его мотивах.

Вадим не совершал ничего предосудительного. Он просто искал себя и, как и всякий человек, обладающий подвижным и цепким умом, не управляемым мудрой рукой, поддавался первым порывам и искушениям.

Он любил, но любил эгоистично; он дружил, но дружба его была поверхностна, недоверчива. И о нем сложилось нелестное мнение как о человеке без принципов и моральных устоев, праздном, нечестном, себялюбивом.

Были ли те люди, осуждавшие его, честны? Обладали ли они высокими моральными принципами? Не заботила ли их мысль в первую очередь удовлетворить свое «я», нежели услышать или хотя бы попытаться услышать чужое? Пробовали ли те люди хотя бы несколько минут всей своей жизни прожить чужими заботами и тревогами? Поднимался ли хотя бы раз в их сознании вопрос о своей душе: что питает ее и чем она живет? И одно то, что этот человек задумался над своею жизнью и раскаялся в ней, оправдывало его тогда в глазах тех, кто жил, питая душу осуждением, а разум – презрением.

Зачем он говорил мне все это? Чтобы я узнала его? Я ему нравилась, но не каждый человек, которому ты понравишься исключительно внешне, будет знакомить тебя с той темной стороной своей души, где хранятся самые заветные желания и самые сокровенные тайны.

Человек этот, изначально обладавший чистым, ясным умом, стремился к свету, но не встретил еще на своем пути того, кто был бы способен откликнуться на немой зов его души. Его окружали люди самые обыкновенные, с простыми мыслями, не обремененными философскими изысканиями. И откликались они на самые низменные из потребностей человека, с готовностью удовлетворяя их.

Человек этот любил, но любовь насыщала только плоть его, оставляя душу опустошенной. Человек этот дружил, но дружбу встречал такую, в основании которой был какой-то интерес, но не любовь и самоотречение. Человек этот обижал, потому что его обижали. Человек этот крал, потому что ему никто не сказал: «Будь честен». Человек этот искал, подобно слепому, но натыкался на пустоту. И его осудили, и судьей его было общество, не нашедшее в себе умения дружить, любить, мыслить, – общество, само поощрявшее в человеке эти первобытные инстинкты, поставившее его в условия выживания, приспособления, притупления чувств, мыслей, морали. Душа его не находила большего, довольствуясь малым.

И говорил он мне это не потому, что я была красива, или умна, или высокоморальна, а просто потому, что человек этот дошел до высшей точки своего отчаяния. Он так долго искал выход для себя, что рассказал обо всем, что накопилось в нем, мне – человеку новому, чистому, наивному, совсем еще ребенку, – человеку, которого он, возможно, никогда больше не увидит, – человеку, который увезет его жизнь с собой далеко отсюда, похоронив ее в глубине своей памяти. И он уже понимал это.

Но этого еще не знала я.

Глава 16

Я распахнула широкое окно комнаты. По карнизу громче застучали последние капли недавно пролившегося дождя, и свежий, прохладный порыв воздуха ворвался в комнату. Пряно пахло землей. Ветви яблони под окном сгибались под тяжестью мокрых листьев. Тучи постепенно рассеивались, и сквозь редеющие облака проглядывало солнце.

Я залезла на широкий подоконник и глубоко вдохнула свежесть утра. Я проснулась с первыми петухами, когда еще серая дымка тумана предвещала рассвет, и долго лежала в свежей, душистой постели и смотрела на яблоню, раскачивающуюся за окном. Потом мерно забарабанило по карнизу, и очертания яблони поблекли, окутанные пеленой дождя.

Накануне случилось что-то совершенно новое и необычное для меня, заставившее сердце отчаянно биться по пробуждении. Был разговор, какого никогда еще не было в моей жизни, было чувство, какого еще не знало мое сердце, и было желание, какого еще не испытывала моя душа. И теперь я сидела на подоконнике в белой ночной рубашке, подогнув под себя ноги, и, не в силах уснуть, ждала наступления утра.

Два чувства, подгоняемые разными мыслями, боролись во мне. Одно чувство – чувство радости – вызывали воспоминание о вчерашнем дне, о Вадиме, который открылся мне с совершенно неожиданной стороны, и тот душевный подъем, который я испытывала теперь, думая о нем. И чувство это, приводившее меня в состояние некой эйфории, перебивалось иным, более приземленным и неприятным, – чувством раздражения.

Василий не появлялся, и я проснулась с твердым намерением увидеться с ним. Мне хотелось поделиться с ним своим открытием, рассказать, как он заблуждался, переубедить его. Василий казался мне теперь одиноким, отстраненным в своем уединении, более того – скучным. Я была почти уверена в том, что он никуда не уезжал из поселка, а был здесь и отказался тогда прийти к Коле только потому, что посчитал неуместным и неинтересным для себя наше ребячество.

Но я не успела собраться, чтобы пойти к нему, когда мама крикнула с крыльца, что пришел Вася.

Он стоял, прислонившись к деревянным перилам и держа что-то на руках. Я вышла на крыльцо, приготовившись высказаться, однако всякая запальчивость оставила меня, когда я увидела его.

При виде него в моей груди вновь что-то затрепетало, и я замерла на месте, потому что мое сердце забилось так, что подогнулись колени. Я ухватилась за поручень и уставилась на Василия.

В его крепких загорелых руках тихонько попискивал белый пушистый комочек. Маленький котенок, водя розовым приплюснутым носиком, пытался поднять головку, удерживая равновесие. На лице Василия сияла улыбка.

– Откуда?.. – выдохнула я и подошла вплотную к Василию.

Всякое раздражение мгновенно улетучилось, не оставив за собой и тени. На меня смотрели родные темные глаза, а две маленькие родинки под губой весело приплясывали.

– Кошка окотилась, – ответил Василий, поддерживая котенка. – Отец утопит. Я подумал, может, возьмешь?

Котенок отчаянно пищал, раскрывая свой маленький розовый ротик с крошечными зубками. Я взяла его на руки. Котенок уткнулся своими белыми мягкими лапками в мою грудь. Я помедлила.

– Как его назовем? – наконец спросила я, поддерживая маленькие упирающиеся лапки и поднимая глаза на Василия.

Василий улыбнулся еще шире.

– Я называл его Бонусом, – он пожал плечами. – Он был самым маленьким. Может быть, ты придумаешь ему новое имя.

– Нет, – сказала я, – пусть его зовут Бонусом.

Я налила в блюдце молоко, и котенок, шатаясь, подполз к нему и с жадностью стал лакать.

Василий присел на корточки рядом с котенком. Пушистая спинка котенка топорщилась и вздрагивала от напряжения, маленькое тельце пошатывалось.

Внезапно меня охватило сильное чувство стыда, и я не знала от чего: то ли от того, что я нелестно думала о Василии, то ли от того, что я ожидала от него то, чего ожидать было нельзя. И я стояла, переминаясь с ноги на ногу и заламывая пальцы рук, пытаясь подобрать слова, чтобы что-нибудь сказать, но мыслей в голове не было совершенно. И в то же время мне было радостно от того, что он все-таки пришел, и пришел как раньше, по-свойски, и что теперь будет у меня этот котенок, спасенный им. Правда, в тот момент я еще не думала о том, как я сообщу маме новость о новом жильце, но этот вопрос беспокоил бы меня в ту минуту меньше всего.

Я не знала, что испытал Василий тогда, на мысе, и понял ли он мой порыв и ощутил ли перемену во мне, но теперь он держался спокойно, благодушно. Я уже забыла и об откровении Вадима, и о том, что хотела рассказать Василию о нем, переубедить его. В тот момент Василий мне казался правым во всем, родным. Мне не хотелось, чтобы он уходил. Мне казалось, что, если я его отпущу, он уже не вернется. Я подсознательно боялась повторения тех трех долгих дней, когда я ждала, впервые в жизни ждала звонка и в то же время знала, что его не будет. Что подсказывало мне это тогда? Ничего не было, ничего… И даже если воспоминание о Лазурном мысе не занимало мыслей Василия так, как занимало мои, то что могло объяснить его явную отстраненность? Прошла неделя со дня моего приезда сюда, и осталось две недели – две жалких, коротких недели – до моего отъезда. И он не находил или, что было обиднее всего, не хотел найти времени для меня – хотя бы часа, чтобы увидеть меня, поговорить со мной. И пусть горячо любимые образы Димы и Коленьки остались в памяти, и крепкая дружба наша была теперь только приятельством, с Васей все обстояло иначе. Я с нетерпением ждала этого лета, ждала встречи с ним, и теперь мое сердце сжимало разочарование. И с каждым днем странное едкое предчувствие посещало меня все чаще – предчувствие расставания…

Василий был рядом – он был сейчас, здесь, но, казалось, был далеко. Мне хотелось коснуться его, но я не могла. Вдруг он, словно прочитав мои мысли, неожиданно обернулся и посмотрел на меня, и я быстро опустила глаза, дабы не встретиться с ним взглядом.

Внезапно с улицы донеслись громкие голоса и послышалось какое-то движение. Через несколько мгновений со стороны сада вышла обеспокоенная поднявшимся шумом бабушка в высоких резиновых перчатках. Вот калитка распахнулась, и бодрым, раздраженным шагом вошел дед, держа в руках косу.