Аю-Даг

– А бывает и другое… – глубоко вздохнув, протянула мама. – Бывает, что в человеке возникает ненависть, порожденная завистью.

– Всякое бывает, Женечка. Только вот что хочу сказать… – Дед внимательно посмотрел на маму: – Делая недоброе, добра не наживешь.

– Да ну, нашли, о чем говорить, – сказала бабушка, заходя на веранду с большим подносом в руках и широкой улыбкой. – Нужно только хорошее помнить и обиды в душе не держать. Счастливый человек плохих поступков совершать не станет. Не от большого счастья дурные дела делаются. А несчастливые заслуживают только жалости и требуют от нас еще большей к ним любви.

– Но так нельзя сказать однозначно, – возразила я. – Например, по вашим рассказам, прабабушка лечила людей и помогала обездоленным, она была очень доброй, но ведь ее нельзя было назвать счастливой? В детстве – революция, в молодости – война, зрелость – послевоенное время. Разве знала она, что такое счастье?

– Знаешь ли ты, чем отличается счастье от радости? – мягко спросила меня бабушка, разливая по чашкам золотистый чай.

Я не нашлась с ответом и вопросительно посмотрела на нее. Тогда бабушка тихо сказала:

– Счастье – это состояние души, радость же – состояние твоего рассудка.

Тогда смысл ее слов был не до конца понятен мне. Раньше я не задумывалась над тем, что такое счастье, но мне казалось, что крайне неразумно различать такие понятия, как счастье и радость. Восторг, радость и счастье были для меня тождественны. Мне думалось, что одно не может существовать без другого, и высказанная бабушкой мысль об отношении этих чувств к противоположным областям человеческого существа была для меня нелепостью.

Что же касается бумеранга жизни, то и здесь я придерживалась иного мнения. Другими словами, в связь между грехами отцов и расплатой сынов я не очень-то верила. Во мне говорил маленький жизненный опыт и та пыль обыденной жизни, которая повседневно стояла перед моими глазами. Я не углублялась в философские рассуждения о том, воздастся ли Альке из 11 «А» за то, что в пятом классе она облила мой портфель чернилами, – я просто мечтала о том, что в тридцать она будет мыть полы в моем офисе на двадцатом этаже.

Все, что я видела вокруг, говорило о безвозмездности воровства, лжи и лицемерия. Из того, о чем между собой говорили родители, я знала, что большие деньги честным путем заработать невозможно. О том, чем занимался мой отец, я знала мало. Мне, собственно, было это безразлично. Однако ставить его честность и порядочность под сомнение было для меня недопустимо. Он занимался бизнесом, который не затрагивал интересы пенсионеров, инвалидов или сирот. Отец имел дело с людьми такого же достатка, как и он сам. Но нередко в его рассказах мелькало нелестное мнение о его коллегах, которые обманывали своих вкладчиков, давая им неверные сведения, или же совершали фиктивные сделки, вводя в заблуждение друг друга. Но, имея большую прибыль, полученную на основе обмана или же более тягостного преступления, они не несли больших убытков в виде ударов кулаками судьбы, а жили себе пресчастливо в пятиэтажных особняках на окраине Санкт-Петербурга. Ну а что творилось за четырехметровыми заборами каменных душ, не мог сказать никто.

– Хорошо, пусть так, – сказала я. – Но можно ли помнить только хорошее? Если забывать о нанесенных обидах и по-христиански подставлять вторую щеку, тебя съедят на следующий же день. Эта заповедь не подходит для современной жизни.

– Когда-нибудь ты непременно поймешь ее смысл, – ответила бабушка.

– Если бы все люди следовали общечеловеческим законам, в мире не было бы хаоса, – внезапно сказал Василий, который внимательно следил за разговором, медленно поглаживая ручку чашки. – Но это невозможно, потому что такова сущность человека. Им правит чрезмерное себялюбие и жажда превосходства над другими. Но, по сути, не важно, что происходит вокруг. Главное – в любой ситуации самому оставаться человеком.

– Это все слова, – фыркнула я. – На практике все по-другому. В большом городе очень сложно быть добрым и всепрощающим. К тому же, если ты не будешь любить себя, как будут любить тебя остальные?

– Если будешь стремиться нравиться всем, завоюешь только презрение, – дед громко отхлебнул чай.

– Мне кажется, от степени любви к себе не зависит степень презрения окружающих, – снисходительно улыбнулась я. – Думается, у людей вошло в привычку – презирать.

– Так вот, суть в том, чтобы тебе не стать этими людьми, – спокойно сказал Василий. – Наличие человечности не зависит от того, в городе ты живешь или в провинции. Это твой внутренний мир, твои установки, не подчиняющиеся внешним факторам.

– Ты уже говоришь о принципах, – возразила я.

– Называй как хочешь. Смысл остается тот же.

– Но как можно отвечать добром, когда тебе откровенно плюют в спину? – непонимающе воскликнула я. – Это же просто глупо. Мне сядут на шею и свесят ножки, вот и все.

– Нельзя доброту путать с наивной глупостью, – покачала головой бабушка. – Нужно быть снисходительней к людям, Машенька. И ничто не должно перерастать в одержимость.

– В одержимость чем? Добротой? – усмехнулась я и покачала головой: – Об этом можно много говорить, и все-таки я не согласна… Сейчас настолько все изменилось! – Я всплеснула руками. – Мне кажется, уже ушло то время, когда люди ценили хорошее отношение к себе и отвечали добром на добро…

– Времена всегда одинаковые, – серьезно сказал дед, положив руки на стол и сжав натруженные пальцы в волевые кулаки, – и люди всегда были одинаковые. Создавались условия. Люди работали, получали зарплату, были заняты делом. Может быть, кто-то больше, кто-то меньше, но, во всяком случае, никто особенно не выделялся. А сейчас посмотри что! Нам прививают ложные ценности. В головах хаос и неразбериха! – Вздохнув, дед с расстановкой повторил: – Хаос и неразбериха.

– Почему же ложные? – неуверенно возразила я.

– А как же, Машенька? – дед подался вперед. – Молодежь сейчас не знает, что такое уважение, честь. Им вот этот ящик (зачем вы только привезли его сюда!), – он указал в сторону передней, где стоял телевизор, – говорит, что не нужно учиться, не нужно работать, что все само собой будет. Так ведь неправда это все, уж поверьте мне. Ничто в жизни не дается просто так. За все своя плата. Лучшие умы и таланты будут зарыты! Для них нет почвы. Молодежь сидит и лупит гляделки в телевизор, вместо того чтобы творить, создавать, развиваться. Ведь ты не кому-то должен – ты должен самому себе!

Я задумалась. Дед любил порассуждать за обедом: в особенности его привлекала тема критики современного общества. Я не понимала того, как можно сравнивать мир полвека назад и мир сейчас. Прогресс затронул не только технологии, но и сознание. Человечность и взаимопомощь уступили место расчету и выгоде. В семнадцать лет я уже придерживалась мнения, что невозможно выжить в современных условиях, не нарастив три слоя кожи. Чувствительность и вера были слабыми местами, которые не следовало оголять. А дед гнул палку про доброту и взаимопонимание. В двадцать первом веке появилось слово «бизнес», исключающее эти понятия. Но спорить было бесполезно, мои малочисленные аргументы закончились, и я молча отпила остывший чай.

– Но это касается не всей молодежи, – смущенно улыбнулся Василий. – Я знаю немало молодых людей, которые согласились бы с вашим мнением. Культура вымирает, но она еще теплится в душах людей. И пока есть на земле хоть один человек, рассуждающий так, как вы, мир не утонет в хаосе и неразберихе.

Я фыркнула, так что в чашке забулькали пузырьки. Василий лицемерил или говорил то, что думал? Я вообще была не сторонницей подобных разговоров – они заводили меня в тупик. Я путалась в логических цепях рассуждений и к концу разговора теряла связующую нить.

Дедушка тем временем весело рассмеялся:

– Это правда, Васенька… хе-хе… Мир не утонет, – и снова задумчиво посмотрел в сад.

Бабушка любезно предложила всем еще чаю. Василий тактично отказался, а я попросила налить мне еще. Я знала, что после обеда дед уходил отдыхать и за столом оставались мама и бабушка, а это был самый удобный момент для того, чтобы обсудить с ними мою поездку на Лазурный мыс. Бабушка всегда была на моей стороне, и я знала: если мама мне откажет, бабушка выступит за меня.

– Культура, конечно, вымирает, – с расстановкой протянул дед, откинувшись на стуле, – это ты верно сказал. Почему сейчас нет таких поэтов, как Пушкин, Лермонтов, Есенин? Почему нет вторых Толстых, Достоевских, Булгаковых и Тургеневых? Неужели перестали рождаться таланты, способные донести мысль до умов читателей?

– Пап, у людей просто нет времени заниматься разбором собственных мыслей, – отмахнулась мама. – Когда писать стихи? Люди уезжают на работу в шесть утра и приезжают домой в девять вечера. В мегаполисе ты теряешь самого себя, не говоря уже о собственных мыслях.

– Да, Женечка, – согласился дед. – Но ведь это неправильно.

– Неправильно. А что делать? – задала риторический вопрос мама.

– А что делать… – протянул дед. – Ничего не поделаешь. Ничего не поделаешь… – Дед посмотрел на часы на подоконнике. – Ай-яй, уже четвертый час! – сказал он и, кряхтя, стал подниматься из-за стола. – Ладно, деточки мои конфеточки, пойду я полежу маленько. Жара-то какая… ай-яй…

И шаркающей походкой дед покинул веранду.

Глава 7

Я посмотрела на сидящего напротив меня Василия, который задумчиво рассматривал свою чашку. Почувствовав мой взгляд, он поднял голову и, прочитав в моих глазах вопрос, обратился к маме и бабушке с просьбой отпустить меня на мыс.

– Лазурный мыс? – задумчиво протянула мама. – Но это очень далеко…

– Относительно, – неопределенно кивнул Василий. – Это одно из самых красивых мест Крыма, и мы хотели бы поехать туда с ночевкой.

– О, я была там когда-то! – воскликнула бабушка, не дав маме заговорить. – Это сказочное место! Люди специально приезжают туда из-за рубежа, чтобы искупаться в кристально чистой воде и увидеть самый яркий Млечный Путь в мире!

– Я даже не знаю… – мама растерянно посмотрела на бабушку.

– Да здесь и знать нечего, – отмахнулась бабушка. – Пусть едут.

– Это надо с папой разговаривать… – с сомнением протянула мама.

– Я думаю, он не откажет, – подмигнула мне бабушка.

– Спаси-и-ибо! – воскликнула я, радостно подскочив на стуле от восторга. «Как хорошо, что у меня такая бабушка!» – подумала я.

– Во сколько вы собираетесь выезжать? – озабоченно спросила мама.

– Я в два часа заеду за Машей, – ответил Василий.

– Ой… Ну только будьте осторожны, – сказала мама, обращаясь к нему.

– Конечно, – широко улыбнулся Василий. – Я за нее отвечаю.

Я взволнованно сжала худые ладошки в кулачки. Какое необыкновенное счастье! Я уеду с ребятами так далеко от дома в такое сказочное место, как Лазурный мыс! Мое воображение уже рисовало волнующие картинки.

Мельком взглянув на бабушку, я заметила ее блестящий взгляд, направленный на Василия.

– Мы тоже в молодости ходили с ночевкой в горы, – сказала она, задумчиво сузив красивые глаза. – Это необыкновенные ощущения. Такие походы дают возможность увидеть всю диковинность этого края. Это те дни, которые запоминаются на всю жизнь…

– А куда вы ходили? – спросил Василий.

– О, где мы только не были! – рассмеялась бабушка. – Особенно мне запомнилась бухта св. Григория. Очень красивое место. В то время там еще не было отелей и ничто не нарушало эту удивительную гармонию моря и тишины.

– Я там не был.

– Я тоже давно там не была. Может быть, все уже изменилось, – вздохнула бабушка и улыбнулась: – Наверняка.

– Бабушка вам не рассказывала, как она прыгала с парашютом? – спросила мама, подмигнув бабушке.

– Да что ты! – пораженно воскликнула я. – Это правда?

– Представляешь? В молодости я не могла усидеть на месте! – Лицо бабушки расплылось в улыбке. – Мне все время хотелось что-то делать, куда-то идти. У меня было очень много друзей, и мы часто ходили в походы. Я объездила весь Крым. Один мой друг занимался в кружке, где учили прыгать с парашютом, и я тоже туда записалась. Я ходила в этот кружок до самой встречи с дедушкой. А потом уже нет…

– Он не разрешал? – спросила мама.

– Дело даже не в этом. Просто у меня появилась семья, и мое будущее стало будущим моей семьи.

– Для прыжка с парашютом нужно столько храбрости!.. – восхищенно сказал Василий.

– О, я об этом даже не думала, – махнула рукой бабушка и рассмеялась. – Мне хотелось чувствовать, ощущать. Мне хотелось жить. Казалось, в мире столько всего интересного и неизведанного, так что сидеть на месте представлялось полнейшей бессмыслицей.

В глазах бабушки появился какой-то особенный, подернутый пеленой блеск, принесенный вихрем воспоминаний. Она всегда была живая, активная, удивительно работоспособная. Мне иногда казалось, что она даже не знает чувства усталости. Меня всегда поражала ее выносливость: бабушка выполняла колоссальную работу по уходу за домом и садом, не теряя при этом где-то между грядками своей утонченной женственности.

Мысль о том, что эта хрупкая женщина с мелкими морщинками на красивом загорелом лице когда-то отчаянно летала на уровне облаков, никак не могла уложиться в моей голове. Но как это было на нее похоже! Мне казалось, ее жизнеспособности и энергичности могла позавидовать любая девчонка.

– Удивительно! – воскликнула я.

– Да, – рассмеялась бабушка, – вот такая у тебя была бабушка.

– Моя бабушка и сейчас кому угодно фору даст! – я весело подмигнула.

Мой взгляд случайно упал на часы, и тут я вспомнила, что в пять мы должны быть на волейбольной площадке, и я невольно беспокойно заерзала на стуле. Я посмотрела на Василия и, поймав его взгляд, глазами указала на часы – пора.

Пока я помогала маме собрать приборы со стола и отнести все на кухню, Василий с бабушкой о чем-то тихо говорили. Улучив минутку, я забежала в спальню, чтобы переодеться.

Солнце позолотило верхушки деревьев, когда мы спустились к центру поселка. Было еще довольно жарко, но с моря уже задула мягкая предвечерняя прохлада. Пыльный воздух разбавляли легкие свежие порывы. В воздухе по-особенному пряно пахло прокаленным на солнце деревом. Небо, чистое, нежно-голубое, прозрачное, необыкновенно высокое, смотрело на нас от линии горизонта, словно распахнутый всевидящий глаз.

Мы направились в ту часть поселка, где частный сектор уступал место серым пятиэтажкам. Жизнь здесь шла своей особенной поступью.

Перекрикивая друг друга, нам навстречу выбежали мальчишки, весело пиная сдувшийся мяч. В зеленом дворе, с трех сторон окруженном домами, стояла разбитая детская площадка. Скрежет железа на старых качелях смешивался с веселым детским визгом. Мы прошли мимо дома, у обшарпанного подъезда которого на деревянной, небрежно выкрашенной зеленой краской лавочке сидели две загорелые старушки, окинувшие нас оценивающим взглядом и снова пустившиеся в бурное обсуждение. Здесь же играли в «резиночки» пять девчонок, а шестая, помладше, стояла чуть в стороне и, засунув черный палец в рот, завороженно смотрела на прыгающую в ногах девочек натянутую резинку.

Миновав двор, на который в свете заходящего солнца отбрасывали длинные густые тени дома, мы оказались на волейбольной, усыпанной песком площадке. Самодельная сетка, натянутая между двумя металлическими, вбитыми в песок столбами, приходила в движение, когда над ней пролетал тяжелый резиновый мяч. Десять игроков застыли в напряженной, выжидательной позе: взгляды всех были прикованы к мячу. Здесь же была пара узких скамеек, одну из которых занимали несколько хихикающих девушек. Среди них своей белокурой головой выделялась Виктория.

Я невольно стала искать глазами Вадима. Он стоял во втором ряду в полосатой футболке, не обращая ни малейшего внимания на громкое и навязчивое хихиканье. Перед ним стоял Митя. На мгновение обернувшись, Митя заметил нас и весело помахал нам рукой. Девушки перестали смеяться и с интересом посмотрели в нашу сторону. Среди них я знала только Викторию. Подходить к ним у меня желания не возникло, но Василий, бросив короткое «сейчас», направился к игрокам, оставив меня одну под прицелом незнакомых глаз. Секунду поколебавшись, я подошла к девушкам.

– Привет! – Я вложила в свою улыбку как можно больше дружелюбия.

– Привет, – неожиданно мило улыбнулась мне Виктория. – Что-то вы припозднились… Они уже минут тридцать играют, – кивнула она в сторону игроков.

– Нас задержали, – сказала я. – Кто выигрывает?

– Три-ноль в пользу Вадима. – Виктория сморщила маленький носик. – На самом деле, я уже сжарилась на этом солнцепеке…

Неожиданная разговорчивость Виктории несколько удивила меня. Все ее утреннее высокомерие вдруг испарилось: на лице ее теперь сияла приятная, дружелюбная улыбка. Что-то подсказывало мне, что мнение этой белокурой независимой уверенности здесь имеет значение, поэтому мне невольно захотелось произвести на нее благоприятное впечатление. Как странно, что мы часто хотим завоевать признание тех, кто нам, по сути, должен быть безразличен. Иной раз это мимолетное, непрочное расположение лелеет наше самолюбие даже больше, чем грубо подслащенная лесть.

– А вы с ними не играете? – спросила я.

– Чтобы меня убило этим мячом? – несколько презрительно отозвалась Виктория. – Ну уж спасибо! Я пробовала когда-то, но ты посмотри на меня! Ветер подует – и меня не станет, – она грациозно положила одну стройную ногу на другую.

– Вообще, да… – протянула я. – У меня от них одни шрамы. – Сказав это, я посмотрела на Колю, который, бросившись пластом на песок, отбил мяч, и невольно улыбнулась.

– Почему-то раньше я тебя редко здесь видела, – глаза Виктории превратились в две узкие щелочки, но дружелюбная улыбка не исчезла с ее лица.

«Да потому что я считала вас полными идиотами», – подумалось мне.

– Мы ходили разными дорогами, – уклончиво сказала я и только потом спохватилась, уловив двусмысленность в своих словах, но Виктория, казалось, не заметила этой двусмысленности, и я быстро добавила: – Так здорово, что мы все вместе поедем на мыс! Вы не едете? – спросила я, обратившись к стоявшим рядом с Викторией девушкам.

Они молча покачали головами.

– Они боятся змей, – натянуто рассмеялась Виктория.

– А там есть змеи? – насторожилась я.

– По ночам вылезает много всяческих гадов и вообще насекомых. Но меня это мало волнует. Я их не боюсь, – сообщила Виктория и, прочитав смятение на моем лице, со снисходительной улыбкой добавила: – В них не больше яда, чем в людях.

Тем временем игра остановилась – к нам подошли Вадим, Коля, Дима, Василий и Рома. По лицам игравших струились капельки пота, светлые волосы Вадима были взъерошены, у Димы возбужденно горели глаза. Василий в белой рубашке резко выделялся на фоне пыльных лиц и мокрых маек.

– Водички бы, – тяжело дыша, проговорил Рома.

– Давайте мы с Машей сбегаем в магазин? – мгновенно предложила Виктория и, не дав мне опомниться, схватила меня под руку. – Что-нибудь еще принести?

– «Мальборо», – в голубых глазах Вадима блеснул огонек.

– Хорошо, – тихо пискнула в ответ Виктория. – Ты давно знаешь Васю? – неожиданно спросила она меня, когда мы подходили к небольшому магазинчику, расположенному на углу одного из домов.

– С семи лет, – сказала я. – Мы выросли вместе.

– А по тебе не скажешь, что тебе семнадцать, – невпопад говорила Виктория. – Если бы я тебя не знала, я бы подумала, что ты уже совершеннолетняя.

– Спасибо… – Я растерянно взглянула на нее.

– Ты не представляешь, как здесь скучно! – Казалось, Виктория не слышит моих ответов. – Пустая болтовня быстро надоедает. Я уже видеть не могу этих куриц…

– Зачем тогда ты с ними общаешься?

– Не сидеть же мне одной, – резко ответила Виктория, как будто ответ был очевиден, и уже мягче добавила: – Хотя мне хватает моих мальчиков. Знаешь, я пришла к заключению, что женской дружбы не бывает.

– У меня тоже нет подруг, – сказала я, невольно обрадовавшись тому, что у нас с Викторией вдруг нашлось что-то общее.

– Вот как? Значит, ты меня понимаешь. – Она взглянула на меня своими светлыми глазами, и я удивилась, насколько глубокими они казались вблизи. – Мне рассказали много хорошего о тебе. Я думаю, мы подружимся.

– Я не против, – широко улыбнулась я, и внутри меня невольно разлилось теплое чувство удовлетворения.

Виктория оказалась совершенно не такой, какой показалась мне сначала. У нее были глубокие, немного печальные глаза, и мягкая, добрая улыбка делала ее лицо приветливым.

– Ты с нами в машине поедешь или с Васей? – спросила Виктория, поднимаясь по ступенькам в магазин.

– Вася сказал, что заедет за мной в два.

– О'кей. Я не пойму, зачем они позвали Лену, – пожала плечами Виктория, открывая дверь магазина. – Столько пафоса! Меня аж тошнит. Воду без газа и пачку «Мальборо», – сказала она, обращаясь к худощавой продавщице.

– А мне она всегда казалась нормальной… – удивленно протянула я.

– Ага, – Виктория бросила на меня острый взгляд, – это только так кажется. Она меня ненавидит.

– Это она сама тебе сказала?

– Да это видно невооруженным глазом! К ней обращаешься, а она так отвечает, как будто одолжение делает.

– Может быть, она со всеми так разговаривает?

– Как бы не так! Девушка, – Виктория исподлобья взглянула на продавщицу, – я же сказала: без газа.

– Вы не говорили, – ответила продавщица, угрюмо посмотрев на Викторию.

– Ну, значит, вам нужен слуховой аппарат, – вздохнула Виктория.

Продавщица бросила на Викторию осуждающий взгляд и рывком поменяла бутылку. Расплатившись, мы вышли из магазина.

– Люди удивляют, – сказала Виктория, покачав головой. – Хотя пора бы, наверное, уже привыкнуть.

– Да продавцы все такие, – тихо отозвалась я, смутившись резкому тону Виктории.

– Ах, это… Я уже внимания не обращаю. Я имела в виду эту Лену. Я не понимаю, почему все ее считают такой хорошей. Потому что она молчит?

– Я знаю ее не слишком хорошо, не могу сказать, – ответила я.

– Она раньше и не гуляла с нами. А тут Вася один раз ее пригласил, и она привязалась. Неужели не чувствует человек, что он здесь в принципе лишний?

– Вася же ее все-таки пригласил? – сказала я.

– Да что парни, – махнула рукой Виктория. – Мне кажется, им вообще все равно. У них принцип: чем больше народа, тем лучше.

– Может быть, – пожала плечами я.

– Хорошо, что ты приехала, – лицо Виктории озарила ясная, как солнышко, улыбка, – а то я думала, что пропала.

Внезапно разыгравшаяся откровенность Виктории подталкивала меня задать один вопрос, который на протяжении всего дня крутился в моей голове. Я знала, что лезть в чужую личную жизнь не тактично. А момент был самый подходящий…

– А как же Вадим? – как бы невзначай наконец спросила я. – Мне кажется, он бы тебя одну не оставил.

– Вадим? – Виктория улыбнулась еще шире. – Да, он очень хороший. Про него многое говорят, но это все сплетни. Про меня тоже сочиняют разные истории. Людей очень интересует личная жизнь других, особенно когда своя в упадке. А что-нибудь дорисовать и разукрасить – это они вообще считают своим долгом. – Выдержав паузу, она добавила: – Когда-то мы пытались завязать отношения, но у нас ничего не вышло, и мы остались очень хорошими друзьями.

– Понятно, – тихо сказала я, едва расслышав собственный голос за частым стуком гулко бьющегося в висках сердца.

– Он кажется открытым, но на самом деле неприступный, как скала. Этим он мне и понравился, – задумчиво сказала Виктория, крутя в руках пачку сигарет.

– Ты мне тоже сначала показалась неприступной, – откровенно призналась я, – а на деле все оказалось по-другому.

– Почему-то у людей часто складывается ложное мнение обо мне, – пожала плечами Виктория, – хотя я не сделала никому ничего плохого.

– Может быть, ты просто не сразу идешь на контакт, – предположила я.

– Ну да, я избирательна в общении. Знаешь, жизнь научила меня не рассказывать каждому, кто я есть. Насколько бы глуп человек ни был, у него всегда хватает ума быстро найти в другом слабые места и начать бить именно туда.

– В этом что-то есть… – задумалась я.

– В этом есть сущность людей. Мне, в принципе, не важно, что обо мне говорят. Я никогда не буду там, где меня не хотят.

– Так можно остаться одной.

– Лучше быть одной, чем находиться рядом с людьми, которые тебя ненавидят.

Пока нас не было, игра началась снова. Группа хихикающих девочек исчезла. На их месте я увидела Василия, а рядом с ним Лену. Он ей что-то говорил, время от времени оборачиваясь к ней. Виктория, взглянув на них, предложила мне присесть на свободную лавку, находящуюся в противоположном конце площадки.

Нежные пурпурные облака бархатным ковром медленно покрывали широкое небо. Заходящее солнце уже скрылось за верхушками деревьев, словно торопясь поскорее спрятать свои золотые языки за широкой спиной Аю-Дага. Я запрокинула голову и посмотрела на небо, по которому с криком пролетели чайки. Со стороны моря дул свежий ветерок. Мне вдруг стало зябко, и я поежилась.