Аю-Даг

– О-о-о!

Ко мне подскочил Дима и заключил меня в крепкие объятия так, что у меня косточки захрустели. Здесь же я увидела Вадима – того самого, которого на дух не переносил Василий, Никиту – одноклассника Коли, Ленку из поселка (я была с ней знакома заочно). Еще здесь были незнакомый мне парень лет девятнадцати и нагловатого вида смуглая блондинка.

– Ребята, знакомьтесь, – торжественно сказал Дима, глядя на парня и блондинку. – Это наша Маша, о которой мы вам рассказывали! Спортсменка, комсомолка и просто красавица!

– Дима в своем репертуаре, – широко улыбнулась я самой приветливой из всех своих улыбок.

Блондинка вскинула на меня свои светлые, сощуренные не то в подобии улыбки, не то от солнца глаза, а парень поднялся.

– Как будто сразу стало светлее, – сказал он и, протянув мне руку, представился: – Рома.

Он был среднего роста, крепкого телосложения. Его можно было бы назвать красивым, если бы не узкий лоб и слишком массивное лицо. Как позже выяснилось, он занимался самбо и, так же как и блондинка (ее звали Виктория), причислялся к друзьям Вадима.

Сам же Вадим, последовав примеру Ромы, поднялся мне навстречу.

– Коля нам все уши про тебя прожужжал, – сказал Вадим, становясь рядом с Димой. – Мы вроде знакомы, а вроде и нет. Вадим.

– Очень приятно, – сказала я, отвечая на его рукопожатие.

Предубеждение против Вадима, передавшееся мне от Василия, начало таять под действием его приветливого лица. Вадим был невысокого роста, смуглый, светловолосый, с красивыми глазами теплого серо-зеленого цвета. В последний раз я видела его мельком года три назад. За это время он сильно изменился.

Представить его удирающим в кожанке на мотоцикле от представителей правопорядка было сложно. У него было доброе, открытое лицо, мягкая улыбка, глаза смотрели приветливо и внимательно. Он был прекрасного телосложения, крепкий и подтянутый. Вадим невольно притягивал взгляд – не случайно он был одной из самых известных личностей в поселке.

Я задумалась. У людей часто складывается ложное впечатление, основанное на слухах и искаженной сплетнями информации. Василий учился с Вадимом в одном классе и нелестно отзывался о нем как о последнем двоечнике и хулигане. Он говорил, что Вадим – непорядочный человек. Но тогда, в бухте, на вопрос Димы о том, что же в нем непорядочного, Вася так и не ответил. Это было три года назад. Люди меняются. Нельзя жить в предубеждениях, подумала я, нужно уметь доверять.

– Ребята, – сказал Коля, жестом обращая на себя внимание, – Вася, у нас тут появилась идея. Я думаю, Маша нас поддержит. Мы предлагаем послезавтра поехать на Лазурный мыс.

– Ведь это недалеко от Севастополя, если я не ошибаюсь? – спросила я.

– Минутах в двадцати от него. А от нас на машине больше двух часов, – задумчиво протянул Василий и добавил: – Но там очень красиво…

– Мы хотим поехать туда с ночевкой. Установим палатку. Все как полагается, – сказал Дима. – Завтра Коле надо с отцом в Симферополь ехать, а послезавтра – как раз. Все восхищаются этим местом. Я ни разу там не был. Как думаете?

– Мы когда-то ездили туда… – Вадим посмотрел на меня. – Это лучше всякого Лазурного Берега Франции. Эмоции гарантированы.

Я взглянула на Вадима. Интересно, как много рассказал ему Дима про меня? Это еще предубеждение говорило во мне, или в его словах был подтекст?

– Я ездил туда, но только по морю, – как будто не замечая слов Вадима, сказал Василий. – Ребят, поехать туда с ночевкой было бы здорово.

– В общем, ты согласен, – заключил Коля и взглянул на меня: – Марусь, ты как?

– Я поговорю с мамой, но думаю, что она будет не против, – улыбнулась я.

Меня привлекала идея «дикарями» поехать в живописный, незаселенный уголок Крыма. Я много слышала о Лазурном мысе. Он славился необыкновенно красивыми видами, кристально чистым морем и экзотичным кусочком пляжа, отрезанным от внешнего мира.

– Значит, решили, – хлопнул в ладоши Коля.

– Во сколько выезжаем? – спросил Никита.

Это был долговязый темноволосый парень. На мой взгляд, его имя абсолютно ему не подходило: он был больше похож на Тимура или Рената. Густые брови его чернели над темно-карими глазами, лицо было вытянутым, смуглым. С Колей они дружили еще с начальной школы.

Никита напоминал мне мальчика-переростка. Его внешность контрастировала и с его именем, и с манерой себя вести. Этакий дядя Степа-весельчак. Он был общительным, веселым, обладал тонким чувством юмора, но очень много ныл и всего боялся. Однако никто уже не обращал на это внимания. Никита всех подкупал своей бесхитростной жизнерадостностью, отчего в компании все его любили.

Лена же, которая продолжала безмолвно сидеть на пледе, подогнув под себя загорелые ноги, всегда вызывала во мне непонимание. Нельзя было сказать, что мы были лично знакомы с ней, но я так давно знала о ее существовании, а она о моем, что нас, наверное, можно было уже считать приятельницами поневоле. Это была симпатичная молчаливая брюнетка лет девятнадцати, с длинными прямыми волосами и круглым лицом. Меня всегда удивляло то, что ей удалось внедриться в эту разноперую компанию. За все то время, которое я ее знала, а это по меньшей мере лет пять, я слышала от нее только одно слово – «привет». Мы случайно сталкивались на улице, когда она шла вместе с Димой или Никитой. Мы останавливались, чтобы перекинуться парой слов, а она, скрестив руки на груди и сказав мне тихое «привет», всегда отходила в сторону, никогда не принимая участия в нашем диалоге.

– Нужно выезжать около полудня, – сказал Вадим, – чтобы к вечеру в любом случае быть на месте.

– Я думаю, нужно выехать после обеда, – без интонации в голосе сказал Василий. – В полдень слишком жарко.

– Может, в два? – предложил Рома. – Как раз к пяти точно доберемся.

– Можно в два, – согласился Василий и обратился к Коле: – Ты за рулем?

– Да, – ответил Коля.

– Я тоже поеду на машине, – сказал Вадим. – У меня есть две большие палатки, одна поменьше – у Коли. Еще нужны раскладной столик и табуретки. Так… нас девять…

– Я возьму шампуры, – перебил его Дима. – Я как раз недавно новые купил.

– Отлично, – кивнул Вадим. – Продукты купим по дороге. Я знаю один хороший супермаркет.

– Там действительно поблизости нет населенных пунктов? – осторожно спросил долговязый Никита.

– Там есть поселки, – ответил Василий. – До Севастополя рукой подать. А сам мыс находится в стороне.

– Ну… – протянул Никита, – я имею в виду… Там не страшно?

Я невольно широко улыбнулась.

– Нет, – похлопал его по плечу Василий, – там не страшно.

– Ребята, – заговорщицки понизив голос, сказал Дима, – а я слышал, что вблизи этого мыса пропадали люди… Например, года три назад пропали два аквалангиста. Их не было неделю. Когда приехали их искать, то обнаружили только яхту, а их самих нигде не было…

– Что с ними стало? – осторожно спросил Никита, обратив свой взор на Диму, который многозначительно ему подмигнул.

– Никто не знает, – пожал плечами Дима. – Их так и не нашли.

– Там же еще есть пещера со стороны моря… – подыграл Диме Коля. – Она уходит глубоко под землю. Говорят, это секретная станция инопланетян. Там часто наблюдают на небе непонятные свечения…

Никита смотрел на них во все глаза. Я взглянула на Лену и Викторию. Одна переводила вопросительный взгляд с Коли на Диму, а другая выжидающе вылупилась на невозмутимого Вадима. Только Василий, который стоял рядом со мной, улыбался одними своими раскосыми глазами.

– Тогда с какого перепуга мы туда едем? – воскликнул Никита.

– Чтобы увидеть то собственными глазами, – ответил Дима. – Мы тебя на ночь на сторожевом посту оставим – будешь палатки охранять. Вот и расскажешь потом, правда это или очередной миф.

– Все, ребят, кончай комедию! – рассмеялся Василий.

Никита перевел растерянный взгляд на него, а парни рассмеялись.

В это время блондинка грациозно поднялась, игнорируя всяческое веселье, и на цыпочках направилась к морю. Вадим проводил ее взглядом.

– Значит, в четверг в два. Отлично, – сказал он и, сделав шаг по направлению к морю, обернулся и подмигнул мне: – И чтобы никто не опаздывал!

Блондинка стояла у кромки воды и, сложив на поясе руки, кончиком большого пальца правой ноги осторожно ловила набегавшую на берег робкую волну. Вадим на мгновение остановился возле нее, а затем вдруг забежал в воду, подняв множество брызг. Блондинка отшатнулась, уклоняясь от не долетевших до нее капель.

Несмотря на легкий след таявшего на солнце предубеждения, Вадим мне понравился. Почему Вася был так отрицательно настроен по отношению к нему? Из Вадима так и била харизма. Он принадлежал тому редкому типу людей, которые с первого взгляда влюбляют в себя.

А Виктория мне не понравилась. Было в ней что-то высокомерно-отталкивающее. Она всем своим видом демонстрировала свою независимость, тем самым заставляя другого чувствовать себя не заслуживающим внимания.

Я всегда думала, что чувствую людей. Мне казалось, что одного взгляда на человека достаточно, чтобы составить общее представление о том, чего следует ожидать от него. А с блондинкой дело обстояло по-другому: я ее в каком-то смысле не прочувствовала, а оттого мне делалось не по себе.

К обеду людей на пляже прибавилось. Тропинка между шезлонгами, по которой мы подошли к морю, уже была заблокирована. Только теперь я вдруг вспомнила, что, ожидая утром Василия, я так разволновалась, что совсем забыла про купальник. На мне были обтягивающие желтые брючки и свободная светлая кофточка, которые казались мне в те минуты невероятно теплыми, как если бы в их составе была чистая шерсть. Воздух накалился до предела, солнце жарило со страшной силой, на пляже оставаться было невозможно.

Как будто прочитав мои мысли, Василий спросил меня:

– Ты не взяла купальник?

– Я не подумала об этом… – с сожалением протянула я. Как было бы приятно окунуться в прохладную воду!

– Где вы будете после обеда? – спросил Василий, обращаясь к Коле.

– В пять на волейбольной площадке, – ответил Коля. – Подходите туда.

– Хорошо, – кивнул Василий и громко добавил: – Увидимся.

Я снова одарила всех лучезарной улыбкой и невольно бросила взгляд в сторону моря. Блондинка уже исчезла.

– Идем? – услышала я голос Василия.

Он пошел вдоль кромки воды, аккуратно обходя сидящих на берегу людей. Я последовала за ним.

Хотелось побыстрей уйти в тень – на пляже я стала чувствовать себя как на раскаленной сковороде.

Мы поднялись на нагретую набережную, быстро пересекли ее и зашли в прохладную тень парка.

– Тебе ведь не хочется ехать, правда? – вдруг спросила я.

Я знала Василия, знала каждую черточку его непроницаемого лица, все интонации его голоса и теперь, когда он шел, задумчиво глядя вперед, сощурив и без того раскосые глаза, я смотрела на него и как будто читала страницу открытой книги.

– Почему ты так решила? – помедлив, спросил он.

– Мне так кажется.

Редкие солнечные лучи проникали сквозь густую листву деревьев. Звонко пела какая-то птица. Криков детей здесь почти не было слышно, а шелест накатывающих на берег волн, казалось, отражался от самого ветра.

Мы шли по крупным плитам парковой дорожки. Нам встречались редкие отдыхающие – основная масса была на пляже.

– Почему тебе не нравится Вадим? – не дождавшись ответа, прямо спросила я.

– Он не обязан нравиться всем, – просто ответил Василий.

– Это не ответ на вопрос, – сказала я.

– Маша, я никому не навязываю свое мнение. Мое отношение – это сугубо мое отношение. Вот и все.

– Ты что-то знаешь о нем? Почему ты не хочешь рассказать мне?

– Потому что я не хочу его обсуждать, – тихо сказал Василий. – Я считаю, что он не стоит того времени, которое ты тратишь на расспросы о нем.

У меня забилось сердце, и волна возмущения подступила к горлу. Почему всегда так сложно добиться прямого ответа от Василия? Что за глупые принципы и неуместный обет молчания? Я глубоко вздохнула.

– А эта Виктория, кто она? – неожиданно резко для самой себя спросила я.

– Подружка Вадима, – спокойно ответил Василий.

У меня неприятно кольнуло под желудком.

– Они… вместе? – я постаралась придать как можно больше безразличия своему голосу.

– Я не знаю, – усмехнулся Василий. – Меня это мало интересует.

Мы вышли на широкую главную дорогу парка, вдоль которой стояли резные деревянные скамейки, а за ними росли стройные кипарисы, отбрасывавшие на дорогу длинные тени.

Когда мне исполнилось пятнадцать лет и детская угловатость постепенно стала сменяться утонченной женственностью, я начала замечать на себе заинтересованные взгляды противоположного пола. Мне было приятно слышать в свой адрес многочисленные лестные комплименты и любовные признания. А завистливые взгляды других, менее красивых девочек приятно грели в моей душе самолюбие. Взращенное на благодатной почве из лести и лицемерия, оно крепко прижилось в моем сознании. Я знала магическое действие своей улыбки, больших блестящих черных глаз и пухлых губ и, не жалея, использовала имеющиеся ресурсы для достижения поставленных целей.

Одноклассники, которые презирали меня в младшей школе, будучи неспособными сдерживать свои мысли и эмоции детьми, выросли и из маленьких сорванцов превратились в вполне приличных молодых людей и девушек. Но они едва интересовали меня. Подруг я не имела, считая подавляющее большинство ровесниц неинтересными, а молодые люди, с которыми я была знакома, не привлекали меня – они не соответствовали сложившемуся у меня стереотипу.

По-другому обстояло дело с Василием, Колей и Димой. Мы вместе выросли, и они были как бы неизменным атрибутом моего пребывания в Крыму. Но именно Василия я воспринимала как часть себя – мы будто были единым целым, как сложенный пазл, и немыслимо было представить, что он может уйти из моей жизни. Это казалось нереальным. Я не воспринимала его как мужчину, и закравшееся на лодке смятение уже улетучилось, растворившись в глубине теплых серо-зеленых глаз.

Мысль о том, что Виктория может быть подружкой Вадима, неожиданно комом застряла в моем горле.

Почему я раньше не обращала на него внимания? Я редко мельком видела его, и даже в те редкие встречи он терял свой блеск, покрываясь в моем сознании пеленой предрассудков Василия. Надо же мне было быть такой слепой! Мало ли что было, – главное, что теперь он производил впечатление благопристойного, сильного молодого человека, красивого и живого.

Вспыхнувшее во мне раздражение от нежелания Василия говорить со мной о Вадиме стало постепенно угасать при мысли о поездке на мыс. Ох, главное, чтобы меня отпустила мама!

На какое-то мгновение я даже забыла, что иду не одна. Мысли настолько захватили меня, что я несколько раз моргнула, чтобы сбросить появившееся перед мысленным взором изображение Вадима на фоне палатки.

Василий молча шел рядом, бесстрастно глядя вперед. Я посмотрела на него. Как может он всегда оставаться таким спокойным? Даже будучи рассержен, он молча сдвигал брови и замыкался в себе. Как мог обладатель такого живого голоса в телефоне стать таким… замкнутым?

Меня внезапно посетила мысль, что мы были уже не теми Марусей и Васей, которые прощались друг с другом два года назад. Мы были уже не теми и, казалось, больше никогда не вернемся к прежним нам…

– Нужно сейчас поговорить с мамой, – прервала я затянувшееся молчание. – Она, может, и отпустит, а вот дед может отказать. Ехать очень далеко.

– Давай я поговорю с ними, – предложил Василий.

– Я даже не знаю…

– Я поговорю. Это будет правильно.

Глава 6

Было около двух часов дня, когда мы подходили к дому, а к нам навстречу вышел дед в белом костюме пасечника и сетке от пчел на голове.

– День до-обрый, – весело протянул он. – Жара-то какая! Марево!

– Да, Петр Матвеевич, – согласно кивнул Василий. – Но говорят, что к концу месяца похолодает.

– Это бы нам не помешало, – деловито сказал дед и, подняв вверх левую руку со вздернутым указательным пальцем, произнес: – Василий, а мёду должно быть больше тридцати фляг. Ага-а! Ты можешь себе это представить?

– Столько трудов, сколько вкладываете вы в пасеку, не каждому под силу! – с восхищением ответил Василий.

Под темной сеткой на лице деда я разглядела довольную улыбку.

– А как же! – согласился дед. – Они ведь всё понимают. Не будет для них условий – и продукта не будет. Они ведь труженики. Им помогать надо.

На крыльце появилась бабушка с широкой кастрюлей в руках. В кастрюле краснела крупная спелая клубника.

– Ах, вы пришли! – воскликнула она, увидев нас. – А мы как раз обедать собираемся. Заходите в дом.

– Спасибо за приглашение… – в голосе Василия звучало колебание.

– Бабушка, мы на минутку, – сказала я, услышав это сомнение и поддержав его. – Жарко, есть совсем не хочется.

– Никаких минуток! – Бабушка бросила на нас проницательный взгляд. – Поднимайтесь в дом, – упрямо кивнула она нам.

Я посмотрела на Василия и пожала плечами.

– Ничего не поделаешь, – улыбнулась я. – Придется остаться.

Мы поднялись по ступеням резного крыльца, из которого вела дверь в сени, занавешенная от мух белой сеткой, что раздувал сквозняк. Со стороны кухни доносился частый стук ножа о деревянную доску – мама что-то резала. Сладко пахло петрушкой и укропом. В доме было прохладно, двери везде были распахнуты, и сквозняк надувал светлые занавески на широких окнах. Из сеней направо шла дверь в кухню, с противоположной стороны – на широкую веранду, а прямо находился проходной зал, где стоял дубовый стол у окна, пять стульев, мягкий диван у стены, на которой висел ковер с изображением горы Ай-Петри. Из зала прямо вела дверь в светлую, в продолжение всего дня залитую солнцем просторную переднюю, из которой можно было попасть в три спальни; направо же шла дверь в кабинет, где стоял большой письменный стол, использовавшийся теперь для сушки ягод, стеллажи с книгами и старый диван начала двадцатого века.

В передней было три больших окна: два были расположены напротив входа и выходили в сад, и одно – сбоку. Из этого бокового окна просматривалась подъездная дорожка. Между окнами, у стены, стоял широкий старый деревянный комод, на котором восседал новенький телевизор, нелепо смотревшийся среди резной мебели прошлого столетия. У бокового окна стоял круглый стол, два мягких кресла прижимались к нему. Справа от стола, скрывая угол, стояло трюмо. У противоположной стены располагался темный шкаф с застекленными дверцами. В шкафу виднелись рамки со старыми фотографиями, книги и шкатулки. В комнате были две двери, ведущие в спальни, одна из которых была проходной и выводила к третьей.

Дом был просторный, светлый, минимально заставленный. Благодаря усилиям бабушки он сохранил особую энергетику и дух времени своего создания – начала двадцатого века. Его построил еще дед моей мамы. Поначалу в доме жили родители моего деда, позже он выполнял роль дачи, куда семья приезжала несколько раз в год из Петербурга. Теперь же мои дед и бабушка жили в нем постоянно.

Мы прошли на веранду, где в тени плетеного винограда располагался широкий круглый стол, накрытый белой скатертью. На столе стояла ваза с пышными садовыми розами, четыре белые супницы, плетеная корзинка с хлебом и ароматной выпечкой.

– Здравствуй, Вась, – с улыбкой сказала мама, заходя следом за нами с глубоким блюдом в руках. – Как поживаешь?

– Добрый день, – смуглое лицо Василия расплылось в улыбке. – Хорошо, спасибо. Я стал невольным участником семейного обеда…

– Да ну, что ты такое говоришь, – отмахнулась мама, ставя блюдо на стол. – У нас сегодня окрошка с домашним квасом. От такого обеда отказываться просто непозволительно!

Зашла бабушка с миской холодной клубники.

– Давайте-ка садитесь за стол, – с улыбкой сказала она.

Я обошла стол и села со стороны сада. Василия посадили напротив: он держался уверенно и свободно, но в его глазах я заметила волнение. Я невольно улыбнулась.

– Эх-хе-хе-хе-хе, – послышалось в сенях, и на веранду твердым шагом зашел дед. – Как у вас тут все краси-иво да наря-ядно, – рассмеялся он, разводя руками перед розами.

Ароматная окрошка, заправленная холодным квасом, приятно охладила желудок. Минут десять все молча ели, следуя поговорке, которую так часто повторял за обедом дед: «Когда я ем, я глух и нем». Мы с Василием изредка переглядывались. Он сдержанно, но с заметным аппетитом доедал свою порцию, отвечая мне улыбками.

В те минуты мы будто перенеслись на десять лет назад: дедушка смачно хлебал окрошку; бабушка, изящно держа в руках кусочек ржаного хлеба, заботливо пододвигала ему салфетку; мама со всем присущим ей вниманием была занята своей супницей, а Васины раскосые глаза улыбались мне с противоположного конца стола.

В детстве, случайно забегая домой, мы были обязательно пойманы бабушкой и приглашены на семейный обед. Коля и Митя, как правило, уходили домой, где их ждали мамы с накрытым столом. Вася же вырос в рабочей семье, родители на обед не приходили, и бабушка, зная, что мальчик останется один, всегда предлагала ему пообедать у нас и возражений не принимала.

Я смотрела на Василия и все больше утверждалась в мысли, что я ошиблась. Он не изменился – я просто отвыкла от него. Меня всегда окружали веселые, болтливые молодые люди, которые развлекали меня шутками и пустыми рассказами. В Василии же не было поверхностной беззаботности: он всегда был сдержан и немногословен. И нынешним утром, на пляже, меня невольно привлек все тот же оберточный блеск, который я безотчетно начала сравнивать с тем, что не имело кричащей обертки, но содержало в себе истинные ценности. Именно это нелепое сравнение вызвало во мне всплеск раздражения, словно я решала простое уравнение и у меня никак не получалось найти корень. Я поняла, что Василия ни с кем нельзя было сравнить, что он был отдельной единицей – моей единицей, – и не нужно было больше об этом забывать.

– Так вот, хочу вам сказать, – улыбнулся дед, с довольным видом отодвигая от себя пустую супницу, – что блюдо это отменное.

Только мама хотела встать, чтобы собрать тарелки и принести чай, как бабушка проворно поднялась из-за стола и, жестом остановив ее, ловко поставила пустые супницы на поднос и убежала на кухню.

Дед откинулся на спинку стула и, скрестив на широкой груди руки и задумчиво приложив кончик указательного пальца правой руки к губам, устремил внимательный, задумчивый взгляд на плетеный виноград, что обвивал ограждение веранды. Я хорошо знала этот его жест.

– Утром Миша заходил, – наконец произнес он, переводя взгляд на нас. – Так вот, Женечка, помнишь, у тебя в классе учился такой Генка А.?

– Может быть, Гоша? – уточнила мама. – Ты имеешь в виду сына директора швейной фабрики?

– Да-да. А может быть, и Гоша. Я уж не помню…

– Ну, – утвердительно кивнула мама.

– Они вот жили внизу, через улицу, – дед кивнул в сторону и медленно, с расстановкой, заговорил: – В армию он не пошел – уж не знаю, что там да как. Кое-как окончил институт, года через два женился. А он ведь парень ста-атный, здоро-овый такой. Ну, ты и сама помнишь. Старший А. его сразу на фабрику устроил. Гоша квартиру в Ялте купил. Двое детишек у него… Вот, наверное, Машенькины ровесники – может, чуть постарше… – Дед замолчал и снова обратил свой взор на сад, где весело заливались птицы, словно уже закончил рассказ, но потом произнес: – А жена у него бухгалтером в управе работала.

– Да, я помню ее. Маленькая такая, невзрачная. Все еще удивлялись, как она замуж удачно вышла.

– Да, удивлялись, – вздохнул дед. – Так вот, года три назад старший А. дом построил. Большо-ой дом, в три этажа.

– Я помню, ты рассказывал.

– Да-а… А сегодня Мишка говорит, на той неделе сожгли дом. Ничего не осталось.

– Да что ты?! – воскликнула мама. – Как же это?

– А не знает никто, – пожал плечами дед. – Средь бела дня все случилось, а никто ничего не видел. Старший А. с женой в тот день уехали куда-то, а вот внучка дома осталась. Видно, не знали, что дома есть кто-то, – чуть ребенка не убили. Она еле выскочить успела, да тут же все и рухнуло.

– Кто же поджечь мог?

– Женечка, а кто мог? – с горечью в голосе проговорил дед, подавив глубокий вздох. – Кто угодно. Старший А.-то какие дела в свое время делал! И ведь люди не задумываются о том, какие могут быть последствия.

– Да ну, папа, о чем ты, – махнула рукой мама.

– Женечка, сколько людей-то из-за него пострадало, – протянул дед, как будто не замечая слов мамы.

– А что этот старший А. делал? – спросила я, все это время молча слушая рассказ деда.

– Машенька, а что он делал… Непорядочный был человек. И должность его непорядочным путем заработана. А что должность?.. Она вот сегодня есть, а завтра ее нет. Ведь все проклинали его. А ненависть… – Дед выпрямился, расправив широкую грудь. – Человек может быть беспочвенно нелюбим, он может не нравиться, но просто так быть ненавистным не может никто. Ненависть – она не берется из неоткуда и не уходит в никуда.