Аю-Даг

– А кто же «те люди»? Ты что ли? Не много на себя берешь?

– Митяй, перестань! – Коля встал рядом с Васей. – Что за глупая ссора! Это необдуманно – приводить сюда чужих. Не стоит им здесь больше появляться.

– Так они уже были здесь – значит, вернутся снова… – Мое сердце не унимало биения.

– Да не в бухте дело! – Вася раздраженно мотнул головой. – Я говорю о другом. Это не те люди… – Вася едва ли не умоляюще посмотрел на друга. – Ты пропадешь с ними.

– Слишком громкие слова, – сказал Дима, затем скинул полотенце и вплотную подошел к Васе: – Что в них плохого? Заклепки? Или, может, мотоцикл недостаточно хорош? Говорить могут всякое. Или, может быть, ты завидуешь? Знаешь, о тебе тоже можно многое сказать, что не составит лестного мнения. Твой головокружительный успех просто убивает! Строишь из себя взрослого, командуешь тут. А кто ты есть? Ты тут никто. Они хотя бы что-то представляют собой, а ты – нет.

– Дима!.. – хором воскликнули мы с Колей.

– Я не прав? – Взгляд Димы горел, лицо было красно. – Прозябаешь здесь, среди водорослей и моторок, а впереди беспросветное будущее. А я вот не хочу так жить. Я хочу быть свободным. Хочу общения, жизни. Какое удовольствие в прибое и звездах? Да среди вас нет движения! Мне почти шестнадцать, а я, как отшельник, прихожу на этот чертов берег и разбираю моторку на запчасти. Я хочу жить. Я имею право выбора или нет? – запальчиво спросил Дима, после чего, помедлив, добавил, обращаясь к Васе: – Я верну твои ключи.

Повисло молчание. Лицо Васи было непроницаемым. Мы с Колей стояли и переводили взгляд с Димы на Васю. Мысли о тайне убежища вдруг улетучились из моей головы, и теперь я пыталась вникнуть в смысл услышанного.

Это был вызов.

Дима схватил полотенце и пошел в сторону перелеска. Скоро его бледная фигура утонула в тени деревьев.

Дима был не прав. Нет, Дима был не прав! Как он мог обвинить в высокомерии Васю? Васю, который за много лет их дружбы не дал повода усомниться в своей преданности, в своей честности? Васю, который всегда приходил на помощь? Нет, Дима был не прав.

И в то же мгновение прелесть берега померкла в моих глазах. Какое удовольствие в прибое? В звездах? Разве мы не те избранные, объединенные одной тайной, что хранят свой секрет в глубине сердца? Мы – отшельники. Мы проживаем лучшие дни своей жизни здесь, вдали от людей, от «движения». Мы молоды, мы должны жить! Что же значит жить? Неужели Дима прав?

Митя не пришел на следующий день к берегу. Его не было и через день. Прошла неделя – мы его не видели. В последние дни августа погода испортилась, горы заволокла дымка, море штормило. Береговую линию размыло, галька была буро-зеленой от выброшенных на берег водорослей.

Вася тогда ничего не сказал по поводу брошенных Митей слов. Он развернулся и медленно пошел вдоль берега к фургону, а мы с Колей так и остались стоять, оглушенные словами лучшего друга.

Глава 4

Мы просидели на берегу около часа, поглощенные эйфорией долгожданной встречи. Солнце так раскалило гальку, что жар, исходивший от нее, стал иссушать всякую свежесть в дувшем с моря ветре. На открытом пляже делалось очень душно, и Василий предложил прокатиться на моторной лодке. Искушенная тихой рябью и прелестью моря, я с радостью согласилась.

Никогда прежде я не каталась на моторке, которой управлял мой друг. Подобрав подол сарафана, я с помощью сильных рук друга забралась на борт и опустилась на деревянную лавку. Василий завел мотор, и лодка, слегка покачиваясь, двинулась в синеву.

Мы удалялись от берега. Нос моторной лодки рассекал мягкие волны, соленые брызги щекотали мои колени. Свежий бриз ударял в лицо, мои каштановые волосы трепал ветер. Я сняла шляпу.

Моторка набирала скорость, и вот мы уже неслись вперед по сапфировой глади воды. Солнце весело играло в переливах волн, а небо отражало их синеву. Линия горизонта постепенно сливалась с зеркальной плоскостью моря и бездонной высотой неба, так что казалось, будто мы мчимся по бескрайней атмосфере. Я опустила руку за борт, и мои пальцы коснулись воды. Теплая, она свежей волной проникла в самые сокровенные уголки моей души, словно очищая ее.

Какое яркое чувство свободы! Как весело брызжет вода! Как весело, как игриво!

Василий твердо держал ручку управления. Как, верно, счастлив он, имея такую возможность – в любой момент оторваться от земли и лететь навстречу горизонту! Навстречу безлюдному, самобытному горизонту!

Лодка то взлетала, то опускалась на волнах, оставляя за собой белую пенистую дорожку. Берег быстро удалялся, из виду терялись отдельные отвесные выступы. Казалось, мы навсегда покидаем землю. Таким беззащитным выглядел берег, таким великим представлялось море! Медведь[1], склонивший свою большую сильную голову в бездонные воды моря, смотрел нам вслед – грузное, могучее тело великана.

Легенда гласит, что давным-давно в этих некогда безлюдных местах обитали огромные свирепые медведи, среди которых жила маленькая девочка. Девочка выросла и превратилась в прекрасную девушку с чарующим голосом. Ее пение восхищало медведей, они любили ее. Однажды девушка нашла среди скал обломки разбитой лодки, на дне которой лежал обессиленный юноша. Она перетащила юношу в свой домик, в который медведи никогда не заглядывали. Благодаря нежной заботе девушки юноша скоро поправился и позвал девушку с собой. Вскоре влюбленные покинули берег. Когда паруса их поймали попутный ветер, земля задрожала и волны захлестнули лодку – медведи обнаружили пропажу. Они опустили свои могучие пасти в море и стали с силой втягивать в себя воду. И тут девушка запела. Ее прекрасный голос донесся до берега, и медведи оторвали головы от воды. Один лишь вожак, глубже погрузив морду в море, продолжал пить. Сломленный горем, он застыл, печально вглядываясь туда, где скрылся парус любимой. Его могучее тело окаменело, бока превратились в отвесные скалы, а густая шерсть – в дремучий лес. И теперь древнее чудовище с грустью провожало нас одиноким бесстрастным взглядом…

Я неслась от берега, как когда-то уплывала та девушка. Я словно спасалась от чуждого мне мира великанов и могучих тел. Я спасалась. Подумав об этом, я взглянула на Василия. Ветер ласкал его крепкое тело, солнце обжигало его загорелые плечи…

И все же как странно было видеть его таким… Быть может, я тоже так изменилась? Я всегда чувствовала себя слишком неокрепшей, слишком маленькой. Находясь с Василием так далеко от берега, я испытывала чувство защищенности и ощущение свободы. Свобода давалась мне природой, свобода естественная. А защиту мне обеспечивало уединение. Я неосознанно воспринимала Василия как часть себя, я была полноценна и защищена. В те минуты я была счастлива. Мне казалось, что все, что происходило там, на берегу, было не со мной, это была не я. Мои переживания и страхи, люди, мысли – они нереальны. Я здесь, сейчас. Я, Маша Корчагина, сильная, здоровая, полная жизни. Я не имею страхов, я живу, как должен жить человек, – свободно и независимо. Мой долг – жить. Жизнь дана Богом, я ощущаю ее полноту, высшую точку ее бытия. Все вокруг меня возвышенно. Благодатный восторг заполняет сердце, душа вдохновлена силой природы, силой Бога. Как чудесно, необыкновенно жить! Какое чудо сама жизнь!

Василий управлял спасительной лодкой, направляя ее против золотого солнечного диска. Небо розовело: нежно-голубое, оно уже было подернуто золотистой дымкой. Как скоро здесь кончается день! Как быстро жадные горы поглощают солнце! Как мало часов дано нам на жизнь! Ночь забирает тело, не позволяя душе в полной мере насладиться жизнью. Как прав был Лоуренс, утверждавший, что тело – оковы для души!

Василий заглушил мотор. Лодку еще отнесло течением, прежде чем она остановилась и стала мерно покачиваться.

– Это мое любимое место, – сказал он. – Звучит банально, правда?

– Нет… Совсем нет! – восхищенно воскликнула я. – Здесь очень красиво.

Берег, затянутый янтарной пеленой, поднимался вверх, словно крепость для всей скрывающейся за ним земли. Отсюда просматривались маленькие, теряющиеся в пышной зелени крыши домов. Казалось, поселок окружен диким, непроходимым лесом, за которым возвышались башни скал.

Я никогда еще не уплывала так далеко от берега. Зрелище настолько захватывало воображение, что несколько минут мы просидели в молчании, взирая на открывшийся взору мир.

– Ты, наверное, уже успела отвыкнуть от здешних мест, – усмехнулся Василий, нарушив тем безмолвие.

– Когда я в городе, мне кажется нереальным, что есть такой покой и тишина, как здесь, – ответила я. – Но когда я здесь, то я не могу представить, что есть город.

Лодка покачивалась, усыпляюще действуя на сознание. Как хорошо было сидеть здесь, рядом с Васей, и наблюдать за тем, как гаснет день…

– Я иногда вам даже завидую, – призналась я, взглянув на Василия. – Здесь так хорошо, что когда я возвращаюсь домой, тогда я задыхаюсь. Воздух кажется мне настолько пыльным, что нечем дышать.

– Здесь не так весело, как там у тебя, – повел плечом Василий. – Некуда пойти, не на что смотреть.

– Да у тебя здесь лучший театр на свете! – воскликнула я, указывая на отражающиеся от скал лучи заходящего солнца.

– К нему быстро привыкаешь.

– И ты променял бы это место на жизнь в мегаполисе?

– Ни за что на свете! – улыбнулся Василий.

– А Коля с Димой? Они здесь?

– Коля недавно приехал на каникулы. Вместе с Димой он уехал утром в Симферополь. Скорее всего, сегодня ты их не увидишь.

– Бабушка сказала, что часто встречает вас, – хитро подмигнула я.

– Да, мы целыми днями слоняемся по городу… – с иронично-серьезным видом протянул Василий и, прочитав на моем лице недоверие, улыбнулся: – Я иногда захожу к ним. У Петра Матвеича много работы. Огород отнимает массу времени, к тому же у него пчелы, а это тяжелый труд. А в основном я в море или у причала. Сейчас горячий сезон и работы хоть отбавляй. Ведь я занимаюсь экскурсионными перевозками, так что я часто уезжаю утром, а возвращаюсь поздно вечером. Но, слава богу, у меня есть напарник, и мы работаем по сменам. Валентина Санна сказала, что ты приезжаешь первого, и я попросил его заменить меня на пару дней. – Василий театрально подмигнул мне: – Сейчас ты мой вип-турист.

– Звучит многообещающе.

Я посмотрела на Василия.

Степенный, сильный.

Мужчина.

Сердце мое вдруг отчаянно забилось. Я вдруг поняла, что Вася взрослый. Совсем взрослый.

Я неожиданно показалась себе слишком маленькой и незначительной рядом с ним. Мое бледное тело было как будто не к месту рядом с его, пышущим здоровьем и силой.

Мне не хватало Василия, как тонущему не хватает кислорода. Я всегда рассказывала ему все, что происходило со мной в Петербурге, делилась сомнениями и переживаниями. Мне необходимо было разделить с кем-то свои мысли. С кем-то, кто не пустится в нравоучения, не начнет читать лекцию по психологии жизни и социальной адаптации, а просто выслушает и поймет. А он понимал. Он со всей серьезностью слушал меня и тихим, шуршащим голосом по телефону говорил то, что я хотела услышать: все непременно будет хорошо и именно так, как нужно.

С Колей и Митей мне было весело и интересно, они развлекали меня, но мне было неловко рассказывать им о том, что касалось моей души. Что-то подсказывало мне: они не поймут.

С родителями я много путешествовала. Средства позволяли нам часто летать во Францию, Германию, Великобританию, отдыхать на лазурных берегах Италии и Греции. Мне нравилась суматоха сборов и предвкушение эмоций. Моя фотографическая память нуждалась в новых образах, и родители потакали моим желаниям.

Мальчики жили намного скромнее меня. Однажды, увлеченно рассказывая им о своих путешествиях, я уловила в их взгляде что-то, что умерило мой энтузиазм. То было эдакое насмешливое безразличие. Тогда я впервые задумалась над пословицей: «Друг познается не только в беде, но и в радости». В глазах же Васи я видела один только неподдельный интерес: он задавал мне встречные вопросы, расспрашивал о каждой мелочи, и весь облик его дышал живой участливостью.

Однажды я привезла ему небольшой сувенир из Рима – фотографическое изображение Колизея. Он сказал тогда, что повесит его над своим столом и, глядя на него, будет вспоминать меня.

– По телефону ты сказала, что расскажешь при встрече о своей поездке в Вену, – улыбнулся Василий, перехватив мой взгляд. – Когда ты ездила? Весной?

– Точно, – выдохнула я, – совсем забыла! В мае. Мне безумно понравилось!

– Вы ездили втроем?

– Нет, только с мамой. Папа тогда в Копенгаген летал. Это было восхитительно! Знаешь, в самом центре города есть площадь Штефансплац. На ней находится собор Святого Стефана. Он безумно красивый! В готическом стиле. Маме он показался слишком мрачным, а по мне, так это только добавляет ему загадочности. Когда мы пришли, в нем как раз проходила служба.

– Играл орган?

– Да! Знаешь, это было чудесно! Еще мы спускались в пещеру, в которой находится подземное озеро Зеегротте.

– Это то самое озеро с подсветкой?

– Именно! Вода там голубая-голубая!..

– А в Венской опере была?

Мы долго сидели, мерно покачиваясь на волнах. Я говорила о Венской опере с ее золотыми залами, о дворце Лихтенштейн, о венских сосисках и шоколадных вафлях, о засахаренных лепестках фиалок и рычащем динозавре в Историческом музее. Василий с легкой, как будто снисходительной улыбкой внимательно слушал меня, задавая наводящие вопросы и восхищаясь моей памятью на названия мест.

Я много говорила, но слова были как будто не к месту. Я хотела говорить, и в то же время у меня возникло чувство, будто я говорю все не то. Василий слушал, и в глубине души я знала, что значение моих слов не столь важно для него. Он слушал голос – мой голос, – я видела его глаза, жадно устремленные на меня. Все его тело будто впитывало в себя одно мое присутствие. Временами мне становилось неловко под его внимательным, новым, незнакомым взглядом, мысли мои сами собой тонули в его теплых черных глазах, и я теряла нить рассказа. Василий, не замечая моего смущения, задавал вопросы, и я продолжала болтать.

Я на время отвлеклась, чтобы поднять свою улетевшую в другой конец лодки шляпу, когда вдруг почувствовала, что от солнца у меня уже горят плечи. Василий завел мотор, и мы направились в сторону соседнего поселка. Ветер приятно охладил кожу. Вдалеке показались скалы Адалары – два близнеца, отколовшиеся от большой земли. Я сидела на деревянной лавке, придерживая рукой шляпу. Прозрачные соленые брызги разлетались от лодки в разные стороны. За скалами, среди зелени берега, показался небольшой соседний поселок, строения которого, казалось, расположились на неких трибунах, с которых они наблюдали за тем, как меняет свой цвет Черное море.

В такие моменты сложно разобраться в своих чувствах, ощущения целиком захватывают разум и бесконечное детское счастье разрывает сердце. Меня переполнял восторг. Я смеялась, а Василий смеялся мне в ответ. Смеялись брызги, смеялся ветер, смеялась сама жизнь!

Вот солнце стало клониться к закату. Быстро приближались сумерки. Вода шуршала, лаская белоснежный борт моторной лодки. Южная ночь прекрасной волной набегала на сознание, заставляя сердце усмирить свое живое биение. Все вокруг постепенно угасало. Море словно засыпало, убаюканное собственным непокорным смирением. Чайки кружили вокруг скал, эхом оповещая о приближении ночи.

Солнце быстро скатывалось к горизонту. Море чернело. Пора было возвращаться к берегу. Василий развернул лодку и направил ее к горбатому гиганту. Спина Аю-Дага темной линией изгибалась на золотом небе. Душная прохлада била в лицо, заставляя часто моргать. Я поежилась. С моря подула волна холодного воздуха, разбавившего горячие потоки.

Тем вечером я долго не могла уснуть. Стрекотание за окном было единственным звуком, заполнявшим дом. Ночная тишина поглощала слух. Вечер был необычайно темным и безлунным. Сердце мое продолжало учащенно биться. В груди что-то трепетало.

Василий проводил меня до дома. Оставив лодку у причала, мы пошли через оживленную часть поселка. Скоро на улицах стали загораться своим неверным желтым светом круглые фонари. Василий надел майку, а на мои плечи набросил свой тонкий пуловер. Все затихало. Казалось, даже люди говорили шепотом. Стрекотание в траве стало невыносимо громким, когда мы вышли на зеленую улицу, где стоял дедушкин дом. Я запыхалась, поднявшись по крутому склону, – Василий же шел бодрым шагом. Когда мы подошли к дому, я сняла с плеч пуловер, и моих рук тут же коснулась прохлада вечера.

В сумерках загорелое лицо Васи казалось совсем черным, и лишь белки глаз выделялись на нем. Прощаясь, он поцеловал меня в щеку. Никогда прежде мы не целовали друг друга при прощании, и странно было ощутить прикосновение чужих губ на своей щеке. Шершавых мужских губ…

Я лежала в непроглядной темноте. Закрывая глаза, я видела множество сменяющихся картинок, одна за другой рисовавшихся моим воображением. Яркие вспышки мелькали на сомкнутых веках, а открывая глаза, я видела оставленные ими темные очертания. Предыдущий вечер и прошедший день принесли мне множество волнующих эмоций, и если накануне усталость заставила меня погрузиться в глубокий сон, как только голова моя коснулась подушки, то теперь мое растревоженное воображение не давало мне покоя. Я видела солнце, блеск воды, Васину сильную спину, видела его улыбку, я видела его губы. Я закрыла глаза, темнота закружилась вокруг меня, засасывая меня в густой водоворот, а вдалеке тоскливо смотрел мне вслед скалистый медведь…

Глава 5

Утром меня разбудил солнечный зайчик, весело игравший на моей постели. Ветви яблони перед окном чуть покачивались от ветра, и проникавшие сквозь листву дерева лучи восходящего солнца яркими бликами пестрили на полу и стенах комнаты. Я вспомнила прошедший день и радостно потянулась.

До чего же хорошо!

За окном щебетали птицы, из курятника доносилось прерывистое клокотание. Где-то запел петух своим важным баритоном.

В сенях я обнаружила трехлитровую банку с парным молоком. Жадно отхлебнув из кружки, я вышла на крыльцо.

Счастье в то утро переполняло меня. Все казалось мне необычайно красивым, полным жизни и задора. Даже кошка, которая умывалась на крыльце, увидев меня, вскочила и весело задрала свой пятнистый хвост.

Накануне Василий обещал зайти за мной утром. Я бойко подскочила к умывальнику, что-то напевая, наспех умылась ледяной водой, а затем, позавтракав, села за круглый стол напротив окна в передней.

Солнце быстро поднималось к зениту, все громче становилось щебетание за окном. Мое сердце нетерпеливо начинало биться от каждого звука. Я прислушивалась к каждому шороху. То мне вдруг казалось, что я слышу шуршание щебня на уличной дороге, то мужские голоса на крыльце. Мое сердце внезапно остановилось, а кровь отхлынула от лица, когда я услышала, как щелкнула цепочка на калитке. Высунувшись из окна, я увидела деда, который переносил с улицы доски.

Как медленно тянулось время! Я ощущала каждое движение часовой стрелки. В сенях на комоде тикали часы. Какой громкий звук! Как бешено бьется сердце! Таинственное чувство ожидаемого восторга зародилось в моей душе. Отчего сердце так рвется наружу? Так бы подскочила и побежала по улице навстречу Василию!

В комнату вошла мама. Я вздрогнула, когда она открыла дверь. Она ни в коем случае не должна была заметить, какое я испытываю нетерпение! Мне почему-то было стыдно выставлять свои чувства напоказ. Мои душевные испытания казались мне слишком личными, слишком откровенными. Свои мысли я считала своей слабостью, а к чему обнаруживать свои уязвимые места? И я рывком схватила книгу со стола, открыла по закладке и уставилась на буквы. Они были слишком четкими, черный шрифт казался мне неестественно крупным. Обычно чтение всегда отвлекало меня от одолевавших меня мыслей, но теперь я не могла прочитать ни слова. Я пребывала в состоянии восторга и необычайного волнения, так что, не способная прочесть и буквы, я отложила книгу, как только мама вышла из комнаты.

Мне показалось, что я просидела целую вечность, прежде чем вновь услышала щелчок цепочки на калитке. Я посмотрела в боковое окно, из которого была видна лужайка перед домом.

Василий твердым шагом пересекал лужайку. На нем были светлые льняные брюки и свободная рубашка с закатанными до локтей рукавами. Рубашка выглядела белоснежной на фоне его загорелых рук и груди, светло-коричневый ремень на брюках подчеркивал красиво очерченные бедра. Он протянул руку деду, и на его запястье натянулись жилки. Мое сердце, отчаянно разрывавшее грудь, замерло, в ушах зазвенело. Я вскочила со стула и побежала на крыльцо. В сенях я мельком заглянула в зеркало. Пышные каштановые волосы в беспорядке были рассыпаны на плечах, щеки разрумянились от волнения, а большие черные глаза блестели. В моей голове пронеслась мысль, что я довольно привлекательна. Я откинула назад волосы и вышла на крыльцо.

Василий взглянул на меня и улыбнулся.

– Привет, – сказала я, поневоле залившись краской.

В присутствии деда и на глазах у бабушки я внезапно почувствовала себя неуютно рядом с Василием. Мне стало вдруг страшно, потом стыдно, и в то же мгновение я испытала чувство тайного превосходства и гордости. Этот взрослый и красивый молодой человек рядом со мной считался моим другом, лучшим другом, и я имела право разговаривать с ним, касаться его, говорить ему разные глупости, при этом не боясь потерять его. Я знала: он всегда будет рядом. Я подумала, что он – мой.

Раньше подобная мысль не была такой ясной, четкой. Я испытала противоречивые чувства. Может быть, их породила двухлетняя разлука? Или эта перемена в нем? А что, собственно, поменялось? Он изменился физически, в нем отчетливо проявились истинно мужские черты, он коротко подстриг свои кучерявые волосы, за счет чего визуально удлинилось его круглое лицо, сделавшись особенно привлекательным.

Разве раньше я не обращала внимания на его внешность? И я поняла, что нет. В моей голове не возникало мыслей подобного рода, я не замечала мужского начала в Васе, как и в Мите с Колей. Я росла в их окружении, играла в их игры, детский мозг не воспринимал различий. В пятнадцать лет я также не видела в них мужчин, они были слишком родными, слишком много времени я провела с ними, слишком детским был мой разум. И теперь, чувствуя учащенное сердцебиение в своей груди, я поняла, что изменились не только мальчики, но изменилась я сама.

Мы вышли на усыпанную щебнем улицу и направились вниз, к пляжу.

Несмотря на жаркий полдень, поселок был заполнен людьми.

Отдыхающие толпились возле ларьков с сувенирами, горным чаем и ароматного магазинчика под заманчивым названием «Крымские хачапури». Многочисленные таксисты предлагали свои услуги, торговцы сливами и абрикосами перекрикивали друг друга.

Василий шел впереди, пробираясь через толпу, а я спешила за ним.

То тут, то там предлагали дегустацию крымских вин, домашнее вино, пироги и лечебные пояса из шерсти каких-то горных баранов. Тут же продавались вязаные тапочки, пуховые рукавички, на удивление тоже пользовавшиеся спросом. В воздухе стоял запах свежего дерева, хвои и лаванды.

Мы свернули в парк и, спустившись с пригорка, оказались на залитой солнцем набережной.

Плеск воды не был слышен за визгом детей, гудением моторок и музыкой в игровых автоматах. Василий подошел к заграждению и посмотрел вниз, туда, где к морю уходила широкая полоса пляжа. Приблизившись вслед за Василием к заграждению, я увидела уставленный шезлонгами и занятый пледами пляж. Людей было столько, что серая галька почти не просматривалась в просветах между лежащими на ней пледами. Возле берега плескались дети в надувных кругах, летали надувные мячи. Чуть в стороне на матрасах плавали загорелые люди. А дальше, за буйками, рассекала волны лодка-банан с визжащими от восторга и страха пассажирами.

Внезапно Василий, приложив большой и указательный пальцы к губам, громко свистнул и замахал рукой, и тут я увидела их.

Группа молодых людей расположилась на широком пледе недалеко от кромки воды. Одна из фигур резко поднялась и замахала в ответ.

Мы спустились на пляж. Даже сквозь подошву босоножек чувствовался жар, исходивший от разогретой солнцем гальки. Василий шел впереди, лавируя между отдыхающими, а я семенила следом, перепрыгивая через вытянутые ноги.

Навстречу нам вышел статный, высокий и загорелый молодой человек в шортах песочного цвета. Мгновение – и Коля стоял передо мной, а я запрокидывала голову, чтобы заглянуть в его глаза. Он был выше меня на целую голову. Я вдруг ощутила замешательство, однако Коля тут же избавил меня от этого чувства. Полился бесконечный поток восклицаний и вопросов, на которые я отвечала звонким смехом и смущенными улыбками.

– Наша Маруся приехала! – громко воскликнул он, обращая взор к молодым людям на пледе. – Ребята!