Аю-Даг

– А вот позавчера на рынок ходила, и они идут. Коленька с Димой. Коля мне сумки в гору поднял. Ох, какие они стали! – Бабушка многозначительно улыбнулась.

Радостное волнение охватило меня, и я ответила на ее улыбку.

– А в конце апреля Василий деду полурамки помогал переносить, – продолжила бабушка. – Он как вернулся из армии, часто к нам заходит. У него теперь машина есть, так он предлагал мне, если понадобится куда съездить, ему обязательно звонить. Только ведь и звонить не требуется, – бабушка тихонько захихикала.

– И как часто он приходит? – спросила я.

– Да почти каждый день. Вот я ему как сказала, что ты приезжаешь первого, он и не пришел. Видно, подумал, что ты, как захочешь, сама придешь.

Весть о том, что Василий часто заходит к деду, была неожиданной для меня, и в то же время это было так похоже на Василия – помогать другим.

– Хватит слушать их болтовню, – подтолкнула меня в бок бабушка. – Быстро допивай чай и иди.

Спешно покончив с завтраком, я убежала в комнату.

Солнце обнимало землю раскаленными лучами. Я надела открытый сарафан и белую широкополую шляпку. Сарафан, как мне казалось, выгодно подчеркивал грациозную худобу моих плеч. Жара ожидалась нестерпимая. На ходу заглянув в зеркало, я увидела в отражении складную девочку с большими, как вишни, глазами. Поправив выбившуюся из-под шляпки прядь волос, я спустилась по деревянным ступеням крыльца, прошла к калитке, вышла на улицу и двинулась вниз по дороге.

Улица, на которой стоял дедушкин дом, находилась у подножия покрытой темно-зелеными низкорослыми деревьями горы, венчавшейся двумя округлыми скалистыми верхушками, которые делали гору похожей на двух состарившихся братьев-близнецов с залысинами на макушках.

Улица круто петляла вниз и скоро вывела меня к широкой и пыльной автомобильной дороге. Высота над уровнем моря здесь была довольно большой: когда спускаешься, то где-то далеко под ногами светится бликами вода. По мере моего приближения к центру поселка людей на улицах становилось больше. Туристы. Все шли с надувными кругами, нарукавниками и мячами. Дети гоготали, толкались. Как хорошо было здесь накануне вечером, когда с закатом солнца на поселок опускалась тишина и долгожданная вечерняя прохлада звенящим треском цикад заполняла улицы!

Но мой путь лежал не к центру поселка, куда непрерывным потоком шли все эти загорелые люди. Скоро я свернула направо, на незаметную с дороги тропинку, которую скрывал резкий поворот, крутой спуск и заросли дикой сливы. Тут передо мной открылась прямая оливковая аллея, которая вывела меня к самому подножию горы, где один из склонов спускался к морю. Из горы бил источник, который энергично бежал вниз, рождая ручей чистой клокочущей ледяной воды. На дне прозрачного ручья виднелось песчаное и скальное дно, усыпанное солнечными бликами с отраженной водной поверхности. Этот ручей уже много лет вымывал свой непростой, извилистый путь, пробиваясь сквозь скальные породы горы Аю-Даг.

Про эту тропинку знали всего несколько жителей поселка и тот, кто посадил эту оливковую аллею. А на вопрос о том, кто ее посадил, однозначного ответа не было, а были только предположения. Тропинка эта выводила к перелеску, который окаймлял подножие Аю-Дага. Перелесок этот растянулся под крутым боком горы до небольшой бухты.

Я пошла вдоль ручья. Вода весело бежала вниз. Только журчание источника нарушало безмолвие, царившее здесь. Сквозь плотно прилегающие друг к другу мохнатые верхушки голубых елей солнечный свет сюда не проникал, так что даже в ясную погоду здесь сохранялся синий полумрак. Я хорошо знала эту дорогу, знала каждое дерево в этом перелеске, знала каждую веточку, и каждый изгиб ручья был изведан мною еще в раннем детстве. Здесь прошли лучшие дни моей жизни: я, словно дикарка, бегала по лесу в компании разбитных мальчишек, пряталась в неглубоких земляных гротах, пила ледяную воду из ручья и снова бегала, бегала, бегала! А устав, мы выходили на берег – маленький кусочек пляжа, скрытый от чужих глаз выступами скал. И там мы брызгались водой, строили каменные башни, а потом забирались на большие валуны, разбросанные по пляжу, ложились на горячие камни и грелись под лучами заходящего солнца, рассказывая друг другу вымышленные истории о морских чудовищах и пиратах.

Так прошло мое детство. Мальчики выросли: кто-то уже уехал из поселка и приезжал сюда только на время каникул, кто-то еще жил здесь и помогал родителям в туристическом деле. Все мои друзья были старше меня на несколько лет, но они всегда относились ко мне как к равной. Я часто устраивала им хорошую взбучку, если они не считались с моим мнением. Но они каждое лето ждали меня, и когда я приезжала, то с радостью и предвкушением детского беззаботного счастья бежала по оливковой аллее к бухте. И там, на валунах, сидели они, трое худощавых мальчуганов, – неизменная картина моего родного берега. И теперь, видя впереди проблески света среди тонких темных стволов и густых веток, я знала, что меня ждут.

Картина переменилась за последние два года. Трое мальчишек исчезли, как исчезает радуга после дождя: медленно тая, она испаряется…

Солнце ударило мне в глаза, когда я вышла на край крутого спуска к берегу. Поставив руку козырьком, я посмотрела вниз. Там, на серой гальке пляжа, все так же лежали огромные валуны, когда-то отколовшиеся от горы. Волны набегали на берег, ударяясь о ближайший большой камень, вода брызгала белой пеной. Метрах в четырех от берега покачивалась моторная лодка с белоснежным бортом, а в ней стоял молодой человек в светлых брюках, закатанных до коленей. Улыбнувшись, я стала спускаться вниз, придерживая шляпку рукой.

Он стоял спиной к берегу. Скручивая канат, он то сгибал, то разгибал руки, бугристые мышцы на которых отливали чернотой. Вот он повернул голову, и я увидела его профиль. Вдруг канат зацепился за борт – он нагнулся, мельком взглянул на берег и заметил меня. Бросив веревки, он спрыгнул в воду и направился ко мне.

Как он изменился!

От работы тело его стало крепким, мокрая грудь его лоснилась на солнце, смуглое, почти черное лицо с резко очерченными скулами, словно вылепленное античным скульптором, расплывалось в белозубой улыбке. Позапрошлым летом я прощалась с восемнадцатилетним мальчишкой, еще слишком худым и нескладным, а теперь ко мне шел почти взрослый мужчина, будто с нашей последней с ним встречи прошло много лет.

В детстве он до смеха был похож на цыганенка, разве что красной рубахи не носил: кучерявые волосы, темнокожий и темноглазый. Он не боялся моих слез, не пугался криков, не терялся, как двое других, от девчачьих выпадов. Все шрамы, что остались мне в память от детства, залечивались твердой рукой Василия, держащей подорожник и стаканчик с йодом. И вот мой Васенька – мой верный, преданный Васенька – стал другим. Я стояла и смотрела на незнакомого молодого человека с коротко подстриженными темными волосами, а он выходил из воды так, словно покидал свою стихию.

– Здравствуй, крошка! – Он крепко сжал меня в своих объятьях, затем вдруг взял за талию и поднял.

Я не ожидала этого действия и невольно вскрикнула. Василия нельзя было назвать красивым: он был невысокого роста, с широкими и крепкими плечами, но исходила от него волевая сила, подавлявшая всякое сопротивление, а в раскосых глазах отражалось яркое южное солнце.

– Ой, Вася, как ты изменился! – Я высвободилась из его цепких рук и кокетливо расправила складки намокшего платья.

– Изменился? – Василий положил свои ладони на мои плечи и обвел испытующим взглядом мое лицо. – Не рассказывай сказки. За два года люди не так уж сильно меняются.

– А ты все такой же скептик! – воскликнула я.

– Скептик? Неужели! Когда ты успела это уловить?

– Будто я тебя не знаю!

– Никто никого не знает, как ни печально…

– Вася… – Я подняла голову и снова заглянула в его живые глаза.

Его глаза превратились в две узкие темные щелочки. Я действительно скучала по нему. До того момента я не отдавала себе отчета в том, как сильно мне не хватало этого родного плеча, этого взгляда, этого голоса. Родного, бесконечно родного! Я искренне каждому человеку на земле желала иметь такого друга, какой был у меня. Он разделял мои интересы, мои мысли. Он распутывал мои проблемы и превращал их в ничтожно малые казусы.

Мы могли часами говорить с ним по телефону. Я без умолку болтала обо всем на свете, а он слушал меня. Он был немногословен, но каждое его слово имело смысл и было сказано к месту. Затем он ушел в армию, а я провела больше года в одной из школ Великобритании, и мы на время потеряли связь. Но вот, спустя два года, я снова вижу его – обладателя спокойного, мягкого голоса, что будто впитал в себя тихий шелест прибоя.

Мы пошли вдоль берега. Солнце было в зените. Море весело плескалось, ударяясь о камень и покрывая серебром брызг горные выступы. В противоположной стороне пляжа стояла коробка фургона, которую когда-то привез сюда отец Василия. Там хранились рыболовные снасти, запчасти от моторки, стояла железная кровать, уставленная картонными коробками, а при входе, под навесом, стоял небольшой столик с раскладным стульчиком. Я присела на этот стульчик; Василий вынес из фургона табурет и сел напротив. Мокрые брюки его прилипали к телу, выделялись мускулистые бедра. Былое мальчишество его полностью исчезло.

Подавшись вперед, он положил подбородок на ладонь и взглянул на меня. Я опустила глаза под его внимательным взглядом. Он тоже изучал меня.

Слишком долго мы не виделись, слишком много нужно было сказать и слишком трудно начать…

Глава 3

Мне было семь лет, играть в одиночестве надоело, и дедушка привел ко мне восьмилетнего Митю. Это был худой светловолосый мальчик. Он тут же притащил из дома круглые фишки и разложил их передо мной. Наша дружба началась с партии фишек на крыльце дедушкиного дома. Митя научил меня кидать фишки строго перпендикулярно полу, чтобы загаданные орел или решка честно выпадали у игрока. Я заразилась азартом, фишки бились о ковровую дорожку, вылетали картинки с причудливыми изображениями динозавров и машинок. Мы спорили, я жульничала, наклоняя фишки так, чтобы выпадали нужные изображения. Когда мой секрет был раскрыт, Митя сказал, что это нечестно и я играю не по правилам. Я отрицала, утверждая и на спор доказывая, что он не прав. И, чтобы нас рассудить, Митя привел Колю.

Коле было девять лет, он был серьезным и рассудительным, сперва даже показался мне занудным. Он сел на верхнюю ступеньку лестницы, нахмурил брови и начал внимательно наблюдать за игрой. Игра пошла с большим задором: я никак не могла уступить заносчивому Мите и при первом же знакомстве упасть в глазах взрослого Коли. Я зажала в ладошке фишки, потом взяла их большим и среднем пальцами за круглые края, согнула пальцы так, чтобы фишки оказалась как можно ближе к ладони, и, прежде чем кинуть, указательным пальцем чуть заметно наклонила фишки. Доля секунды понадобилась для решающего действия: ладонь закрывала фишки от внимательных глаз Коли, а Митя не успел уловить моего маневра. Я выиграла и фишки, и уважение Коли.

Так прошло лето. Каждый день Митя и Коля приходили ко мне на крыльцо; Митя приносил фишки, мы кидали, а Коля следил. В обед мама выносила нам по тарелке с тюрей. На свежем воздухе ржаной хлеб в молоке казался еще более вкусным и ароматным. Мы жадно ели, вытирая рукой стекавшее по подбородку молоко, и продолжали играть. Иногда мама выходила на крыльцо и просила нас не шуметь, потому что после обеда, в самый солнцепек, дедушка отдыхал…

На следующее лето мне разрешили выходить за пределы дедушкиного сада в сопровождении мальчиков. Стояла жаркая погода, солнце калило землю, напекало головы. Мне надели на голову панамку и отпустили гулять. В первый раз в жизни я вышла с друзьями на открытую улицу одна, без бдительного сопровождения мамы. И в первый раз получила увечье на всю жизнь.

Мне разрешили побегать по улице, но мальчики предложили игру интереснее. Нужно было спуститься в оживленную часть поселка, к рынку, выбрать прохожего и проследить за ним, чтобы он нас не заметил. Нам казалась такая игра увлекательной и героической, преисполненной лучших традиций кинематографа.

Я мельком подумала о маме. Но ведь она ничего не узнает! И мы побежали вниз. Мальчики бежали впереди, Коля постоянно оборачивался и подгонял меня. Спустившись на две улицы, мы оказались в оживленной части поселка. Рынок находился чуть ниже, но к нему идти нам не потребовалось. Был полдень, и людей возле парка было предостаточно. Мы спрятались за фигурным кустом и стали высматривать подходящего человека. Тут Митя толкнул меня локтем и кивком указал на молодую женщину в легком платье и синей пляжной шляпе с широкими полями, закрывавшими большую часть ее лица. Она неспешно шла по направлению к парку. Платье, где просвечивал купальный костюм, было мокрым. Она шла с моря.

Объект выбран. Мы осторожно вышли из-за куста и перебежали на противоположную сторону автомобильной дороги, прилегавшей к парку. Женщина спокойным шагом шла по усыпанной мелким щебнем дорожке. Она пересекла главную парковую аллею и направилась теперь по узкой тропинке в более тихую и тенистую часть парка. Было слышно, как щебенка хрустит под ее ногами. Мы переглянулись. Коля с Митей уже не в первый раз играли в подобную игру.

Мы пошли следом за женщиной. Вдруг женщина остановилась, сняла с плеча пляжную сумку и открыла ее. Мы тут же юркнули за ближайшее дерево.

Женщина достала из сумки небольшую книжку и двинулась дальше. Мы снова вышли на тропинку и крадучись пошли за ней. Было так волнительно ожидать каких-либо непредвиденных действий – казалось, женщина вот-вот обернется. Но вот она дошла до резной скамейки в тени кипарисов, опустилась на нее и открыла книжку. Мы оказались среди сплошной стены кустарников – спрятаться было негде. Коля полез прямиком через колючие ветки, мы двинулись следом за ним. Раздался громкий хруст – женщина обернулась. С гулко бьющимся сердцем я притаилась в засаде, а надо мной свистело прерывистое дыхание Мити.

Женщина долго читала книгу, сидя на скамейке. Сердце мое скоро унялось, меня начало клонить в сон. Коля с Митей сидели на земле, перебирая веточки. Я посмотрела сквозь кусты на скамейку, и взгляд мой упал на лист кустарника, темневший перед самым моим носом. Широкий зеленый лист. Мне вспомнилось, как осенью в Петербурге, когда мы с мамой гуляли по парку, она срывала с кустов еще зеленые листы, прокалывала в них два отверстия, а под ними делала разрез, – получалась забавная зеленая мордашка.

Я сорвала лист и пальцем проткнула на нем три дырки. Лист оказался слишком маленьким для таких отверстий и порвался. Я сорвала лист побольше, аккуратно проделала глазки и ротик и показала мальчикам то, что у меня получилось. Митя тоже решил сорвать лист: дернул ветку, куст задергался и ветка громко хрустнула. Женщина обернулась. Мы замерли, съежившись за кустарником. Женщина положила книжку в сумку, поднялась со скамейки и направилась обратно по тропинке мимо нас. Мы ждали, пока она отойдет подальше, но женщина, выйдя на главную аллею, скоро исчезла.

Коля выскочил из кустов, Митя ринулся за ним с криком «быстрей!», я сделала шаг за Митей, но потом мое внимание привлек зеленый лист, который я все еще сжимала в руке. Я утратила бдительность, нога зацепилась за толстую ветку кустарника, и, потеряв равновесие, я на скорости вылетела на булыжники тропинки.

Первое, что я почувствовала, – это вязкую кашицу в руках. Во вспотевших ладошках лист завял и сморщился.

Мама!

От испуга я сначала не поняла, что произошло. Я сидела на холодной дороге, голова кружилась, меня затошнило. Ко мне подбежали мальчики, поставили меня на ноги, и тут я почувствовала острую боль в ноге. Я не могла стоять – правая нога не слушалась. Она на глазах начинала распухать. Странно вывернутая стопа, побелевшая, начинала синеть. Ладони сильно жгло, лист побагровел.

Коля куда-то убежал, а когда вернулся, то привел с собой невысокого темноглазого мальчика. Все происходило как в тумане. Меня кто-то взял на руки и посадил на скамейку, где несколько минут назад сидела женщина. Кто-то взял мою ногу – я почувствовала резкую боль. Только не говорите маме…

Только не говорите маме!

Я не могла допустить, чтобы мама узнала о том, что я наделала. Тугой комок подступил к моему горлу. Я не могу заплакать сейчас, здесь. Я не могу заплакать! Мне было стыдно и больно. И все же я почувствовала помимо моей воли стекавшие по щекам слезы. Глаза набухли, я пыталась унять рефлекторные всхлипывания. Незнакомый мальчик стирал с моего лица грязь, слезы проделывали на пыльных щеках светлые дорожки. Я начала икать, прилагая немалые усилия, чтобы сдержать поток.

Я не могу плакать! Мне нельзя домой! Вот все пройдет, и я пойду…

Так мы просидели до наступления сумерек. Меня обнимали незнакомые руки, а я, съежившись, прижималась к тощей мальчишеской груди, впившись ногтями в здоровую ногу. Коля сидел у моих ног, а Митя отгонял от меня комаров. «Почему такой короткий день? – думала я. – Еще бы чуть-чуть, и нога бы зажила, и я, как будто ничего не случилось, пошла бы домой…»

К маме меня доставили на руках. Мама в ужасе вскрикнула, изменилась в лице. Дома поднялась суета. Дедушка весь вечер ругал мальчишек, мама ругала себя за то, что не уследила. А я дала волю слезам. Я в голос ревела, не отвечая на вопросы. Ревела от боли, от обиды на себя и на булыжники. Ревела, потому что ревела, когда не хотела реветь. Как же было стыдно плакать на глазах у всех!

Меня отвезли в больницу. Оказался сильный вывих стопы. Когда дома рана была тщательно промыта, корка, образовавшаяся на ноге, смылась, и из раны пошла кровь. Врач, осматривавший меня, с трудом мог дотронуться до стопы – я не давала. Лодыжка стала слишком чувствительной. Рана была слишком глубокой и слишком болезненной. Слишком живо было воспоминание о зеленой кашице в руках.

Тем летом я больше не видела ни Коли, ни Мити, ни незнакомого мальчика. Дедушка не пускал их на порог своего дома. Но на следующий год, в первый же день нашего приезда, мальчики, все трое, постучали в дверь, и их впустили.

Я снова вышла на улицу. От прошлого лета остался только сморщенный маленький белый бугристый шрам на лодыжке.

Вася – так звали того смуглого незнакомца – спросил, как поживают мои ножки, и стал, смеясь, рассказывать о взъерошенном, перепуганном Коле, прибежавшем к нему в тот злосчастный обед, о моих гордо сжатых губках и похвальной выдержке. Упоминание о моей слабости и о том, что я при этом взрослом парне дала возможность слезинке скатиться по моей щеке, кольнуло меня, но я шла и смеялась, как смеялись Коля и Митя, потому что рассказ незнакомого Васи был искрометен и весел, словно речь шла о том, как он на днях ловил рыбу.

Они повели меня по оливковой аллее, по синему перелеску у подножия горы, они пустили меня в обитель своих мальчишеских грез, открыв мне свое тайное убежище – маленькую бухту с отколовшимися каменными глыбами, что были подобны застывшим слезам горы, скатившимся когда-то горящими каплями в холодные воды моря.

Коля – мечтатель, всегда стремился к идеалам, жаждал открытий. Его привлекали нововведения и реформы. В двенадцать лет он уже интересовался не только установленным устройством самолетов, но и тем, чем можно было дополнить положенную конструкцию. Он жил будущим, жил мечтами, мыслями, расчетами. Из худощавого мальчишки он превращался в длинноногого юношу с узкими очками на переносице. Его дед, генерал Советской Армии, мечтал видеть во внуке кандидата технических наук. Исполненный желаний, взращенный в атмосфере повиновения, привитый отцовскими наставлениями, Коля рвался к учению, книгам, знаниям. Но это не делало его скучным для компании менее просвещенных умов. Он был развит, интересен для девичьего ума, привлекал живостью и простотой в общении.

В отличие от темпераментного Мити.

Идиллию нашей веселости разбавляла лепта Митиной азартной заносчивости. Вспышки детской ярости блекли в окутанных безудержным весельем глазах, но, взрослея, я все чаще находила его необоснованно вспыльчивым. Митя приходил в ярость от малейшего непонимания с нашей стороны: начиналась стычка, исход которой решали мои встречные выпады. Обычно все заканчивалось смехом и шутками. Обычно, но не всегда.

Мне запомнился один теплый августовский день. Я лежала под раскаленными лучами южного солнца, голову мою накрывала шляпка. Горячая галька приятно обжигала вытянутые пальцы ног, и я думала о том, как, наверное, горячо глазунье жариться на раскаленной сковороде.

Волны ласково набегали на берег, крик чаек услаждал слух. Рядом постукивал камушками Коля, складывавший их вокруг полей моей шляпки. Я лениво привстала и, облокотившись на локти, стала наблюдать за тем, как Митя брасом плывет от берега. Среди серебристых переливов то появлялась, то исчезала его загорелая спина.

Коля поднялся и направился к морю, когда из фургона вышел Вася. Вышел как-то по-особенному быстро.

– Где Дима? – Сквозь его кудрявую челку просматривался нахмуренный лоб.

– Вон… – Коля озадаченно кивнул на спину друга, которая то и дело мелькала над беспокойной водной гладью. – А что случилось?

Вася, не ответив на вопрос Коли, подошел к самой кромке воды. Он был чем-то встревожен и даже сердит. Я села и сняла шляпу. Что могло так разозлить его? Шум волн заглушил крик Васи. Через какое-то время Митя вышел из воды и, положив руки на пояс, приблизился к нему. В позе Мити чувствовался вызов. Я поднялась и направилась к ним.

– Ничего страшного не случилось. – Вид Мити был схож с видом пантеры перед прыжком. – Ты здесь не указ, ясно? – выплюнул он слова. – Мы все равны.

– Что произошло? – спросила я.

Солнце слепило меня, так что я прищурила глаза, глядя на молодых людей, напоминавших мне разъяренных фазанов.

Оказалось, что у Васи из фургона пропал набор инструментов с ключами, трещоткой и несколькими торцевыми головками. На пляже этом, кроме нас и отца Васи, никто не бывал, и Вася быстро нашел объяснение пропажи.

– Ты в этом уверен? – Я вопросительно взглянула на Васю. – Но этого не может быть. Сюда никто не ходит…

– Теперь ходит.

– В каком смысле? – нахмурилась я.

Митя тряхнул белокурой головой и пошел на берег.

– Дим, я не понял ничего… – Коля развел руками, проводив Митю недоуменным взглядом.

– Что вы всё строите из себя Тарзанов в заповедном лесу! Что за тайна эта бухта? Подумаешь! – Дима презрительно сплюнул.

– Он привел сюда Вадима с его компанией. – Вася расправил плечи, хмуро взглянув на друга. – Я прав, а, Митяй? – чуть повысив голос, спросил он. – Они тут покутили в ночной тиши и разошлись. Или, может, не первый раз, а, Дим?

– Может, и не первый. А может, и не последний. Тебе какое дело?

– Дим, ты не прав… – Коля задумчиво почесал затылок. – Воровство – это уже не шутки. К тому же, во что превратится бухта, если сюда повалит народ?..

Сердце мое возбужденно забилось, а кровь отхлынула к пяткам, когда перед моим мысленным взором возник образ городского пляжа, где на гальке валялись разбитые бутылки и бумага, в воздухе стоял смрад жареного шашлыка, а шум моря заглушал шансон. Как ужасно выглядел берег, усыпанный телами: люди, словно тюлени, выползали из воды и ложились на горячий камень, подставляя солнцу свои обожженные спины. Каким диким это представлялось здесь, в волнующей нетронутости бухты, обрамленной чувственным изгибом отвесных скал, скрывающих ее наготу от извращенных глаз неискушенного зрителя! Казалось, это единственный уголок на земле, куда еще не проникла испепеляющая сила человека, – но вот сюда ступила чужая нога, что будто оскверняла каждым своим движением серый камень.

– Дима, зачем… – разочарованно выдохнула я.

– Да чего вы все всполошились-то? – Дима накинул на плечи полотенце. – Что за беда? Они хорошие ребята. Сам потерял где-нибудь свои ключи!

– Нет, Митяй, ключи я не терял. Они всегда были здесь, – сказал Вася и сощурил глаза: – Смотри, не ошибись в выборе друзей.

– Если ты кому-то не нравишься, то не стоит винить в этом окружающих, – язвительно произнес в ответ Дима.

– Я не виню окружающих и не стремлюсь нравиться. Дело совсем не в этом… – Вася вскинул курчавую голову. – Дело в том, что ты выбираешь не тех людей.

Я тогда имела смутное представление об этом злосчастном Вадиме. Я знала только, что компания, в которой он проводил время, слушала металл и вела, в Васином представлении, беспорядочный образ жизни. Я видела Вадима несколько раз в поселке. Это был спортивного телосложения красивый молодой человек восемнадцати лет, с русыми волосами и испытующим взглядом. Он учился в одном классе с Васей (если можно было так назвать его редкую посещаемость школы). Вадим был достаточно известной личностью среди местной молодежи: он обладал харизмой, которая так привлекала женскую половину. Вася редко упоминал о нем, разве что в свете стычек с милицией или в качестве примера абсурдного поведения. Было нетрудно понять, чем привлекла данная компания ищущего приключений Митю, но поступок, совершенный по воле соблазненного сознания, я тогда восприняла как предательство – предательство нашей тайны, нашего убежища, нашего единства.