Хранительница угасшего света

– Ну, знаешь… теория – это единственное, что у меня осталось после того, как меня чуть не размазали по стене. Но ты права – надо было действовать.

Его улыбка вышла вымученной. Веки отяжелели, словно в них насыпали песка, а красноватые прожилки на белках выдавали бессонную ночь. Осанка напоминала надломленную ветку – он выглядел измученным, но всё ещё старался держаться.

– Вы трое! – я резко развернулась к Лэлит, Алану и Милен. – Что это за представление? Стоите в уголке, перешёптываетесь, смотрите на меня так, будто это не тот странный человек чуть всех не поубивал, а я только что собственноручно кого‑то прикончила! Если есть что сказать то говорите прямо.

Лэлит медленно подняла взгляд. Её глаза сверкнули, как у кошки, готовой к прыжку. Она слегка наклонила голову, будто оценивая меня.

– Мы не осуждаем, – её голос звучал холодно, но без агрессии. – Но и не понимаем. Почему он решает за тебя?

Милен, стоявшая рядом, слегка дрогнула. Её лицо оставалось непроницаемым, но я уловила едва заметнуютень беспокойства. Она открыла рот, чтобы что‑то сказать, но тут же закрыла его, словно передумав. В этом движении читалась нерешительность – она хотела поддержать, но боялась сказать лишнее.

Адем шагнул вперёд, его голос звучал ровно, без лишних эмоций:

– Нам нужно сосредоточиться на главном. Кто бы ни перенёс тебя сюда, это уже случилось. Теперь вопрос: что дальше?

В его словах не было высокомерия. Он смотрел прямо, без колебаний, будто уже видел следующий шаг.

Удовлетворившись напряжённым молчанием остальных, я посмотрела на Кэмиеля. Он стоял в отдалении: прямой, словно высеченный из камня. Поза безупречна: плечи развёрнуты, спина идеально прямая, руки сложены за спиной. Но в этой безупречности читалась не гордость, а скорее… застывшая боль. Его взгляд пронзал пространство перед собой, он не смотрел на нас, а будто сквозь нас, в какую‑то невидимую точку за горизонтом. В глазах не было ни тени слабости, но я чувствовала: за этой бронёй бушует ураган.

Несколько часов назад он столкнулся с теми, кто убил его мать. И не смог ничего сделать. Не смог даже приблизиться к справедливости. Эта мысль тяжёлым камнем легла на сердце.

Я сделала несколько шагов в его сторону. Пол тихо скрипнул под ногами, звук показался оглушительно громким в этой гнетущей тишине. Остановилась в паре метрах, ближе подходить не решилась. В горле встал ком, но я заставила себя говорить ровно, без дрожи. Голос звучал тише, чем обычно:

– Профессор Кэмиель… Мне искренне жаль, что вам пришлось пережить это. Я понимаю, насколько это тяжело.

Он медленно повернул голову. Лицо оставалось бесстрастным, но в складках у рта читались следы бессонной ночи и невысказанной боли. На мгновение его плечи чуть дрогнули, будто он хотел что‑то сказать, но сдержался. Холодная поза, отстранённость… но в ней чувствовалась не равнодушие, а отчаянная попытка удержать себя в руках – как человек на краю пропасти, боящийся даже вздохнуть глубже, чтобы не сорваться вниз.

– Это не ваша забота, – ответил он ровным, почти безжизненным голосом. – Сосредоточьтесь на том, что предстоит.

Его слова обожгли, но без злобы, лишь сухая констатация. Он не отвергал мою поддержку, а просто не позволял себе её принять. Не сейчас. Не в этот момент.

Во рту пересохло, а язык прилип к нёбу. Я облизнула губы, пытаясь унять странное щемящее чувство в груди. Хотелось сказать больше, найти слова, которые прорвут эту стену, но знала, что сейчас это бесполезно. Кэмиель, судя по всему, был из тех, кто переносит боль в одиночестве, кто превращает её в топливо для дальнейших действий. Он не просил сочувствия, он требовал от себя действий.

Тем временем в кабинете нарастала напряжённость. Воздух будто сгустился, стал тяжёлым от невысказанных обвинений и затаённых страхов.

Резкий треск дерева заставил меня развернуться. Я увидела, как Сейран бесцеремонно сжимает подлокотник кресла ректора. Древесина под его пальцами медленно трескалась, угрожающе скрипела, готовая вот‑вот рассыпаться в щепки. Он делал это явно не намеренно, словно даже не осознавал, что творит. Но его взгляд… он был прикован ко мне.

На мгновение ледяная маска безразличия дрогнула: уголок рта едва дернулся, будто хотел изогнуться в иной эмоции. Что‑то неуловимое промелькнуло – не гнев, не раздражение… что‑то другое. Отдалённо напоминающее ревность. Но мы были знакомы слишком мало, чтобы называть это чувство столь определённым словом. Скорее мимолетный спазм лица, тут же сглаженный волевым усилием.

Его пальцы разжались, оставляя глубокие вмятины на дереве. Он даже не взглянул на повреждённый подлокотник, всё его внимание по‑прежнему было сосредоточено на мне.

Эта сцена, это мимолётное проявление эмоций лишь сильнее распаляли мой гнев. Но внутри шевельнулось что-то странное, почти болезненное понимание: за его холодностью тоже скрывается буря. Только он, в отличие от Кэмиеля, пытается её скрыть не за стальной выдержкой, а за нарочитой отстранённостью.

– Почему ты молчишь? – мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. – Скажи хоть что‑нибудь! Ты хоть понимаешь, что творишь?

Он посмотрел на меня спокойно, почти равнодушно. В его глазах не было ни раскаяния, ни оправдания. Только холодная уверенность в собственной правоте. Это молчание, эта непробиваемая стена отчуждения заставляли кровь закипать в жилах. В висках застучало, и я стиснула зубы, чтобы не выкрикнуть оскорбление:

– Ты считаешь, что можешь просто взять и решать за всех? Что можешь переносить людей через пространства, не объясняя причин? Мы – не пешки в твоей игре!

Сейран чуть приподнял бровь, словно удивляясь моей горячности. Но в этом движении не было насмешки – скорее недоумение. Как будто он искренне не понимал, почему я так взвилась.

Ректор, до этого молча наблюдавший за происходящим у окна, наконец повернулся. Его движения были размеренны, словно он намеренно замедлял их, чтобы взять контроль над ситуацией. На мгновение замер, глядя куда‑то сквозь нас, – будто сверял внутреннее решение с невидимым мерилом. Затем плечи чуть расправились, а в голосе, когда он заговорил, прозвучала негромкая, но непреклонная твёрдость:

– Довольно. – Его голос наполнил комнату, заглушая последние отголоски споров. – Мы все здесь по одной причине: чтобы защитить тебя. – Он сделал паузу, переводя взгляд с одного лица на другое. – И пока мы тратим время на споры и взаимные упрёки, враги могут нанести новый удар.

Его слова повисли в воздухе, словно тяжёлый занавес. Я почувствовала, как гнев отступил, оставив холодную ясность. Среди всеобщего смятения ректор оставался единственным островком здравого смысла.

Где‑то за спиной тихо всхлипнула Милен, звук был едва уловимым, но он пронзил меня насквозь. Я обернулась: она стояла, прижав ладонь к губам, а по бледным щекам медленно катились слёзы. Лэлит, стоявшая рядом, не сказала ни слова, но её взгляд задержался на Милен дольше обычного. В нём читалась не просто солидарность, а молчаливое обещание.

Лира, до этого сжимавшая кулаки, медленно расслабила пальцы. В её глазах ещё тлел гнев, но сквозь него пробивалась растерянность. Она провела рукой по волосам, будто пытаясь собраться с мыслями, и тихо пробормотала:

– Мы ведь команда, правда?

Ливай, стоявший чуть поодаль, провёл рукой по лицу, словно стирая последние следы усталости. Его поза перестала быть расслабленной, в линии плеч появилась твёрдость, а в коротком вдохе читалась собранность. Он кивнул, будто отвечая на невысказанный вопрос.

Адем, всё это время сохранявший ледяное спокойствие, слегка наклонил голову. В его движениях не было прежней отстранённости, теперь они выдавали новую решимость.

Ректор сдержанно вздохнул, но в голосе не дрогнул ни один звук, лишь едва уловимая хрипотца намекала на внутреннее напряжение.

– За моей дочерью… – он запнулся, взор скользнул ко мне и тут же отпрянул, словно ему было больно смотреть. Губы искривились в невесёлой усмешке. – Охотятся из‑за дара. Он стал слишком сильным, чтобы скрывать. Потому она здесь. Мне это не по душе, но другого выхода нет.

Я задержала дыхание, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой узел. Мозг лихорадочно просчитывал варианты. Притвориться дурочкой. Да, это сработает. Никто, кроме Кэмиеля, не знал правды: ректор мне не отец. Я сделала шаг вперёд, стараясь, чтобы движения выглядели естественными. Ладони вспотели, но я сжала их за спиной, скрывая дрожь.

Подойдя к Сильеру, я обняла его. Не формально, как принято в этом мире, а по‑настоящему – так, как обнимала настоящего отца в детстве. Щека коснулась жёсткой ткани мантии. В носу защипало от знакомого запаха ладана и пергамента. Слёзы выступили сами и это была вовсе не игра, мне действительно больно.

Ректор замер. Рука повисла в воздухе, пальцы судорожно сжались, будто он не мог решить: ответить на объятие или отстраниться. На мгновение его плечи напряглись, а на лбу прорезалась лёгкая складка – словно он пытался уловить смысл происходящего. Но уже через секунду он взял себя в руки. Глубокий вдох – и вот он снова собран, снова ректор. Он осторожно обнял меня и похлопал по спине – неловко, будто не привык к таким жестам. Затем отстранился, выпрямился и едва заметно кивнул.

– Первый случай нападения чуть не стоил ей жизни, – голос ректора сорвался на последнем слове. Он резко сжал кулаки, костяшки побелели, а на шее проступила едва заметная вена: – Да и всем вам тоже. Это уже явный намёк на крупный, возможно, политический конфликт.

Он обвёл присутствующих медленным взглядом, задерживаясь на каждом лице и в этом читалось не просто беспокойство – отчаяние человека, который видит бурю на горизонте и понимает: укрыть всех не получится.

– Сильных магов уже давно не приветствуют, – продолжил он, но голос стал заметно тише. – Да и в целом это касается любых магов – тех, кто не рождён сущностью, но обладает теми же привилегиями. Все прекрасно понимают, откуда берутся такие маги.

Я тут же вспомнила урок мироздания. Истинных магов никогда не существовало – за исключением попаданцев. Сложив два и два, поняла: ректор намекает, что кто‑то по моей материнской линии был из таких. Но прямо он этого не говорил – оставлял пространство для страхов и ночных кошмаров.

Только все это было ложью. В моём роду никто не отметился. Я сама была попаданкой: чужой в этом мире, случайно заброшенной сюда, без корней, без истории. Мысль об этом всегда вызывала странную пустоту в груди: будто я – призрак, тень, не имеющая права на место под этим небом.

Но раскрывать эту тайну нельзя. Я сглотнула, ощущая, как горло сжимается, будто невидимая рука давит на кадык. Один неосторожный шаг и всё рухнет. Маскировка, место в академии, и, возможно, жизнь.

В голове пронеслись обрывки воспоминаний: первые дни в этом мире – растерянность, страх, попытки понять, куда я попала. Потом – упорные тренировки, когда я падала, поднималась и снова падала, пока мышцы не начинали гореть. Я вспоминала, как тайком изучала книги в библиотеке, пытаясь найти хоть что‑то полезное. И всё это время – тихая борьба с собой, с чувством, что я не принадлежу этому месту.

В этот момент я оглядела ребят. Они выглядели измученными – каждый по‑своему, но одинаково глубоко. На всех лицах читалась усталость. В позах и взглядах сквозила не просто физическая истощённость, а груз тревоги и неуверенности: они понимали – от слов ректора зависит их будущее. Кто‑то сжимал кулаки, кто‑то нервно теребил одежду, кто‑то застыл в напряжённой неподвижности. Но все без исключения слушали внимательно, не перебивая, – будто боялись упустить что‑то жизненно важное.

Ректор выдержал ещё одну паузу, но в итоге продолжил. Его тихий голос проникал в сознание, каждое слово звучало, словно удар молота по наковальне.

– Раз уж даже после первой атаки вы не смогли достойно выстоять, вторая точно станет последней. Поэтому нужно подготовиться по максимуму.

В его осанке читалась не просто тревога, а глубокая, почти физическая боль – как у человека, несущего груз ответственности за чужие жизни. Дыхание на миг стало тяжёлым, прерывистым, но он сделал глубокий вдох, расправил грудь и лишь тогда позволил себе оглядеть присутствующих.

Он медленно посмотрел на Сейране. Тот стоял плечом к плечу со мной, но словно в другом мире: голова опущена, плечи напряжены. В этой мнимой отрешённости чувствовалось лихорадочное биение мысли.

Сильер сжал губы, будто удерживая рвущийся вздох. Казалось, он прощался с последними крупицами самообладания. Но голос остался твёрдым, с железной ноткой решимости:

– У меня давно была идея, которую я хотел воплотить, но не мог. До этого не было возможности. Но раз уж подвернулся такой случай… – Он сжал кулаки так, что побелели костяшки, затем резко разжал их, будто отбрасывая последние сомнения. В его голосе зазвучала сталь. – Каждому из вас нужно срочно обрести духа‑хранителя. Вы должны стать единой командой: тренироваться вместе, расти в одинаковых условиях.

Он сделал небольшую паузу, давая привыкнуть к новой мысли и сразу же продолжил:

– Да, дух‑хранитель – это огромный риск. – его голос стал тише, но от этого звучал ещё весомее. Он наклонился вперёд, уперев ладони в стол, и каждое слово теперь отдавалось в тишине, как удар молота. – Но если не рискнуть сейчас, потом уже не будет смысла. Какая разница: умрёте от рук товарищей, потому что ими завладел дух, или от врагов?

Кэмиель, ещё минуту назад невозмутимый, резко шагнул вперёд. Полы его плаща взметнулись, напоминая крылья хищной птицы. Остановившись в шаге от ректора, он словно переступил невидимую черту – в его позе читалась не решимость, а чистая опасность. Голос его зазвенел от едва сдерживаемой боли. Я уловила, как дрогнул его подбородок, прежде чем он сжал челюсти. На виске пульсировала жилка, пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а в позе появилась та жёсткая, звериная собранность, с которой боец готовится к удару:

– Они ещё не готовы! – Он сделал шаг вперёд, почти срываясь на крик. – Лира, Ливай и Карина учатся в академии всего пару недель – у них ещё нет опыта, нет выдержки! Адем, Милен и Лэлит, хоть и перспективные воины, но ведут себя высокомерно – считают себя элитой. Таких дух‑хранитель первым и уничтожит!

Неожиданно Сейран, до этого молчавший, рывком отстранил меня от ректора. Резким движением притянул к себе, обхватив руками крепко, почти собственнически, будто пытаясь защитить от всего мира. В нём словно вспыхнул невидимый огонь: тело стало твёрдым, как сталь, а голос, глухой и непреклонный, прозвучал как приказ:

– На такой риск я её не отпущу. – Его пальцы сжались на моих плечах, будто он боялся, что я исчезну.

Я мгновенно выпрямилась и попыталась вырваться из его хватки. Внутри росла холодная злость – не только на Сейрана, но и на тех, кто решал за меня. Спина выпрямилась, подбородок поднялся. В голосе зазвучали звонкие, стальные нотки, а в груди разгоралось пламя непокорности.

– Нам обязательно нужно стать сильнее! – выпалила я. – Если мы не попробуем сейчас, то когда? Через месяц? Через год? Пока нас не перебьют поодиночке?

Голос надломился на последнем слове. Казалось, невидимая рука сдавила горло, удерживая ком невысказанных обвинений. Я резко выдохнула, с вызовом глядя на Кэмиеля и Сейрана.

Ребята не остались в стороне.

Лира шагнула вперёд. В её глазах сверкнула упрямая решимость. Она вздёрнула подбородок, сжала кулаки так, что побелели костяшки.

– Кто сказал, что мы не готовы? – её голос звучал резко, но уверенно. – Мы способны на большее, чем вы думаете! Я не собираюсь прятаться за спинами и ждать, пока меня убьют!

Ливай, несмотря на усталость, кивнул. В нём читалась твёрдая решимость. Он провёл рукой по взъерошенным волосам, попытался улыбнуться. Улыбка вышла вымученной, а голос дрогнул, прежде чем обрести твёрдость:

– Если есть шанс стать сильнее, почему бы не использовать его? – Он выпрямился, расправил плечи, будто сбрасывая груз усталости. – Лучше попробовать и проиграть, чем не попробовать и точно проиграть.

Адем скрестил руки на груди. Взгляд был холодным, но даже так в нём был виден пылающий огонь. Осанка стала жёстче, подбородок поднялся, будто он вычертил невидимую линию, за которую не отступит.

– Мы – команда, а не зазнавшиеся выскочки, – сказал он твёрдо. – И сами выбираем путь. Рискнём – но не по приказу, а по своему решению

– Справимся, – твёрдо кивнула Милен смотря прямо в глаза ректору. – Вместе. Иначе – нельзя

Она говорила срывающимся голосом, но в нём чувствовалась сталь. Лицо на миг стало уязвимым, будто маска дала трещину, но тут же вернуло непроницаемую маску. В этой незначительной перемене, в напряжённой тишине читалась большая сила.

Лэлит лишь усмехнулась – коротко, почти невесело. Она слегка наклонила голову, словно оценивая противника, и произнесла с холодной усмешкой, в которой сквозила скрытая угроза:

– Думаете, мы испугаемся? Мы уже видели смерть. И знаем: если не мы – то нас.

Я, едва освободившись от навязчивой опеки Сейрана, бросилась к двери. Ладони вспотели, пальцы скользили по холодной ручке, пока наконец не сжались на ней.

Обернулась и тихонько поманила ребят за собой. Затем громко и чётко произнесла, глядя прямо на ректора:

– Взрослые и сильные мира сего должны сами разбираться в своих проблемах. Если наше мнение не учитывается, то и делать нам тут нечего. Мы не пешки в вашей игре.

В голосе звучала не просто уверенность – боль, обида, но и непоколебимая воля, словно я бросала ему последний вызов.

Быстро открыв дверь, я сделала шаг наружу. Холодный воздух коридора коснулся разгорячённого лица, слегка отрезвляя. За спиной послышалось движение – сразу стало понятно, что Сейран двинулся за мной.

Я резко развернулась. Пряди волос хлестнули по щеке, но я даже не поморщилась. В груди клокотала безжалостная определённость – последняя черта терпения, за которой уже не было места компромиссам. Голос прозвучал жёстко, но без надрыва – ровно и отчётливо:

– Меня уже достало такое отношение. Если ты так сильно хочешь за мной следить, то бери на себя и решение моих проблем. А до комнаты я вполне способна дойти сама. И не смей идти за мной.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, будто кто‑то затягивал невидимую петлю вокруг шеи. Я заметила, как дрогнул уголок его рта, как в глазах вспыхнуло что‑то неуловимое, но разбираться в его эмоциях у меня не было ни сил, ни желания.

Весь день я балансировала на грани: сначала – похищение, потом – напряжённый разговор с ректором и жаркие споры с товарищами, каждый из которых отстаивал свою правду. Мы все были на взводе, каждый – со своими страхами и сомнениями.

Теперь же, в этом тихом коридоре, усталость накатила волной. Плечи невольно опустились, в висках застучала тупая боль. Я на мгновение сомкнула веки, собираясь с мыслями. Когда подняла взгляд, ребята уже скрылись в тёмном проёме коридора.

Не дожидаясь ответа, я вышла вслед за ними. Спиной ощущала взгляд ректора – он будто прожигал насквозь, пытаясь достучаться, заставить остановиться. За мной осталась напряжённая тишина: она звенела, готовая лопнуть от малейшего движения.

В коридоре было тихо. Лишь далёкие шаги ребят отдавались эхом впереди. Я шла, стараясь выровнять дыхание. Пульс постепенно успокаивался, но ладони продолжали гореть.

«Почему они все считают, что знают, как мне лучше?» – подумала я, но ответа не нашла.

В голове проносились обрывки сегодняшнего дня: резкие слова, сжатые кулаки, горящие глаза товарищей. Каждый из нас был ранен как физически, так и морально, но именно это делало нас живыми. Именно это заставляло идти вперёд несмотря на усталость, несмотря на боль, несмотря на непонимание окружающих.

Я ускорила шаг, догоняя ребят. Впереди маячили их силуэты – напряжённые, решительные. В каждом движении читалась та же внутренняя борьба, что и во мне: страх и отвага, сомнение и вера в себя.

Мы были разными: по характеру, по опыту, даже по мирам, в которых выросли. Но сейчас нас объединяло одно: желание отстоять своё право на выбор.

Усталость тянула вниз, но я упрямо держала спину прямой. Сейчас нельзя было сдаваться – ни перед Сейраном, ни перед ректором, ни даже перед самой собой. Потому что если я сейчас отступлю, то завтра уже не смогу смотреть в зеркало без стыда.

***

Я проснулась от солнечного луча, бившего прямо в лицо. Не сразу поняла, где нахожусь: тело затекло в неудобной позе, щека прилипла к жёсткой, пропахшей пылью подушке. Только потом заметила, что я так и уснула в академийской форме. Пуговица на рукаве окончательно оторвалась, а прореха стала ещё шире.

За окном звенел смех студентов, слышались перекликающиеся голоса, топот ног по мощёной дорожке. Воскресенье. Обычный день для всех, кроме меня. Где‑то хлопали двери, звенела посуда из столовой, а вдалеке, у тренировочной площадки, раздавались приглушённые команды – жизнь академии текла своим чередом.

«Всё это – не про меня», – мысль кольнула и застряла в сознании.

«Великая сила»… Смешно. Я снова была сторонним наблюдателем, пока друзья истекали кровью – физической и душевной. А теперь именно мне предстояло стать осью, вокруг которой закрутится буря. Иронично: я даже не могла толком помочь тем, кто рядом. Вспоминала, как Лира, несмотря на рассечённую бровь, продолжала прикрывать меня, как Ливай, бледный от потери крови, всё равно пытался сражаться… А я? Лежала в стороне, сжимая бесполезные руки.

Дух‑хранитель теоретически был шансом, но вот с практической точки зрения – ловушкой. В памяти всплыло лицо Кэмиеля: дрожащие губы, глаза полные ужаса, когда он поднимает меч против подруги. Его пальцы, сжимавшие рукоять белели от страха и напряжения. Тот миг, когда он понял, что выбора нет…

А если я стану такой же? Если дух обратит мою любовь в оружие против них?

Я перевернулась, уткнувшись в шершавую стену. Её поверхность была испещрена мелкими царапинами – следы прошлых жильцов, чьи истории давно забыты. Что я могу предложить духу? Никаких трагедий, никаких ран, которые не зажили. Только пустота. И эта самая пустота, похоже, и станет моей погибелью.

Мысли крутились, натыкаясь друг на друга, сплетаясь в клубок противоречий, когда дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

На пороге стояла Лира. Моё сердце сжалось при её виде: волосы сбились в грязный хвост, несколько прядей прилипли ко лбу, будто она провела по нему вспотевшей рукой. Под глазами виднелись тёмные круги, а на щеке алела еще свежая ссадина, прикрытая выбившейся прядью. Она не сказала ни слова. Просто подошла, опустившись рядом на кровать и закрыла лицо руками медленно приваливаясь к стене. Плечи поднимались и опускались в прерывистом ритме, будто она пыталась выровнять дыхание, но рыдания всё же вырывались наружу.

Я придвинулась ближе и заключила её в объятия. Даже сквозь ткань рубашки чувствовалось, как она дрожит: кожа была ледяной, а ткань мокрой от пота. Так мы и сидели некоторое время: две измученные девушки, которым предстояло слишком многое.

– Они решили, – вздохнула она едва слышно. Голос звучал ровно, но в нём таилась такая усталость, что у меня перехватило дыхание. – Кэмиель, Сейран и Ван Сильер. Духу‑хранителю – быть. Это неизбежно.

Внутри всё оцепенело. Лира – наша сталь, наша искра – говорила это без гнева, без сопротивления. Просто принимала, как принимают неизбежный дождь, зная, что он смоет последние следы тепла. Я заметила, как её пальцы бессознательно комкают штанину, оставляя на ткани влажные следы.

– Нам нужно собирать вещи, – она наконец подняла взгляд. Глаза пустые, словно выжженные, зрачки расширены так, что почти поглотили радужку. – Будем жить вместе. В отдельном домике. Вдали от замка, от его коридоров, от всего, что мы знаем. Там даже окна выходят на глухой сад, чтобы никто не увидел нас.

Голова вдруг закружилась, и сознание на мгновение поглотила тьма. Отдельный домик… Новая жизнь. Новые правила. Представила голые стены, скрипучие полы, одинокий фонарь у входа… Место, где нас отрежут от остального мира.

– Программа обучения тоже изменится, – Лира провела ладонью по лицу, будто стирая невидимую пыль. Пальцы дрожали, на тыльной стороне кисти виднелся свежий порез – видимо, оставшийся после вчерашнего боя. – Боевая подготовка для всех, кроме Ливая. Он останется лекарем, пока или если получит хранителя. А тебе… тебе придётся погрузиться в ментальное воздействие. Говорят, это сложнее, чем управлять огнём. Нужно будет учиться читать мысли, ставить блоки, создавать иллюзии…

Её губы искривились в попытке улыбнуться, но она тут же погасла, оставив лишь тень прежней задорной усмешки.

– Нас изолируют, – продолжила она тише, опуская взгляд на свои руки, где ногти оставили полукруглые следы на коже. – Никаких других студентов. Только мы. И профессора – специально отобранные для нас, чтобы никто не узнал. Даже факультет назовут так, чтобы другие не смогли войти. «Отделение особого назначения», наверное. Или «Факультет закрытых знаний». Что‑то в этом духе.