Хранительница угасшего света

Камила Ким

Хранительница угасшего света

Пролог

Мужчина сидел у огромного рельефного окна, и тень от резных ставен ложилась на его лицо причудливым узором – будто сама судьба чертила на нём неведомые знаки. За стеклом, рассекая свинцовые тучи, проносились драконы. Их чешуя вспыхивала алыми и изумрудными отблесками в редких лучах солнца – словно последние искры угасающего костра.

Он невольно задержал дыхание, следя за их полётом. Драконов стало заметно больше в последние годы – будто сами небеса наполнились древней силой, которой больше не было места на земле. А вот магов… магов становилось всё меньше. Эта мысль каждый раз царапала изнутри, как заноза, которую не вытащить.

В памяти оживали картины прошлого – такие яркие, что на мгновение казалось, будто он снова там. Всего двести лет назад мир расцветал, словно весенний сад. Великое государство, где все расы жили в согласии. Не было геноцида, не было вражды – лишь взаимное уважение и общий ритм жизни. Магия тогда лилась свободно, как дождь весной: рождались одарённые дети, расцветали школы волшебства, а в воздухе витал дух открытий.

Он помнил запах пергамента в библиотеке, звон мечей на тренировочных площадках, смех детей, играющих у магических родников. Помнил, как сам был юным и полным надежд. Теперь всё это казалось сном – далёким, почти нереальным.

Всё изменилось в тот миг, когда из неведомых миров пришли попаданцы – странные, порой нелепые, но неизменно яркие существа. Они врывались в жизнь местных без стука, без церемоний, с размахом и бесшабашностью, будто сами были стихийным бедствием. Устанавливали новые правила, переворачивали устоявшийся порядок, спорили, смеялись, влюблялись, творили.

Сначала их боялись. Потом – недоумевали. А потом… начали любить. Потому что с ними мир оживал. В их присутствии даже камни будто начинали дышать. Они приносили с собой ветер перемен – свежий, пьянящий, пугающий.

Но пришёл к власти новый правитель – жестокий, одержимый идеей чистоты крови и неизменности традиций. Он увидел в поподанцах угрозу, чужеродный элемент, который следовало истребить. И началась охота.

Молодых попаданцев, ещё не осознавших своей силы, выслеживали, травили, уничтожали. Но те, кто уже успел прижиться в этом мире, дали отпор. А потом случилось то, что навсегда изменило реальность: пятёрка сильнейших, объединив силы, закрыла ту самую тонкую щель между мирами – единственный путь, по которому приходили поподавцы.

С тех пор ни один пришелец не переступил порог этого мира.

Но победа обернулась проклятием.

Расы начали терять свою магическую сущность, словно из них медленно вытягивали душу. Воды жизни – священные источники, питавшие мир энергией, – постепенно иссыхали, оставляя после себя лишь треснувшую землю. Магические родники каменели, их сияние угасало, а вместе с ним таяла и надежда.

Мужчина сжал кулаки. Он знал: пройдёт не больше тысячи лет, и от былого величия не останется и следа. Будут лишь обычные люди, лишённые дара, забывшие, что когда‑то их мир был полон чудес.

И всё же…

В глубине души он чувствовал: грядут перемены. Что‑то шевелилось в воздухе, словно предгрозовая напряжённость перед бурей. Может быть, это последний вздох умирающего мира? Или, напротив, первые толчки пробуждающейся силы?

Он вглядывался в полёт драконов, и в его сердце разгоралось странное предчувствие. Что‑то должно было случиться. Скоро.

Но к лучшему ли?

***

В мире, где магия угасает, а древние силы каменеют, остаётся последняя надежда – темноволосая девушка. Она унаследовала безграничную мощь прежних попаданцев, став хранительницей осколков чужой силы. Но цена этого дара – вечное одиночество на руинах умирающего мира.

Она сидит в тиши заброшенного храма, среди покрытых пылью свитков и потускневших артефактов. Воздух пропитан запахом старины и забытых заклинаний. Её пальцы скользят по древним письменам, но мысли далеко.

Остаться – значит принять бремя спасительницы, попытаться возродить то, что обречено на гибель. Уйти – последовать за теми, кто пришёл прежде неё, раствориться в потоке межмирья, избавившись от груза ответственности.

Её сердце разрывается на части. Воспоминания о тех, кто верил в неё, звучат в голове, как шёпот ветра: «Ты сможешь. Мы в тебя верим». Но рядом – другой голос, холодный и безжалостный: «Этот мир не стоит спасения».

Она закрывает глаза и видит сны – яркие, почти реальные. В них она летает над разрушенными городами, касается иссохших родников, слышит стоны земли. А иногда – чувствует чьё‑то присутствие. Кто‑то наблюдает за ней из сумрака, но не решается приблизиться.

Перед ней раскрывается пропасть неопределённости: сможет ли она стать тем мостом, что соединит прошлое и будущее, или её судьба – стать последней в череде ушедших?

Каждый вдох даётся с трудом. Каждый выбор – как шаг по тонкому льду. Её решение определит не только её собственную участь, но и судьбу всего мироздания.

Глава 1. Трещина

Я просыпаюсь от резкого луча солнца – он впивается в глаза, словно раскалённая игла. Резко сажусь, задыхаясь, будто вынырнула из вязкого сна. Шторы – плотные, затёртые по краям – не спасают. Они давно превратились в молчаливых свидетелей моих бессонных ночей. Мать годами отказывается их менять. Как и многое другое.

В комнате – духота, от которой першит в горле. Воздух застыл, пропитанный невысказанными упрёками, горьким осадком бесконечных ссор. Пахнет пылью, старой бумагой… и чем‑то ещё. Чем‑то, что въелось в стены, в мебель, в меня.

Часы на тумбочке показывают 6:47. В доме – могильная тишина. Родители ещё не проснулись. Слава богу. Эта мысль вспыхивает с облегчением, но тут же гаснет, потому что я знаю: тишина – лишь затишье перед бурей. Стоит кому‑то из них открыть глаза – и начнётся. Очередной монолог о том, какая я «неблагодарная», «ленивая», «бездарная». Слова, которые режут глубже ножа, потому что исходят от тех, кто должен любить.

Встаю, не включая свет. На ощупь нахожу джинсы и толстовку на спинке стула. Одеваюсь в полумраке, затаив дыхание. Каждое движение – как хождение по минному полю. Скрипнет ли половица? Задену ли случайно кружку на столе? Один неверный шаг – и всё. Мать проснётся, и тогда…

На кухне – холодный чай в кружке с отколотым краем. Крошки на столе. Никто не убирает после себя. Никто не ждёт, что уберу я. Наливаю воду из‑под крана, пью прямо из графина. Вкус металла и старой трубы. Привычно. Так привычно, что уже не замечаешь, как это въелось в тебя, стало частью тебя.

Наушники – мой спасательный круг. Достаю их из ящика, проверяю заряд. Плеер лежит там же, за стопкой пожелтевших журналов. Включаю на минимальной громкости – пока только для себя, чтобы заглушить тишину. Музыка – это единственное, что не предаёт. Она не спрашивает, почему я такая, не требует объяснений, не осуждает. В ней – целый мир, где я могу быть собой. Где мои страхи и боль превращаются в мелодии, а одиночество – в ритм.

Выхожу из дома, не закрывая дверь на ключ. Всё равно никто не заметит.

Город встречает меня серым рассветом. Улицы пустынны, только редкие машины проносятся мимо, оставляя за собой гул и запах бензина. Я иду туда, где меня ждут: в заброшенный коттедж на окраине. Там, среди осыпавшейся штукатурки и разбитых окон, я чувствую себя… живой. Потому что там – мои.

Да, они не идеальны. Да, их называют «плохой компанией». Но они – мои люди. Те, кто не спрашивает, откуда у меня синяки на руках (я сама их оставляю, когда слишком сильно сжимаю кулаки), кто не пытается «перевоспитать», кто просто сидит рядом, курит, смеётся и говорит: «Карина, ты в порядке?» – и не ждёт ответа, потому что знает: если я скажу «нет», они просто останутся рядом. В их молчании – больше понимания, чем в сотне родительских нотаций.

Сегодня их уже трое: Макс, Лёва и Тая. Сидят на поваленном дереве, курят, перебрасываются короткими фразами. Увидев меня, Макс кивает – в его глазах мелькает тёплая улыбка, будто он искренне рад, что я пришла. Лёва ухмыляется, чуть приподнимая брови, словно говоря: «Ну что, опять в своём мире?» Тая машет рукой, и её лицо озаряется такой искренней радостью, что на секунду мне кажется: всё не так плохо.

– Карина, опять в наушниках? – спрашивает Тая, затягиваясь. В её голосе нет упрёка, только лёгкая усмешка. Она знает: без музыки я не выхожу из дома. Её глаза – светлые, почти прозрачные – смотрят на меня с мягким пониманием, будто она видит не только меня, но и ту боль, которую я прячу.

– А как иначе? – отвечаю, садясь рядом. Снимаю один наушник, чтобы слышать их.

– Ну ты даёшь, – хмыкает Лёва, выпуская дым. Его лицо – с резкими чертами и вечной иронией в уголках губ – на секунду становится серьёзным. – Без музыки вообще жить не можешь?

– Могу, – говорю. – Но не хочу.

Макс смеётся, его смех звучит открыто и заразительно. Он откидывает голову назад, и на его лице появляется выражение детской беззаботности, которое так редко проглядывает в повседневной суете.

– Правильно. Пусть остальные слушают свой попсовый бред, а мы – свою реальность.

Мы говорим ни о чём. О том, что лето будет жарким. О том, что в школе опять сменили расписание. О том, что кто‑то видел бродячую собаку с тремя щенками. Обычные слова. Простые. Безопасные. В этих разговорах я чувствую, как напряжение уходит – будто невидимая рука разжимает когти, вцепившиеся в моё сердце. Рядом с ними я могу дышать. По‑настоящему дышать.

Потом Макс предлагает залезть внутрь коттеджа.

– Там ещё не всё развалилось, – говорит он, вставая и отряхивая джинсы. Его глаза горят любопытством, будто он уже видит в этом полуразрушенном здании что‑то удивительное, будто за обшарпанными стенами скрывается тайна, которую только он способен разгадать. – Пойдём, посмотрим.

Мы заходим через разбитую дверь. Внутри пахнет сыростью, пылью и чем‑то древним, будто сам дом хранит воспоминания о тех, кто когда‑то жил здесь. Пол скрипит под ногами, стены покрыты трещинами, на потолке – пятна плесени. Но мне здесь нравится. Здесь нет правил. Нет ожиданий. Нет «должна» и «нельзя». Здесь я могу быть просто собой – без масок, без оправданий.

Отхожу чуть дальше, в ту часть дома, куда остальные не пошли. Остаюсь одна. Оглядываюсь. В углу – старое зеркало в резной раме. Подхожу.

В отражении – девушка с волнистыми тёмными волосами, чёрными, как ночное небо, глазами. Довольно красивая. Если бы не одежда. Старая толстовка с вытертыми локтями, джинсы, на которых пыль уже въелась так, что не отстирать. На кроссовках – следы грязи, будто я прошла через сотню заброшек. Контраст между лицом и одеждой режет глаз. Кто эта девушка? Та, что смотрит из зеркала, или та, что прячется за музыкой?

«Кто я?» – мелькает мысль. – «Та, что видит мир через наушники, или та, что вынуждена прятаться за толстовкой и молчанием?»

Отхожу от зеркала. И вдруг…

Сначала это просто лёгкое головокружение. Как будто земля на миг качнулась под ногами. Останавливаюсь, хватаюсь за стену. Дышу. Думаю: «Это просто усталость. Это просто стресс». Пытаюсь убедить себя, что всё в порядке, что это просто очередной плохой день, который скоро закончится.

Но потом…

Мир лагает.

Это невозможно описать иначе. Как будто реальность даёт сбой. На секунду – всё замирает. Звуки исчезают. Свет меркнет. Вижу перед собой не комнату, а… пустоту. Чёрную, бездонную. И в этой пустоте – что‑то движется. Что‑то, что не должно быть здесь. Что‑то чуждое, но странно знакомое.

Кричу. Не от страха – от боли. Она пронзает меня, как электрический разряд, идёт от затылка вниз по позвоночнику, сковывает мышцы. Падаю на колени, роняю наушники. Музыка обрывается. В ушах – только гул, будто внутри головы работает огромный механизм, который вот‑вот сломается.

– Что… что это?.. – шепчу, но голос тонет в этом гуле.

Перед глазами – вспышки. Картинки, которых не может быть: драконы в небе, незнакомые лица, огни, рушащиеся башни. Всё мелькает, как кадры из чужого сна. Я пытаюсь ухватиться за реальность, царапаю ногтями ладони, чтобы почувствовать боль, чтобы вернуться. Чтобы понять: я здесь, я существую.

Постепенно боль отступает. Мир снова обретает чёткость. Сижу на полу, тяжело дышу. Руки дрожат.

Это не впервые. Были и раньше эти… сбои. Мимолётные. Я списывала их на переутомление, на недостаток сна, на странные сны. Но сейчас… сейчас это было реально. Слишком реально, чтобы отмахнуться.

Подбираю наушники. Плеер выключился. Включаю его снова. Музыка возвращается – тихая, успокаивающая. Но я уже знаю: это не просто сбой. Что‑то во мне… не так. Или, может быть, как раз так, как и должно быть?

Поднимаюсь, оглядываюсь. Дом молчит. Стены хранят тайну. А я… я знаю, что это только начало. Что‑то внутри меня просыпается, как спящий вулкан, и я не знаю, чего ждать.

Делаю шаг к выходу. Ещё один. И вдруг – снова удар. На этот раз сильнее.

Мир рвётся.

Чувствую, как меня тянет

Я чувствую, как меня тянет – не плавно, не осторожно, а резко, будто кто‑то гигантский и безжалостный схватил за плечи и рвёт сквозь реальность. В груди – ледяной комок страха. Кричу, но собственный голос тонет в этом жутком белом шуме, словно я вдруг оказалась под толщей воды. Перед глазами – хаос: полосы света, рваные тени, обрывки слов, которые никак не ухватить, не сложить в целое…

А потом – тишина. Резкая, оглушающая.

И холод. Такой, что зубы начинают стучать сами по себе.

Открываю глаза. Лес. Не просто тёмный – мрачный. Деревья вокруг – высокие, искривлённые, будто из ночного ужаса. Их ветви сплетаются над головой, как когтистые пальцы, пытающиеся схватить. Сквозь них пробивается тусклый свет, но он не греет – только подчёркивает, насколько всё здесь чужое, враждебное. Дождь. Капли бьют по лицу, стекают за воротник, и я невольно вздрагиваю от каждого прикосновения.

– Что… – голос дрожит, срывается, – где я?

Озираюсь. Ни коттеджа. Ни друзей. Ни намёка на город. Только лес – бесконечный, глухой, будто проглотивший меня целиком.

«Это не шутка, – мысль пронзает, как лезвие. – Они не могли так поступить. Это… реально».

Сердце колотится так бешено, что больно дышать. Руки ледяные, пальцы не слушаются. Дрожащими руками пытаюсь включить плеер – бесполезно. Экран мёртв. Наушники безвольно свисают с шеи, и от этого почему‑то становится ещё страшнее. Это же… это же моя защита. Мой щит. Без музыки я будто голая.

– Макс! – кричу в пустоту, вкладывая в голос всю отчаянную надежду. – Лёва! Тая!

Тишина. Лишь монотонный шум дождя и далёкий, тоскливый крик ночной птицы.

Делаю несколько шагов вперёд. Под ногами – скользкий от влаги мох. Каждое движение даётся с трудом, будто воздух превратился в густой сироп, сопротивляясь каждому шагу.

«Может, я упала в обморок? – мысль мечется между надеждой и страхом, как загнанный зверь. – Может, это сон? Или галлюцинация?»

Но дождь слишком холодный. Земля слишком твёрдая. Запах сырости и гниющих листьев слишком… реальный. Слишком осязаемый.

Прислоняюсь к стволу дерева. Кора шершавая, влажная, холодная. Закрываю глаза, пытаюсь ухватиться за обрывки мыслей, собрать их в единое целое.

«Что произошло? Почему я здесь? И как вернуться?»

В памяти вспыхивают обрывки: драконы, парящие в огненном небе, рушащиеся башни, ослепительные вспышки света. Картинки мелькают, как кадры из чужого сна. Неужели это не бред? Неужели это… ключ к тому, что происходит на самом деле?

– Нет, – шепчу, и голос звучит жалко, неубедительно. – Это невозможно.

Но где‑то глубоко внутри, в самой глубине души, зреет непоколебимая уверенность: возможно. Более чем возможно.

Дождь усиливается. Потоки воды стекают по лицу, смешиваясь со слезами – если это слёзы. Я не плачу – просто не могу сдержать влагу, которая льётся с неба, будто сама природа скорбит обо мне.

«Я одна, – осознаю с ледяной ясностью. – Совершенно одна».

Эта мысль бьёт сильнее, чем холод. Сильнее, чем страх. Я привыкла быть «не такой» дома, привыкла к тому, что родители не видят во мне человека. Но там, по крайней мере, были друзья. Были стены, которые я знала наизусть. Была музыка – мой спасательный круг, мой щит от реальности.

Здесь – ничего.

Только лес. Только дождь. Только я.

Делаю глубокий вдох. Воздух холодный, влажный, но он наполняет лёгкие, возвращает к реальности. Выдыхаю. Снова вдыхаю – медленно, считая до пяти. Так учила Тая, когда мне становилось плохо на людях. Её голос звучит в голове, тёплый и успокаивающий: «Сосредоточься на дыхании. Ты здесь. Ты реальна».

– Я здесь, – говорю вслух, и голос, несмотря на дрожь, звучит твёрдо. – Я реальна.

Поднимаю голову. Между мрачными стволами деревьев – проблеск света. Не солнечного, а какого‑то иного. Бледного, мерцающего, будто далёкая звезда пробилась сквозь тучи.

– Что это? – шепчу, и в груди разгорается искра любопытства, едва пробивающаяся сквозь страх.

Не знаю, стоит ли идти туда. Но оставаться на месте страшнее. Оставаться – значит сдаться. Значит признать, что я потеряна.

Шаг. Ещё шаг. Ноги дрожат, но я иду. Каждый шаг – как вызов, как утверждение: «Я жива. Я существую».

Свет становится ярче. Он исходит из небольшой поляны, окружённой высокими папоротниками, чьи листья шелестят, словно шепчут что‑то на незнакомом языке. В центре поляны – камень, покрытый мхом. На его поверхности – странные символы, светящиеся бледно‑голубым светом, будто звёзды, упавшие с неба.

– Это… – я замираю, и сердце пропускает удар, – не может быть настоящим. Но оно здесь. Передо мной.

Символы пульсируют, будто дышат. Они складываются в узор, который притягивает взгляд, завораживает, проникает в сознание. Я чувствую, как что‑то внутри меня отзывается на них – как струна, настроенная на ту же частоту, начинает вибрировать в унисон.

– Кто здесь? – кричу, и голос разносится по поляне, отражаясь от деревьев. – Ответьте!

Тишина. Лишь шелест дождя и папоротников.

Тогда я делаю последний шаг и протягиваю руку к камню. Пальцы дрожат, но я не останавливаюсь. В голове – вихрь мыслей: «А что, если это ловушка? А что, если я никогда не вернусь домой?» Но есть и другое чувство – странное, почти забытое: любопытство.

Как только кончики пальцев касаются холодной, влажной поверхности, мир снова меняется.

Глава 2. Осознание

Как только пальцы касаются холодной поверхности камня, мир взрывается – не в буквальном смысле, конечно, но именно так это ощущается. Тело будто разрывает на части: каждая клетка вибрирует, скручивается, перестраивается. В ушах – пронзительный звон, от которого темнеет в глазах. Воздух вырывается из лёгких, а новый не поступает – будто меня запечатали в вакууме.

Я пытаюсь закричать, но звук тонет в этом хаосе. Перед глазами – вспышки, разноцветные полосы, искажённые силуэты. Ощущение падения, невесомости, а потом – резкий удар, будто меня швырнули на твёрдую поверхность.

Дыхание возвращается рывками. Я кашляю, хватаю ртом воздух, пытаюсь сфокусировать взгляд. И понимаю: я больше не в лесу.

Вокруг – огромная круглая арены, выложенная серо‑бежевым камнем с причудливыми руническими вкраплениями. По периметру – высокие трибуны из тёмного дерева, поднимающиеся ярусами. Они заполнены людьми: сотни лиц, все смотрят в мою сторону с изумлением, перерастающим в тревогу. Над ареной – навес из полупрозрачного материала, похожего на застывший туман; он пропускает рассеянный свет, окрашивая всё в приглушённые тона.

В центре арены – я. Под ногами – гладкий камень с выгравированными символами, которые слабо светятся бледно‑зелёным. Воздух пахнет озоном и чем‑то металлическим, будто после грозы.

Впереди, на возвышении, напоминающем судейскую трибуну, стоит мужчина. Длинные серебристые одежды струятся вокруг него, словно сотканные из лунного света. Его лицо – строгое, с резкими чертами, высокими скулами и пронзительными светло‑серыми глазами – в одно мгновение искажается: сначала удивлением, потом… страхом? Он держит в руке тонкий хрустальный жезл, и тот начинает мерцать, реагируя на происходящее.

– Да начнётся отборочный этап в Главную Межрасовую Академию! – его голос, только что звучавший мощно и торжественно, обрывается на полуслове.

Я поворачиваюсь и вижу: у входа на арену – стража. В доспехах из переливающегося металла, с оружием, напоминающим копья с кристаллическими наконечниками. Они движутся ко мне, и в их глазах – не просто настороженность. Злость.

Сердце колотится так, что, кажется, вот‑вот пробьёт грудную клетку. Ладони потеют, ноги подкашиваются. Я не понимаю, где я, как сюда попала, почему все смотрят на меня так, будто я… опасна.

– Я… я не… – пытаюсь сказать, но голос звучит хрипло, почти не слышно.

Стража приближается. Один из них выкрикивает что‑то на незнакомом языке – резком, гортанном. Другой поднимает руку, и в ней вспыхивает голубое свечение, формируясь в шар энергии.

Паника накрывает волной. Я отступаю, но сзади – только пустота арены. Нет выхода. Нет укрытия.

И тогда…

Что‑то рвётся изнутри.

Это не мысль. Не решение. Это – реакция. Как если бы моё тело наконец осознало: оно больше не принадлежит этому миру. Оно – нечто иное.

Я чувствую, как внутри разгорается огонь. Он поднимается от живота к груди, к горлу, к кончикам пальцев. Он не жжёт – он зовёт.

И я поддаюсь.

Выдыхаю – и вместе с воздухом вырывается это.

Красное свечение. Не пламя, не свет – что‑то иное. Оно расходится от меня кругами, как ударная волна. Я вижу, как стража отлетает назад, как люди на трибунах вскакивают, кричат. Вижу, как мужчина на трибуне хватается за край, чтобы не упасть. Его лицо искажается – теперь уже не страхом, а чистым, неприкрытым шоком.

А потом – тьма.

***

Сначала – только звуки. Голоса, будто пробивающиеся сквозь толщу воды. Я ещё не могу открыть глаза, но слышу обрывки фраз, словно сквозь вату:

– …никогда не видел подобного выброса энергии…

– …не похоже на стандартную магическую реакцию…

– …может быть, артефакт? Но откуда?..

– …нужно изолировать её до выяснения…

Слова сливаются, расплываются, и я снова проваливаюсь в небытие.

***

Второй раз сознание возвращается резче. Веки будто склеены, но я с усилием разлепляю их.

Белый потолок. Белые стены. Лампы с приглушённым голубым светом. Я лежу на узкой кровати, под тонким одеялом. Рядом – столик с приборами: стеклянные колбы с переливающейся жидкостью, устройства, похожие на старинные микроскопы, но с пульсирующими кристаллами внутри.

«Больница?» – мелькает мысль. Но что‑то не сходится. Слишком… иначе.

Поворачиваю голову и вижу, что рядом – трое.

Первый – мужчина в длинной тёмно‑синей мантии с серебряной вышивкой. Седые волосы аккуратно зачёсаны назад. Его тёмно‑карие, почти чёрные глаза смотрят на меня с острым, почти хищным интересом. Брови слегка приподняты, губы сжаты в тонкую линию. В руках – тонкий планшет с мерцающими символами; пальцы быстро скользят по поверхности, фиксируя что‑то. От него веет властностью, но не жестокостью – скорее холодным, расчётливым любопытством.

Вторая – женщина с седыми волосами, заплетёнными в тугую косу. Светло‑серая мантия с золотыми нитями. Лицо с глубокими морщинами у глаз и рта выражает смесь тревоги и любопытства. В руках она сжимает небольшой кристалл, пульсирующий мягким зелёным светом. Её взгляд – тёплый, но настороженный, словно она пытается понять, что я такое, но при этом не хочет напугать.

Третий – молодой человек в простой белой одежде. Короткие рыжие волосы, веснушки на носу. Ярко‑голубые глаза широко раскрыты; губы чуть подрагивают, будто он хочет что‑то сказать, но не решается. Он держится чуть позади, сжимая в руках блокнот. В его взгляде – чистое, неподдельное изумление, как у ребёнка, увидевшего чудо.

Все они отшатываются, когда видят, что я открыла глаза.

– Она очнулась! – восклицает женщина. Её голос дрожит, но в нём слышится облегчение.

– Спокойно, – говорит мужчина в синей мантии. Его голос – низкий, властный – звучит сдержанно, но в глазах мелькает что‑то, похожее на восторг. – Не пугайте её.

– Где… – мой голос звучит слабо, почти неслышно. Я пробую снова: – Где я?

– Ты в Академии Межрас, – наконец отвечает мужчина, после лёгкой заминки. – В лазарете.

– Академия… – я пытаюсь осмыслить. – Но… как? Где мои друзья? Макс, Лёва, Тая… Они были со мной.

Люди переглядываются. В их глазах – смесь страха и любопытства.

– У тебя не было друзей, когда ты появилась на арене, – мягко говорит женщина. – Ты возникла из ниоткуда.

– Это… невозможно, – шепчу. – Я была в лесу. Потом камень. Потом…

– Потом ты взорвалась, – перебивает мужчина. В его голосе – не злость, а скорее изумление, почти восторг исследователя, нашедшего редчайший артефакт. – Мы никогда не видели ничего подобного. Это не магия. Это… что‑то другое.