Хранительница угасшего света

Он падает на колени. Грудь вздымается, дыхание срывается. Магия вокруг него угасает, рассыпаясь искрами. Я чувствую его слабость – острую, безоговорочную. Она проникает в меня, как холод в кости, но не вызывает ни жалости, ни желания помочь. Лишь холодное осознание: он не достоин.

«Не достоин», – прошелестело в сознании, холодное, как лёд.

Но вдруг – вспышка.

Его глаза вспыхивают зелёным. Зрачки сужаются, вытягиваются, как у змеи. И тогда я вижу его. Фамильяра.

Тот не явился во плоти – лишь как свечение, как тень, как дыхание древней силы, окутывающей мужчину, вливающейся в него, подпитывающей. Зелёный огонь пульсирует, сплетаясь с его аурой, и в этот миг я ощущаю нечто давно забытое – интерес. Не сочувствие, не жалость, а что‑то более глубокое, почти забытое: любопытство.

Он поднимает руку.

В его пальцах – змея. Она извивается, но не сопротивляется. В мгновение ока превращается в трость с зазубренным концом. Он сжимает её. Поднимает. И с силой вонзает два клыка в свою ладонь. Кровь. Густая, тёмная, она струится по дереву, впитываясь в него, пропитывая само пространство вокруг. Я ощущаю её запах – металлический, острый, живой. Этот запах пробуждает во мне что‑то давно забытое, что‑то, что я не могу назвать, но что заставляет моё сознание дрогнуть.

Это… завораживает.

На миг во мне пробуждается что‑то давно забытое – желание повторить. Сделать такой же жест, такой же знак. Но я знаю: то, с чем я могла бы это сделать, исчезло. Навсегда. Воспоминания о том, что когда‑то было моим, теперь лишь тени, скользящие по краю сознания. Они шепчут, но я не слушаю. Я не хочу помнить. Остаётся лишь смотреть.

Магия вокруг него сгущается. Зелёные волны пульсируют, сплетаются в узоры, чьи названия я когда‑то знала. Теперь они лишь мерцают на краю памяти – знакомые, но чужие. Я чувствую, как его сила растёт, подпитываемая фамильяром, как его воля становится крепче, несмотря на боль. Но барьер остаётся незыблемым.

Он пытается снова и снова.

Барьер не поддаётся. Он держится на чём‑то древнем, забытом, но не разрушенном. Я чувствую его основу – как нить, сплетённую из того, что я когда‑то знала. Но вспомнить не могу. Память – как туман, который рассеивается при малейшей попытке ухватиться за него.

И всё же…

Это зрелище на миг вырывает меня из вечной апатии. Я слежу за тем, как кровь стекает по посоху, как магия вибрирует в воздухе, как мужчина, несмотря на слабость, продолжает биться. Его упорство вызывает во мне странное чувство – не восхищение, но что‑то близкое к уважению. Он не сдаётся. Даже когда всё против него, он продолжает бороться.

Интересно. Почти трогательно.

В этот момент я вдруг осознаю, что смотрю на него не как на «мальчишку», не как на ничтожную искру в сравнении с вечностью, а как на… человека. Такого же, как я когда‑то. С его болью, страхом, отчаянием – и невероятным, почти безумным упорством.

Что движет им? Откуда эта непоколебимая вера в то, что он может пробить барьер, который стоит здесь, наверное, дольше, чем существует само время?

Я пытаюсь заглянуть в его глаза – и на мгновение мне кажется, что он чувствует мой взгляд. Что между нами возникает тонкая, почти невидимая нить. Может быть, это просто игра воображения, но на миг я чувствую… связь. Настоящую, живую связь с кем‑то, кто, как и я, борется вопреки всему.

Но тут же всё исчезает.

Он снова бьётся о барьер, а я… я снова становлюсь пустотой. Вечностью. Тем, что было до начала и останется после конца. Я закрываю глаза – хотя не уверена, что они у меня есть, – отключаю звуки. Больше не слышу ударов по барьеру, не чувствую колебаний магии. Всё стихает, растворяясь в безмолвии. Остаюсь одна в пустоте, в вечности, в равнодушии, в тьме, которая не поглощает – она есть я.

А где‑то далеко, за гранью этого безвременья, рвутся крики. Мысли людей, как шёпот в раковине, вторгаются в моё сознание – хаотичные, панические, полные боли. Они зовут на помощь, молят о спасении. И впервые за бессчётное количество веков я чувствую… что‑то. Не жалость. Не сострадание. Но… отклик. Слабый, едва уловимый, как отблеск далёкой звезды в кромешной тьме.

Я могла бы помочь – щёлкнуть пальцами, послать мимолётную мысль, даже просто взглянуть. Но не хочу. Потому что знаю. Знаю слишком много. О мире. О его законах. О том, что неизбежно.

Воспоминания – обрывки, тени – скользят по краю сознания. Они шепчут: «Ты могла. Ты должна. Ты была». Я не помню. Не хочу помнить. Ощущения важнее. А ощущения говорят: это не моё дело.

Тьма сгущается где‑то там, за горизонтом. Она пожирает миры, искажает души, превращает живых в чудовищ. Но мне всё равно. Я видела это раньше. Много раз. И каждый раз – одно и то же. Бессмысленная борьба. Бесславный конец.

Почему я здесь? Кто я? Что я?

Эти вопросы не тревожат меня. Они тонут в бездне равнодушия, как камни в густом масле. Я просто есть, и этого достаточно. Я отворачиваюсь от барьера, от мальчишки, от его крови, от его магии, закрываю глаза, выключаю звук и погружаюсь в тишину, в вечность, в ничто.

Но даже здесь, в этом безмолвии, где нет ни времени, ни пространства, ни чувств, я вдруг ощущаю что‑то новое. Неясное, едва уловимое. Будто далёкий отголосок мелодии, которую я когда‑то любила. Он проникает в мою пустоту, как луч света в тёмную пещеру, и на мгновение я замираю.

Что это?

Может быть, надежда? Или просто эхо прошлого, которое не хочет отпускать меня?

Я не знаю. И, возможно, никогда не узнаю.

Порядком устав от апатии, я вдруг уловила сквозь барьер нервные крики того самого парня. Сначала – едва различимые, будто далёкий звон разбитого стекла в пустой комнате. Слова расплывались, терялись в шуме безмолвия, но сам тембр его голоса… что‑то в нём билось, как пульс, пробиваясь сквозь толщу забвения. Будто я уже слышала это – не раз и не два, а сотни раз, в другой жизни, в другом времени.

Постепенно голос набирал силу, обретал чёткость, словно пробивался сквозь плотные слои тумана. Он звал меня. И называл… Кариной.

«Карина».

Имя ударило в сознание, как капля дождя в пересохшую землю. Оно звучало одновременно чужим и родным – будто когда‑то давно оно принадлежало мне, а теперь вернулось, но уже в другой оболочке. Я поймала себя на том, что прислушиваюсь, что ловлю каждый звук его речи, как утопающий – глоток воздуха. В груди что‑то затрепетало, будто спящая птица вдруг встрепенулась, пытаясь вырваться на свободу.

Его голос… грубоватый, с лёгкой хрипотцой, будто он кричал уже давно, до изнеможения. Но в нём была глубина – такая, от которой внутри что‑то дрожало, просыпалось, тянулось навстречу. Я невольно повернулась к барьеру, и тут же его голос стал громче, отчётливее, наполнился новой силой

Он был в отчаянии. Я чувствовала это каждой клеточкой своего странного, лишённого формы существа. Он не просто звал – он требовал, чтобы я подошла, чтобы вырвалась из этой вязкой субстанции, чтобы стала рядом. Это было… странно. Глупо, почти наивно – но как же сильно мне вдруг захотелось подойти. В груди разгоралось что‑то новое, почти забытое – желание быть услышанной, быть нужной.

И тогда я сделала то, чего не делала, кажется, вечность.

Я развеяла пучину отчаяния.

В одно мгновение бессмысленное существование рассыпалось, как пепел. Я ощутила под собой твёрдую опору – холодную, резкую, но такую настоящую. Ноги – тонкие, почти прозрачные – коснулись поверхности, и я впервые за долгое время увидела себя.

На мне было алое платье – не яркое, а приглушённое, словно пропитанное сумеречным светом. Оно мягко развивалось вокруг, стелилось по полу, будто живая кровь, текущая по камню. Мои волосы – длинные, чёрные, как ночное небо без звёзд – скользили по спине, касались пола, сплетаясь с подолом платья. Руки – тонкие, почти хрупкие, с выступающими венами, напоминающими тонкие реки на бледной коже. Ноги – белоснежные, почти светящиеся в полумраке. Я выглядела как призрак, как тень, случайно забытая в мире живых.

И мне не нравилось то, что я чувствовала. Холод пола под босыми ступнями – резкий, неприятный. Ощущение ткани на коже – слишком явное, почти болезненное. Я устала. Устала чувствовать. Устала быть. Но где‑то глубоко внутри, за слоем равнодушия, теплилось что‑то ещё – слабый, но настойчивый огонёк, который не хотел угасать.

Но всё же… я шагнула.

Движение вышло плавным, почти невесомым. Я не шла – я плыла, едва касаясь земли. С каждым шагом барьер становился ближе, а силуэт мужчины – чётче. Я вдруг осознала, что хочу увидеть его лицо. Хочу заглянуть в его глаза. Хочу понять, почему он так отчаянно зовёт меня, почему его голос звучит так, будто он знает меня лучше, чем я сама. В груди нарастало странное чувство – будто я стою на пороге чего‑то важного, чего‑то, что изменит всё.

Когда я оказалась у барьера, он наконец выдохнул. Я видела, как напряжение покидает его плечи, как кровь на его раненой руке замедляет свой бег. Он протянул руку к барьеру, прижался к нему лбом. В его позе было столько отчаяния, столько страха, будто он боялся потерять что‑то бесконечно важное. В этот момент я почувствовала, как между нами протягивается невидимая нить – тонкая, но прочная, связывающая нас вопреки всему.

Я подняла свою руку и приложила её к его. Нас разделял барьер – непроницаемый, холодный, но для меня он был лишь тонкой преградой. В тот момент, когда мои пальцы коснулись гладкой поверхности, я ощутила слабый отклик – будто барьер пульсировал в такт с моим сердцем.

И тогда я выпустила свою мощь.

Магия вспыхнула вокруг меня, как тысячи звёзд, взорвавшихся одновременно. Она поднималась вихрем, закручивается в бесконечный смерч, переливаясь всеми оттенками алого и золотого. Каждая нить волшебства – тонкая, дрожащая – сплеталась в узор, который я не помнила, но который знала где‑то глубоко внутри. Магия танцевала вокруг меня, пела, звенела, как хрустальные колокольчики на ветру. Она была живой, она была мной. Я чувствовала, как сила течёт по моим венам, наполняет каждую клеточку, пробуждает то, что давно спало.

Мужчина смотрел на меня немигающим взглядом. В его глазах было что‑то странное – будто он видел кого-то другого, кого-то, кого я не могла вспомнить. Но он понимал. Понимал, что я – не она. Или не совсем она. В его взгляде читалась смесь боли, надежды и чего-то ещё, что я не могла определить.

Он тоже начал выпускать магию. Но его сила была иной – тише, мягче. Она не стремилась разрушить барьер, а скорее преобразовать его, провести сквозь себя, сквозь своё тело. Мне даже стало немного обидно. Почему он не старается так же, как я? Почему не создаёт что-то столь же грандиозное, столь же завораживающее? Но в тот же момент я поняла – его магия была другой, потому что он не пытался сломать, а пытался соединить.

Но затем всё изменилось.

Мой смерч магии вдруг превратился в бесконечную стрелу, заострённую, как клинок. Она ударила в барьер с оглушительным звоном, от которого задрожало всё пространство вокруг. Мужчина выпустил больше энергии – зелёное свечение его тела стало ярче, почти ослепительным. Его руки дрожали, но он не отступал.

Барьер заскрипел. Это был звук, от которого содрогнулась сама реальность. Как будто кто-то рвал пергамент, но пергамент был сделан из звёзд. Трещины побежали по его поверхности, расползаясь, как паутина. Они росли, множились, и через несколько мгновений щит разлетелся на тысячи осколков, сверкающих, как бриллианты. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием мужчины и биением моего сердца, которое вдруг стало таким громким, что заглушало всё остальное.

Мужчина схватил меня.

Он притянул меня к себе, и в тот же миг я ощутила резкую боль в руке. Змея – его фамильяр – вцепилась в моё запястье, её зубы пронзили кожу. Я хотела ударить по ней всей своей мощью, но он прошептал мне на ухо:

– Не бойся вспомнить. Я буду рядом. Я обязательно приду за тобой. Теперь приду.

Его шёпот пронзил меня до глубины души. Он ударил в самые запертые двери моего сознания, и они распахнулись.

Воспоминания хлынули потоком.

Вот я маленькая, иду с родителями в парк. Ветер играет моими волосами, мама смеётся, а папа держит меня за руку. Вот я в школе, смеюсь с друзьями, чувствую тепло их присутствия. Вот отец уходит от матери, и мир вокруг рушится. Вот отчим, пьянки, убогая жизнь. Вот я нахожу не самую удачную компанию, пытаюсь спрятаться от боли. Вот я проваливаюсь в другой мир, где всё кажется новым и пугающим. Вот встреча с Кэмиелем – его взгляд, полный иронии. Вот я нахожу Лиру, которая как глоток свежего воздуха в новом мире, нового отца, новую жизнь, наполненную магией и бесконечным счастьем. Вот тот самый мужчина, который обнимает меня, его руки – крепкие, надёжные. И вот я – та, кто сейчас, скорее всего, лежит в умирающем состоянии в неизвестном месте.

Воспоминания были яркими, насыщенными, живыми. Я чувствовала. Я хотела жить. Но ещё быстрее вернулся страх – страх за Лиру и Ливая, за тех, кто всё ещё стоял за спинами людей в белых масках, которые почти убили меня. В груди сжался ледяной комок, но я знала – теперь я не одна.

Я посмотрела на него, сердце билось так сильно, что, казалось, готово было вырваться из груди.

– Как тебя зовут? – тихо спросила я, и в моём голосе звучала не только просьба, но и надежда – надежда узнать наконец имя того, кто так упорно искал меня сквозь все преграды.

Он не ответил. Вместо этого он резко толкнул меня – не грубо, но настойчиво, с той же решимостью, что горела в его глазах.

– Тебе нужно проснуться, – сказал он, и в его голосе прозвучала такая уверенность, что я невольно поверила. – Я приду за тобой, где бы ты ни была.

В тот же миг пространство вокруг дрогнуло. Мир, только что обретший краски и звуки, вдруг пошёл рябью, словно поверхность потревоженного озера. Я почувствовала, как под ногами исчезает опора – не просто пол, а сама ткань реальности.

Он отступил, его фигура начала растворяться в мерцающем тумане, но взгляд оставался твёрдым, пронзительным, будто хотел проникнуть в самую глубину моей души. В этом взгляде было всё: обещание, боль, отчаянная решимость и что‑то ещё, неуловимое, как дуновение ветра.

Я попыталась шагнуть к нему, протянуть руку, но пространство уже рвалось на части. Оно трещало, как тонкий лёд под ногами, рассыпалось осколками света и тени. В ушах стоял звон – не резкий, а мягкий, похожий на отдалённый колокольный перезвон.

– Нет! – вырвалось у меня, но голос утонул в нарастающем гуле распадающейся реальности.

Он лишь слегка качнул головой, и в этом движении было столько невысказанного, что сердце сжалось от острой, почти физической боли. И именно в этот момент почувствовала, как пространство трескается под моим весом, как разлетается на тысячи осколков, каждый из которых вспыхивает на миг ослепительным светом.

Сознание вернулось внезапно – будто ледяной кулак ударил в лицо. Тело пронзила волна острой, тягучей боли: каждая косточка ныла, каждая мышца будто была разорвана и кое‑как стянута обратно. Воспоминания о безмолвной пустоте, где не было ни чувств, ни времени, накатывали волнами, но я сжала кулаки – мысленно, потому что физически не могла пошевелиться – и приказала себе: «Не сейчас. Не время тонуть».

Медленно, преодолевая спазм в шее, подняла голову. Мир перед глазами плыл, распадался на пятна и блики, но постепенно очертания проступали сквозь туман боли. Каменные кандалы впивались в запястья, холод камня проникал в кости, высасывая последние крохи тепла. А хуже всего – магия. Её почти не было. Словно всё, что я выпустила в том странном пространстве, высосало из меня не просто силу, а саму суть, саму возможность быть собой.

Гул в голове нарастал – пульсирующий, навязчивый, будто кто‑то бил в барабан прямо за моими глазами. Но я не могла закрыть их. Не смела. Потому что если закрою – потеряю последнее: контроль. Нужно понять, где я. Нужно найти выход.

Вокруг – непроглядная тьма. Но постепенно глаза начали привыкать. Сначала лишь смутные очертания, потом – детали. Стены… Грубый, неровный камень, покрытый паутиной трещин и мха. Воздух тяжёлый, спёртый – запах сырости, плесени и чего‑то ещё… металлического. Крови?

Втянула воздух. Да. Здесь пахло кровью. Свежей и застарелой. Этот запах смешивался с вонью гнили и пота, создавая тошнотворный коктейль, от которого желудок сводило в спазмах. Я сглотнула, пытаясь унять подступающую дурноту, но сохранила хладнокровие.

Тишина. Лишь моё дыхание, прерывистое, хриплое, да стук сердца – слишком громкий, слишком быстрый. Одиночество. Страх. Холод, который пробирал до самых костей, не только снаружи, но и внутри.

Но потом… я заметила.

В почти непроглядной тьме, в дальнем углу, висел силуэт. Мужской. Привязан так же, как я. Ливай.

Сердце сжалось так резко, что на миг показалось – оно остановится. Я попыталась позвать его, но голос сорвался на хрип. Он не двигался. Не подавал признаков жизни. Я не знала, жив ли он, и эта неизвестность резала глубже любых кандалов. В груди вспыхнула паника, но я задавила её, сцепив зубы.

«Что делать? Как его спасти? Как спасти себя?»

Мысли метались, но я заставила себя замедлить их поток. «Дыши. Анализируй. Ищи слабые места». Магия недоступна. Физическая сила – ничтожна. Древняя сила пробуждается только в моменты крайней опасности… или когда меня бьют. А сейчас я просто висела. В относительной безопасности. Но это не спасало. Это только продлевало пытку.

И тут – скрип.

Дверь, до этого незаметная в тёмной стене, внезапно распахнулась. В помещение ворвался поток света – тусклый, дрожащий, но такой желанный. Трое вошли.

Одеты в идеально скроенные мантии, скрывающие цвет волос и фигуру. На лицах – белые маски, безликие, холодные. Но даже сквозь ткань была видна часть алой шевелюры у каждого из них. Один – крупнее, идёт по центру. Рядом с ним – нечто, напоминающее саблезубого кота. Его глаза, горящие жёлтым огнём, впивались в меня, словно пытаясь разорвать на части одним взглядом. Чеширский кот? Нет. Что‑то более древнее, более опасное.

Это был их главарь.

Несмотря на слабость, я следила за их передвижением. Они подошли почти вплотную ко мне. Мужчина в центре заговорил. Голос его был полон пафоса, тягучий, как мёд, но с металлическим привкусом угрозы. Он говорил медленно, с расстановкой, будто наслаждался каждым словом, словно растягивал удовольствие от моей беспомощности:

– О, мы прекрасно знаем, кто ты. И это… меняет всё. Если бы ты не была попаданкой, то сейчас вела бы мирную жизнь в академии. Но раз уж судьба распорядилась иначе… придётся действовать стремительно.

Его губы растянулись в улыбке, но в ней не было ни капли тепла. Только холодная, расчётливая уверенность. Он будто играл со мной, как кошка с полузадушенной мышью. В его взгляде читалось превосходство, почти наслаждение от моего положения.

Я с трудом сглотнула. Горло пересохло, но голос, хоть и дрожал, звучал твёрдо – я вложила в него всю волю, что ещё оставалась:

– Кто вы? И… зачем убили семью Кэмиеля?

Они рассмеялись. Истерично, пронзительно, как будто мой вопрос был самой нелепой шуткой. Звук их смеха резанул по нервам, но я не дрогнула. Внутри закипала ярость, однако я держала её под контролем – как лезвие, готовое ударить в нужный момент.

Главарь быстро успокоился. Его взгляд стал острым, пронзительным, будто он видел меня насквозь, читал каждую мысль. В уголках его губ мелькнула едва заметная усмешка – будто он уже знал, что скажет дальше, и это доставляло ему удовольствие:

– Ты уже научилась проникать в сознания людей, считывать их слабости. Даже если не специально – это лишь вопрос времени, когда ты овладеешь всем, что может разрушить наш привычный мир.

Я не позволила себе растеряться. В груди вспыхнул огонь – не паника, а гнев, холодный и ясный. Я подняла голову выше, встретив его взгляд без страха:

– Если вы так уверены в моих способностях, почему не боитесь говорить это мне в лицо? – мой голос звучал тише, но каждое слово было отточенным, как удар. – Или вы считаете, что кандалы и ваша бравада – достаточная защита?

Мужчина приподнял бровь, явно не ожидавший такого отпора. В его глазах мелькнуло что‑то вроде уважения – или, возможно, раздражения. На миг маска хладнокровия дрогнула, и я уловила тень сомнения. Но он быстро взял себя в руки, его лицо снова стало непроницаемым:

– Не понимаешь? Конечно, не понимаешь. Но скоро поймёшь. Мы – последователи короля. И мы не позволим тебе стать угрозой.

Он медленно поднял руку, стянул капюшон мантии и откинул маску. Лицо его открылось мне – и я едва сдержала вздох.

Длинные белые волосы, словно шёлк, ниспадали на плечи. Но на концах они резко перетекали в кровавый оттенок – как лезвие меча, по которому струится кровь. Лицо было аристократично правильным, с тонкими чертами, но на одном глазу красовался уродливый шрам, рассекающий пол‑лица. Он портил всё впечатление, превращая красоту в нечто пугающее, почти демоническое.

Он следил за моей реакцией. В его глазах мелькнуло удовлетворение, когда он увидел узнавание в моём взгляде. На его губах снова появилась усмешка, но теперь в ней было что‑то личное, почти интимное – будто он делился со мной тайной, которую больше никто не знал:

– Так ты знаешь одного из моей братии… Занятно. Сейчас больше половины из нас находятся в вечном сне. Но… – он замолчал, не желая раскрывать больше. В его голосе проскользнула тень раздражения, будто он сам не хотел вспоминать об этом. – Не будем тратить время на разговоры.

Он повернулся к коту, который всё это время наблюдал за мной с нескрываемой агрессией. Мужчина протянул руку. Кот медленно подошёл, его глаза сверкнули, и в одно мгновение он начал трансформироваться. Его тело сливалось с рукой мужчины, как будто становилось частью его плоти. Через несколько секунд на руке главаря была перчатка – живая, дышащая, с когтями, которые могли разорвать сталь.

Я смотрела, не в силах отвести взгляд. Это было… завораживающе. И жутко. Что‑то в этом зрелище казалось смутно знакомым, но я не могла вспомнить откуда. В груди шевельнулось странное чувство – будто я уже видела это, но не здесь, не сейчас, а где‑то в прошлом, которое я не могла ухватить. Сердце забилось чаще, но не от страха – от какого‑то странного, почти забытого узнавания.

Пользуясь моей заминкой, мужчина разрубил кандалы. Двое других, стоявших позади, тут же схватили меня за руки. Их пальцы были жёсткими, холодными, как железо. Я вздрогнула от прикосновения, но не издала ни звука – только сжала челюсти, чувствуя, как под кожей пульсирует бессильная ярость.

– Отведите её в церемониальную залу, – приказал главарь. – Она должна принять свою участь.

Я рванулась, пытаясь оглянуться на Ливая. Сердце билось так сильно, что, казалось, готово было вырваться из груди. В глазах защипало, но я сдержала слёзы – не время. Не здесь. Не перед ними. Но голос мой звучал ровно, почти холодно:

– Что с ним? Вы его отпустите?

Главарь усмехнулся, его шрам исказился в зловещей гримасе. Он сделал шаг ко мне, наклонился так близко, что я почувствовала запах его дыхания – холодный, металлический.

– Конечно, отпустим. Как только ты примешь свою участь.

Я не верила. Ни единому слову. Но сил сопротивляться не было. Меня тащили прочь, а я всё оглядывалась, пытаясь запомнить, где он – Ливай. Где мой шанс на спасение.

В голове билась одна мысль: «Я не могу его оставить. Не могу». Но что я могла сделать? Ничего. Пока ничего.

А где‑то вдали, за пределами этой тьмы, за стенами этого проклятого места, мир продолжал жить. Но для меня сейчас существовал только этот коридор, эти холодные руки, держащие меня, и образ Ливая, висящего в темноте.

«Держись, – мысленно обратилась я к нему. – Я найду способ. Обязательно».

Я медленно тащилась по бесконечному коридору подземелья, едва переставляя ноги. Каждый шаг отдавался острой болью в стёртых до крови коленях. Трубы, ржавые и обросшие каплями конденсата, торчали из стен и потолка, словно вены древнего существа, проступающие сквозь каменную плоть. В тусклом, дрожащем свете редких ламп, заключённых в железные решётки, тени играли на стенах, превращая каждый выступ в причудливый силуэт.

Я цеплялась за каждую деталь – сколы на стенах, повороты, причудливые узоры мха. Словно вычерчивала в памяти карту, пытаясь удержать хоть что‑то реальное в этом кошмаре. Но стоило мне замедлиться, чтобы лучше рассмотреть очередной ориентир, как грубые руки толкали меня вперёд.

– Не тормози! – рявкнул один из конвоиров, и я, не удержавшись, снова упала.

Колени обожгло новой волной боли. Сквозь порванную академическую форму проступали алые пятна. Ладони саднили, кожа на них потрескалась, но я упрямо поднималась, стискивая зубы. В голове билась одна мысль: «Нельзя сдаваться. Нельзя показывать слабость».

Наконец впереди показалась массивная амбарная дверь – тяжёлая, из тёмного дерева, испещрённая руническими знаками. Её распахнули с глухим, протяжным скрипом, и меня буквально втащили внутрь.