Дети теней. Торт или ботинки

— Встань, — сказала она.

— Мама... — всхлипнула Лея.

— Встань с колен, — голос Эмилии был стальным. — Никогда. Слышишь? Никогда больше не смей унижаться. Если кто-то хочет уйти — пусть уходит. Мы не просим. Мы не плачем.

Она выдернула шнур утюга из розетки.

— Иди умойся. У нас много дел.

В тот вечер Лея поняла: слезы не работают. Просьбы не работают. Любовь — это слабость, за которую наказывают одиночеством.

Лея моргнула. Отражение в зеркале вернулось.

Шрам на руке был старым, белым.

Она опустила рукав.

В коридоре послышались шаги мамы. Быстрые, деловые.

— Лея! Ты готова? Мы опаздываем!

Лея натянула на лицо привычное выражение — спокойное, немного отсутствующее.

Маска «Всё хорошо». Она приросла к коже так плотно, что Лея уже не знала, где заканчивается ложь и начинается она сама.

— Иду, мам, — крикнула она. Голос был ровным.

Она взяла рюкзак. Внутри, на дне, лежал осколок зеркала и сфера с чужим голосом.

Сегодня она пройдет Тест. Или исчезнет. Но она не будет плакать. И она точно не встанет на колени.

Никогда больше.

КАК ПРЯЧУТ ТЕХ, КТО ЧУВСТВУЕТ СЛИШКОМ МНОГО

Лея сидела в кабинке школьного туалета. Это было единственное место, где нет камер.

В коридоре гудела перемена, но здесь было тихо, только капала вода из ржавого крана.Кап. Кап. Как отсчет времени.

Лея достала из кармана Сферу.

Та самая, что выкатилась у сумасшедшей Марты на площади. Размером чуть крупнее грецкого ореха, стеклянная, холодная. Внутри неё клубился серый, грязный туман.

Лея знала, что это. В детстве, когда мама еще читала ей сказки (до того, как папа ушел), там были истории про Библиотеку Забытого. Про слова, которые застревают в горле и превращаются в стекло.

Но это была не сказка. Это была улика.

Лея сняла перчатку. Её пальцы дрожали. Температура — 37.3. Нервы.

Она коснулась стекла подушечкой пальца.

Мир дернулся.

Туалет исчез. Запаха хлорки больше не было. Пахло озоном и мокрым асфальтом.

...Она видела мир глазами Марты.

Рыночная площадь. Вечер. Тени длинные, как щупальца.

У фонтана стоит мальчик. Тот самый, в синей куртке. Он плачет. Он потерял маму.

К нему никто не подходит. Люди обходят его, как лужу.

Вдруг тень от чумной колонны отделяется. Она становится объемной. Она растет.

Это не человек. Это дыра в пространстве в форме человека. У неё нет лица, только белые провалы глаз.

Пожиратель.

Мальчик поднимает голову. Он не кричит. Он просто смотрит. Его лицо становится бледным, потом серым, потом прозрачным.

Пожиратель протягивает руку-дым. Касается плеча мальчика.

И мальчик рассыпается. Как пепел на ветру. Его просто... стирают.

Марта (в воспоминании) хочет закричать, но голос застревает в горле, превращаясь в стеклянный шар...

Лея отдернула руку.

Сфера выпала и покатилась по кафельному полу с глухим стуком.

Лея хватала ртом воздух. Её трясло. Это был не глюк. Марта видела правду. Мальчик не потерялся. Егосъели. И никто, кроме сумасшедшей, этого не заметил.

Она быстро подняла сферу и сунула глубоко в рюкзак, завернув в запасные носки. Никто не должен это найти.

В дверь туалета забарабанили.

— Эй! Ты там уснула? Выходи, у нас собрание!

Школьный двор был оцеплен желтой лентой с надписью: «ТЕХНИЧЕСКОЕ ОБСЛУЖИВАНИЕ».

У ворот стояли два фургона Службы Социальной Гармонии. Их мигалки не работали, но от машин исходила тяжелая, давящая вибрация, от которой ныли зубы .

Лея вжала голову в плечи, проходя мимо группы Блестящих. Марк громко, чтобы слышал весь этаж, рассказывал о своей обновке: — Зацените подошву! Это новая коллекция с воздушной подушкой. Говорят, в них гравитация на 10% ниже. Его свита закивала, разглядывая логотип. Лея посмотрела вниз, на свои ноги. На правом ботинке отходил носок, и утром она закрасила белеющую трещину черным маркером. Те самые «новые» ботинки, которые мама принесла в коробке, Лея сегодня решила не надевать. Она берегла их. Этот серый, обычный день не стоил того, чтобы топтать подошву, купленную ценой маминой гордости. Для таких дней годились и старые. Гравитация для неё была на 100% тяжелее, чем для Марка. Дальше идти было некуда. Она остановилась и стала искать глазами Далию.

Далия была там, у фонтанчика. На ней были темные очки (в ноябре!), и она нервно жевала жвачку. Вид у неё был помятый, но боевой.

Громкоговорители ожили.

— Внимание, учащиеся! — голос Директора звучал механически, безжизненно. — В связи с незначительным техническим сбоем оборудования, церемония Оценки временно приостановлена. Результаты вчерашнего дня аннулированы.

По толпе пронесся вздох разочарования.

— Незначительным, — фыркнула Далия, подойдя к Лее. — Мы разнесли сцену в щепки. Я видела, как техничка выметала осколки кристалла.

— Тихо, — шикнула Лея. — Камеры.

Они прошли через рамки металлоискателей. Охранник (тот самый, что смеялся над Леей вчера) сегодня даже не взглянул на неё. Он смотрел в пол. Он боялся.

В холле висел новый список. Огромный лист бумаги с печатью Департамента.

«СПИСОК УЧАЩИХСЯ, НАПРАВЛЕННЫХ НА ДОПОЛНИТЕЛЬНУЮ КОРРЕКЦИЮ».

Лея подошла ближе. Её сердце ухнуло вниз.

Её имя было первым. Лея Нордстрем. Класс 7-С (Спецпоток).

Ниже шли другие имена. Те, кого она видела в школе, но кого никто не замечал. Мальчик, который заикался. Девочка, которая всегда рисовала черным. Тени.

— Что это значит? — спросила Далия, читая через плечо Леи.

Её имени в списке не было. Папа Далии,V1, сработал оперативно. Блестящих не отправляют в подвал, их отправляют на реабилитацию.

— Это значит, что меня спрятали, — сказала Лея. Голос был спокойным, но внутри всё сжалось. — Спецпоток — это утилизация. Туда отправляют тех, кто «фонит».

К ним подошла женщина в сером костюме. Завуч. У неё было лицо, похожее на сушеное яблоко, и глаза-сканеры.

— Нордстрем, — сказала она, не разжимая губ. — За мной. Твои вещи уже перенесли.

— Куда? — спросила Далия. — Мы вместе.

Завуч посмотрела на Далию. Её взгляд смягчился на долю градуса (рейтинг Далии все еще светился в базе, хоть и упал).

— Мисс Вейн, вам в класс 303. У вас лекция по «Управлению Репутацией». А Нордстрем... — она сделала паузу, словно подбирая слово, которое не будет звучать как приговор. — Нордстрем нуждается в тишине. Мы переводим её в крыло для особо чувствительных. Чтобы она не травмировала нормальных детей своим... сбоем.

— СБОЕМ?! — Далия сжала кулаки. Красные искры начали собираться вокруг её головы.

Лея положила руку на локоть Далии.

— Всё нормально, — сказала она тихо. — Иди. Не порть рейтинг. Тебе еще папе объяснять, почему он упал.

Далия замерла. Она посмотрела на Лею долгим, виноватым взглядом.

— Я найду тебя на перемене, — шепнула она.

Лея кивнула, хотя знала: перемен у Спецпотока нет.

ПОДВАЛ И ФИЗИКА

Они спустились на первый этаж, а затем — еще ниже.

Здесь, в цоколе, воздух был другим. Он был тяжелым, влажным и пах не лавандовым освежителем, а мокрым бетоном и старой бумагой. Стены здесь не транслировали рекламу «V-Life». Они были выкрашены в унылый, больничный зеленый цвет, который местами вздулся пузырями.

Завуч остановилась у тяжелой железной двери без номера.

— Входи, — сказала она, не глядя на Лею. — И запомни: никаких контактов с основным потоком. Вы заразны.

Дверь со скрежетом открылась и захлопнулась за спиной Леи, отрезая её от мира Блестящих.

Лея оказалась в бункере.

Класс был маленьким, вытянутым, как пенал. Окна находились под самым потолком — узкие, грязные щели, сквозь которые были видны только подошвы ботинок прохожих на улице.

Здесь сидело человек пятнадцать.

Они не сидели в телефонах. Они не смеялись. Кто-то царапал парту грифелем карандаша. Кто-то смотрел в стену, раскачиваясь вперед-назад.

Над их головами не было золотых нимбов или красных вспышек. Но воздух в комнате был густым, как кисель. Здесь пахло озоном — так пахнет улица за секунду до удара молнии. Лея почувствовала, как волоски на её руках встали дыбом. Это была не пустота. Это было сжатое напряжение.

Лея прошла в конец класса. Её ботинки гулко стучали по бетонному полу. Она села за последнюю парту, в самый темный угол.

— Привет.

Голос был тихим, сухим и шелестящим, как перелистываемая страница.

Лея повернулась.

Рядом, за соседней партой, сидела девочка.

Она была маленькой и хрупкой, похожей на фарфоровую статуэтку, которую забыли раскрасить. На ней была блузка пастельно-бежевого цвета — цвета, который создан, чтобы сливаться со стеной. Её светло-каштановые волосы были заплетены в тугую, идеально ровную косу, лежащую на плече, как канат. Символ тотального контроля.

На носу у девочки сидели большие круглые очки в тонкой оправе. Они постоянно сползали, и девочка поправляла их указательным пальцем — нервным, точным движением.

Это была Мира.

Лея видела её раньше. На лестницах, в библиотеке. Мира всегда была с книгой и всегда молчала. Она была частью интерьера.

Сейчас перед ней лежала толстая книга без обложки. Страницы были испещрены мелкими пометками на полях.

Мира не смотрела на Лею. Она что-то быстро высчитывала карандашом на форзаце.

— Я видела, — сказала Мира, не поднимая глаз от расчетов.

— Что? — спросила Лея. Горло пересохло.

— Вчера. На сцене.

Мира снова поправила очки.

— Все думают, что Камень сломался, потому что он старый. Или что ты его испортила, потому что ты дефектная. — Она наконец повернулась.

За стеклами очков её серые глаза казались огромными. В них не было страха, который Лея привыкла видеть у других. В них не было и жалости.

В них был холодный, скальпельный интерес ученого, который нашел новый вид бактерии.

— Но это не так, — продолжила Мира шепотом. Она говорила быстро, четко, рубя фразы. — Я посчитала. Объем школьного кристалла — 4000 единиц емкости. Твоя эмоциональная отдача в момент контакта превысила 8000.

Лея моргнула.

— Ты о чем?

— О физике, — сказала Мира, снова уткнувшись в книгу. — Закон сохранения энергии. Ты не сломала его, Лея. Ты его переполнила.

Мира подвинула к Лее листок.

На нем был нарисован график. Кривая шла резко вверх, пробивала верхнюю границу и обрывалась жирным красным крестом. Рядом были формулы, которых Лея не понимала.

— А Далия, — палец Миры ткнул в точку на графике, — сработала как линза. Она сфокусировала твой поток. Если бы не она, ты бы просто сгорела. А так — сгорел предохранитель.

Лея смотрела на график. Впервые кто-то объяснил её боль не как «проблему», а как «величину».

— Они спрятали нас здесь не потому, что мы слабые, — сказала Мира. Она обвела взглядом класс, где сидели сгорбленные, молчаливые дети. — Они спрятали нас, потому что мы — бомбы. А бомбы нельзя хранить в гостиной. Их хранят на складе.

Лея посмотрела на свои руки. На ладонях все еще были видны линии.

Впервые ей не было стыдно за то, кто она. Впервые слово «дефект» прозвучало как «калибр».

— Значит, мы опасны? — спросила Лея.

Мира чуть улыбнулась. Улыбка была тонкой, едва заметной, спрятанной в уголках губ.

— Статистически? — сказала она, снова поправляя очки. — Мы — катастрофа, которая ждет своего часа. Приятно познакомиться, Лея. Я Мира.

Она протянула руку. Её ладонь была прохладной и сухой, как бумага.

— И я думаю, нам нужно держаться вместе. Пока мы тут всё не взорвали.

Дверь со скрипом открылась.

Вошел учитель. Это был мистер Штольц (V3, Тусклый). У него было лицо человека, который давно смирился с тем, что жизнь — это очередь за дешевым супом. Он даже не посмотрел на класс.

Он сел за учительский стол, достал газету и открыл её, отгородившись от детей бумажной стеной.

— Урок Молчания, — объявил он глухим голосом. — Сидите тихо. Не фоните. И не смотрите на меня.

Лея посмотрела на Миру.

Мира опустила взгляд в книгу, но на секунду, всего на мгновение, она подмигнула Лее из-за толстого стекла очков.

В этом подвале, среди сырости, под надзором равнодушного сторожа, Лея вдруг поняла: здесь, в темноте, больше жизни, чем на всех сияющих этажах сверху.

Их спрятали. Но спрятать — не значит выключить.

УЧЕБНИК С ДВОЙНЫМ ДНОМ

Мистер Штольц перевернул страницу газеты. Шорох бумаги прозвучал как разрешение.

В классе Спецпотока мгновенно изменилась атмосфера.

Сгорбленные спины выпрямились. Пустые взгляды наполнились смыслом. Дети не стали шуметь или кидаться бумажками. Они... начали работать.

Мальчик за первой партой (тот, что всегда смотрел в стену) достал из-под стола разобранный механизм старых часов и принялся собирать его с пугающей скоростью. Девочка с черными ногтями вытащила толстый альбом и начала рисовать — не каракули, а сложную схему анатомии человека.

Они были изгоями. Но здесь, в тени, где на них никто не смотрел, они были гениями.

Мира пододвинула к Лее свою книгу.

Лея присмотрелась. Обложка была серой, казенной:«История Благоденствия. 11 класс».

— Но мы в седьмом, — шепнула Лея.

— В седьмом учат верить, — ответила Мира, не отрывая взгляда от страницы. — В седьмом учат подчиняться. А если читать между строк, то можно научиться понимать, как всё работает на самом деле.

Она открыла книгу на странице с графиком добыче Люмосита. Поверх официального печатного текста карандашом Миры были написаны формулы. Сложные. С интегралами и переменными, которых Лея никогда не видела.

— Смотри, — Мира указала кончиком карандаша на формулу. — Лайфхак: «Всегда проверяй источники». В учебнике написано, что Люмоситгенерирует свет.

— А разве нет? — удивилась Лея.

— Нет. Физика, 8 класс, закон сохранения энергии. Ничто не берется из ниоткуда. — Мира поправила очки. — Люмосит — это не генератор. Это аккумулятор. Он не создает свет. Он егозабирает. А потом выдает обратно.

Лея почувствовала холодок.

— Забирает у кого?

— У нас, — спокойно сказала Мира. — Эмоция — это электрический импульс. Синапсы в мозгу, гормоны в крови. Это чистая кинетическая энергия. Стражи построили этот город не на магии. Они построили его на электростанции, где топливо — это мы.

Лея посмотрела на свои руки. Вчера она чувствовала, как каменьпил её. Не волшебно. А механически, как насос.

— Значит, магии нет? — спросила она. Ей вдруг стало обидно. Если магии нет, то кто она? Просто бракованная батарейка?

Мира повернулась к ней. За толстыми линзами очков её серые глаза горели тем самым холодным, но ярким огнем интеллекта.

— Почему нет? — возразила Мира. — Просто это не та магия, про которую пишут в книжках для Блестящих. Там магия — это «вжух» и всё готово. Это для ленивых.

Мира взяла карандаш. Она сжала его так сильно, что костяшки побелели.

— Настоящая магия — это Воля. Это когда ты чувствуешь что-то настолько сильно, что реальность начинает гнуться.

Она положила карандаш на край парты.

— Смотри.

Мира закрыла глаза. Она не шептала заклинаний. Она не махала руками. Она просто сидела и...хотела.

Лея (своим зрением эмпата) увидела, как вокруг головы Миры начало собираться Бледно-Голубое Свечение. Это было не сияние рейтинга. Это было напряжение мысли. Желание.

«Упади», — читалось в этом свечении.

Карандаш дрогнул.

Он покачнулся, прополз миллиметр по лакированной поверхности парты... и упал на пол.

Тук.

Мистер Штольц даже не поднял головы.

Мира открыла глаза. На её лбу выступила испарина. Она выглядела так, будто разгрузила вагон угля.

— Видишь? — выдохнула она, поправляя очки дрожащей рукой. — Никаких палочек. Никаких Стражей. Только физика и эмоция. Язахотела, чтобы он упал. Я вложила в это желание столько злости на этот подвал, что гравитация... согласилась со мной.

Лея подняла карандаш и вернула его Мире.

— Ты сдвинула его взглядом.

— Я сдвинула его намерением, — поправила Мира. — Это и есть магия нашего мира, Лея. Стражи используют технологии, чтобы забрать нашу волю. А мы… Мира открыла тетрадь. Она была расчерчена на две колонки.

Слева было написано:«Официальная версия». Справа: «Реальность».

— Лайфхак, — сказала Мира, записывая уравнение. — Веди двойную бухгалтерию. В одной тетради пиши то, что хочет слышать учитель: «Спасибо Стражам за наше счастливое детство». А в другой — пиши правду. И никогда их не путай. Иначе исчезнешь.

Лея посмотрела на свою пустую парту.

Она всегда думала, что её «дефект» — это проклятие. Что её жар, её видения — это болезнь.

Но Мира только что объяснила ей это языком цифр. Она не больна. Она простовысоковольтная.

— А ты? — спросила Лея. — Почему ты здесь? Ты же умная. Ты могла бы быть в Топ-100.

Мира грустно усмехнулась.

— Я слишком умная, — сказала она. — Я задала вопрос на уроке истории. Нам рассказывали, что 12 Стражей правят нами уже 187 лет, потому что они достигли совершенства и бессмертия.

Она поправила очки, и свет лампы блеснул в линзах.

— И я спросила: «Если они бессмертны и совершенны, зачем 50 лет назад был объявлен Дополнительный Набор?».

Лея нахмурилась.

— Разве был набор?

— Был, — кивнула Мира. — В архивах есть упоминание. «Расширение Совета для оптимизации». Но зачем расширять то, что и так идеально? Зачем им понадобилисьновые Стражи, если старые не умирают и не устают?

Она понизила голос до шепота.

— Моя гипотеза: они не расширялись. Онилатали дыры. Кто-то из «бессмертных» исчез или сломался. И им срочно понадобилась замена. А если бессмертные ломаются... значит, система не вечна.

Лея округлила глаза. Это была мысль, за которую могли стереть на месте.

— И что тебе ответили?

— Ничего, — Мира пожала плечами. — Меня отправили сюда. «За склонность к конспирологии и дестабилизирующие вопросы».

Мира подвинула к Лее чистый лист бумаги и карандаш.

— Пиши, — сказала она. — Не сиди просто так. Скука — это смерть мозга. Если они заперли нас в темноте, давай использовать это время, чтобы заточить ножи.

Лея взяла карандаш.

— Что писать?

— То, что ты видишь, — сказала Мира. — Ты — Глаза. Я — Мозг. А Далия... — она кивнула на потолок, где в кабинетах наверху сидели Блестящие. — Далия — это Громкоговоритель. Если мы соединимся, мы сможем перекричать даже сирены.

Лея прижала грифель к бумаге.

Впервые за двенадцать лет она писала не диктант. Она писала протокол реальности.

«1. Камень пьет боль. 2. Пожиратель — это не миф. 3. Стражи врут о бессмертии. 4. Мы не слабые. Мы — заряд».

Урок Молчания продолжался. Но в этом подвале было громче, чем на любой дискотеке «V-Life». Потому что здесь рождались мысли.

ЕВГЕНИЙ, КОТОРЫЙ СЛИШКОМ СТАР

Мира вернулась к своим расчетам, а Лея достала из рюкзака книгу.

Это была не школьная программа. Это был «Граф Монте-Кристо», том первый. Книга была старой, с желтыми страницами, пахнущими ванилью и временем. Мама принесла её из списанного фонда школьной библиотеки.

Лея открыла закладку.

Она не просто читала. Онажила там.

В её голове не было места для реальных мальчиков. Реальные мальчики были скучными. Они дергали за косички, пахли чипсами и боялись учителей.

Её героем был Эдмон Дантес. Узник замка Иф. Он был мрачным, таинственным и богатым. Он умел ждать. Лея представляла, что однажды он (или кто-то похожий, может быть, Зорро в черной маске) придет в их коммуналку, взмахнет плащом и скажет:«Лея, я ждал тебя 14 лет. Пойдем мстить этому миру».

— Пс-с!

Звук разрушил замок Иф.

Лея подняла глаза.

С соседнего ряда на неё смотрел мальчик. Саша.

Он был из тех, кого учителя называют «гиперактивным». У него на голове был рыжий вихор, который не брала никакая расческа, а руки постоянно что-то крутили. Сейчас он разбирал и собирал шариковую ручку на скорость.Щелк-щелк-щелк.

Саша попал в Спецпоток, потому что не мог сидеть смирно дольше трех минут. Его эмоцией была Суета — маленькая, юркая обезьянка, которая прыгала по партам.

Саша подмигнул Лее. Оба глаза сразу. Выглядело так, будто у него нервный тик.

— Эй, — прошептал он громко, на весь класс. — Новенькая. Ты ниче такая. Бледная, как вампир. Мне нравятся вампиры.

Мира, не поднимая головы от тетради, тихо фыркнула.

Саша не унимался. Он подвинул к Лее по полу странную конструкцию, скрученную из проволоки и скрепок. Это было похоже на кривое сердце или на раздавленного паука.

— Это тебе, — гордо заявил Саша. — Я сам скрутил. Хочешь, я тебе портфель донесу? Или... ну... давай дружить организмами?

Лея вжалась в стул.

Ей было двенадцать лет. Она читала Дюма и Пушкина. Она знала, что любовь — это трагедия, дуэли и письма, написанные кровью при свечах. А не проволочный паук от мальчика, который ковыряет в носу.

Саша ждал ответа. Он уже приподнялся со стула, готовый к действию.

Лея запаниковала. Что сказать? «Отстань»? Грубо. Мама учила быть вежливой. «Нет»? Он не поймет.

В голове всплыли строки, которые она учила вчера вечером. Самые красивые. Самые трагичные. Идеальный отказ.

Лея выпрямила спину. Её лицо стало серьезным и печальным, как у Татьяны Лариной.

— Прости, — сказала она торжественно. — Но я другому отдана; я буду век ему верна.

Повисла тишина. Даже мистер Штольц за шторкой из газеты перестал шуршать.

Саша моргнул. Его рот приоткрылся. Обезьянка Суеты за его спиной замерла с бананом в лапе.

— Чего? — спросил Саша. — Кому отдана? В смысле... тебя что, родители продали?

Он оглянулся по сторонам, ища этого таинственного «другого».

— Это кто? — не унимался Саша. — Тот верзила из седьмого «Б»? Или это... — он понизил голос, — кто-то изэтих? Из Стражей?

Лея покраснела. Пафос момента рассыпался о бетонную стену Сашиного непонимания.

— Нет, — прошептала она. — Это... из книги.

— А-а-а, — протянул Саша, явно разочарованный. — Так он выдуманный. Фух. Я уж думал, у тебя жених есть. Ну так что насчет портфеля?

И тут Мира не выдержала.

Она закрыла лицо ладонью, и её плечи затряслись. Она смеялась. Беззвучно, но так, что очки сползли на самый кончик носа.

— Он не выдуманный, Саша, — сказала Мира, давясь смехом. Она повернулась к мальчику. Её серые глаза блестели от веселья. — Его зовут Евгений. Он очень старый, носит цилиндр и стреляется на дуэлях. Тебе с ним не тягаться. У него рейтинг крутости — классика.

Саша нахмурился, переваривая информацию.

— Евгений... — пробормотал он. — Странное имя. Как у деда. Ну ладно. Если он старый, он скоро откинется. Я подожду.

Он забрал своего проволочного паука и отвернулся, насвистывая.

Лея и Мира переглянулись.

В глазах Миры плясали смешинки.

— «Я буду век ему верна», — шепнула Мира. — Серьезно? Пушкин в подвале?