Будь моей

Он был непробиваем. Как скала. И в этом была своя правда – в его уверенности не было паники виновного. Была лишь высокомерная уверенность небожителя, которого беспокоят надоедливые мушки. Эмерсон медленно выдохнул, и этот звук был полон такого ледяного презрения, что по коже побежали мурашки. Он был прав. У нас не было ничего, кроме подозрений и странных совпадений. Давившее ощущение «пустоты» и холодного расчёта было, но это не улика.

Внезапно в дверь постучали. Вошла молодая, нервная медсестра, бросившая на нас испуганный взгляд.

— Доктор Эмерсон, всё готово. Пациента вводят — она замолкла, увидев наши лица.

— Спасибо, — отрезал Эмерсон, не сводя с нас ледяного взгляда. — Детективы как раз уходят. Не правда ли?

Мы стояли, проиграв этот раунд. Его броня была безупречной. Но что-то всё равно не сходилось. Его холодность была слишком клинической. Слишком чистой для хаоса, который оставил после себя убийца. Или недостаточно глубокой для той бездны, что мы искали.

— Мы ещё вернёмся, доктор, — тихо сказала я, встречая его взгляд. — С другими вопросами.

— Не сомневаюсь, — ответил он, уже поворачиваясь к раковине, чтобы снова вымыть руки, будто стряхнув с себя наше присутствие как пыль. — Запишитесь через регистратуру. Но проверьте расписание. Моё время стоит дорого, вряд ли ваши издержки на расследование покроют это.

Мы вышли в коридор, и дверь закрылась за нами с мягким щелчком. Тишина операционного блока вдруг оглушила.

— Чёрт, мы так мало успели спросить у него, — выдохнул Джеймс, проводя рукой по лицу.

— Не знаю, что бы мы спросили еще, на данном этапе расследования, — пробормотала я, глядя на закрытую дверь. — Но он что-то скрывает. Что-то своё. Его холодность она не от пустоты. Она от расчёта. Иного рода.

И тогда я вспомнила о мидазоламе. О доступе. О его безупречной, дорогостоящей репутации, которая могла бы быть идеальным прикрытием. Не для художественных убийств. А для чего-то более приземлённого и столь же прибыльного. Для бизнеса.

— Джеймс, — сказала я, уже отходя от двери. — Нам нужно проверить его счета, его расходы, его связи. Кто платит за его «дорогое время»? И что он продаёт в обмен?

Возможно, мы искали дьявола, а нашли всего лишь очень расчётливого, холодного торговца. Но в этом городе, как я уже начинала понимать, одно часто пряталось за другим. И настоящее зло любило, когда все смотрят не туда.

Глава 4

***

Какой же ты рассерженной вышла из больницы, Энди! Я думал, ты будешь рада получить преступника в свои руки, так где же улыбка? Ах да, ты же нашла не того. Ты пришла к нему – к безупречному, холодному, неприступному доктору Эмерсону – и ушла ни с чем. Только с его ледяным взглядом в спине и горьким вкусом неудачи на языке.

Я наблюдал. Разумеется, наблюдал. Камеры в коридорах «Мемориала» – такой удобный, такой открытый мир. Твоё лицо, когда ты вышла из предоперационной, было шедевром. Не гнев. Нет. Разочарование. И догадка? Да, где-то в глубине глаз мелькнула искра понимания. Ты почуяла, что это не конец, а только начало лабиринта. Но куда пойдёшь теперь, детектив?

Ты стояла с Такером у лифта, и твои пальцы непроизвольно сжимались в кулаки. Джеймс что-то говорил тебе, пытался вернуть тебя в реальность, в план. Но ты уже ушла внутрь себя, в ту темную кладовую, где хранишь все старые дела, все лица, все боли. Ищешь там моё лицо.

Напрасно. Там меня нет.

Я позволил тебе найти его. Позволил этой болтливой старой медсестре вспомнить про мидазолам и синие картины. Это был мой подарок тебе. Первая настоящая зацепка. И ты, конечно, набросилась на неё. Предсказуемо. Человечно. Это все твоя неопытность, Энди.

Но теперь ты в тупике. Потому что он не я, и ты это чувствуешь. Его хладнокровие от гордыни, от превосходства, от жизни в мире, где всё можно купить или прооперировать. Мое хладнокровие моя пустота. Она из другого места. Из такого глубокого нигде, что никакие счета его не заполнят.

Ты едешь сейчас в участок, да? Собираешься копать в финансовых отчётах Эмерсона, наводить справки, выискивать теневое. Это займёт у тебя день. Может, неделя. Хорошо, я дам тебе время

У тебя неделя, Энди. А после я снова вступаю в игру.

***

— Вы – сборище идиотов! — рёв Крегга сотрясал стёкла в дверях кабинета. — Я дал вам простейшую задачу – опросить людей в больнице, а не устроить там цирк с конями! А мне сейчас звонят из управления больницы и спрашивают, правда ли мои детективы пытались арестовать Логана Эмерсона прямо перед операцией на открытом сердце? Хотите объяснить, как вы умудрились за полчаса устроить национальный скандал?!

Я знала эту игру. Креггу нужно было выпустить пар, и лучше всего было дать ему это сделать, не перебивая. Джеймс, стоявший чуть сзади, осторожно кашлянул.

— Сэр, если позволите...

— Не позволю! — рявкнул Крегг, тяжело опускаясь в кресло. Его лицо было багровым, жила на виске отчаянно пульсировала. — Вы знаете, кто такой Эмерсон? Это не просто хирург. Это – ходячая реклама «Мемориала», да чего уж мелочиться, это ходячая реклама всего штата! Его руки застрахованы на сумму с шестью нулями. Его фото висит в приёмной мэра! И вы... вы вломились к нему, словно к какому-то уличному дилеру!

— Мы не вломились, сэр, — тихо, но чётко сказала я — Мы вошли в предоперационную с разрешения доктора Рид. Операция не была прервана. Мы задали несколько вопросов и вышли. Ничего, что не входит в наши обязанности

— Вопросов! — Крегг истерически фыркнул, шаря в ящике стола за сигарой. — Про картины! Про краски! Вы что, художественный кружок тут устроили?!

— Под ногтями жертвы нашли ультрамарин, — продолжила я, не меняя тона. — Дорогая художественная краска. Эмерсон – известный любитель живописи, пишет в синих тонах, об этом нам сказали его коллеги. В ночь убийства он интересовался в больнице мидазоламом – тем самым седативным препаратом, который нашли в крови Кейти. И у него есть доступ к системам больницы, включая учётную запись «Сервис-Мед», с которой кто-то смотрел график матери Риверс за несколько минут до её ухода.

Я сделала паузу, давая словам осесть.

— Мы пришли не арестовывать, сэр. Мы пришли проверить совпадение. И мы его проверили.

Крегг наконец зажёг сигару, затянулся, выпустил густое облако дыма. Его взгляд из бешеного стал пристальным, оценивающим.

— И? Он ваш маньяк?

Джеймс обменялся со мной быстрым взглядом.

— Не уверены, — сказал он. — Слишком... гладко. Он не испугался. Не возмутился. Он был... презрителен. Как будто наше присутствие было досадной помехой, а не угрозой.

— А вы что ожидали? Истерики и признаний? — проворчал Крегг, но ярость в его голосе уже сменилась усталым раздражением.

— Я ожидала хоть какой-то реакции, — сказала я. — Страха, гнева, недоумения. А получила... ледяную вежливость. Как будто он играет роль, и роль эту отрепетировал до мелочей. Или... как будто ему действительно нечего бояться в связи с убийством Кейти.

— То есть вы склоняетесь к тому, что он непричастен? — спросил Крегг, и его пальцы нервно обстучали край папки.

— Не думаю. Но возможно, мы смотрим не в ту сторону. Он что-то скрывает. Что-то большое. Но не обязательно это. Кто именно вам позвонил? Кто сообщил о рейде в его операционную?

Крегг задумчиво постучал пеплом о край стеклянной пепельницы. Серый столбик рассыпался, оставив на прозрачном бортике грязный след.

— Звонок прошёл из управления. Позвонил сам мэр города. Но время — он поджал губы, и морщины вокруг рта обозначились резче, — слишком быстрая реакция, Энди. Как будто там сидели и ждали, когда мы сунем нос в эту операционную и заподозрим Эмерсона. Подозрительно оперативно, даже для наших бюрократов.

— Думается мне, — продолжил он наконец, медленно, с той осторожной интонацией, с какой распутывают клубок, зная, что внутри вполне может оказаться удавка, — что всё это делалось по прямому указу Эрика Дженкинса. Бывшего мэра, чтоб его. Человека, который до сих пор держит половину городского совета за горло, хотя формально уже давно не при должности.

Он выдержал паузу, давая нам переварить фамилию, которая в этом городе открывала двери, закрытые для простых смертных, и закрывала рты тем, кто знал лишнее.

— Эмерсон, — Крегг произнёс это имя с особой, почти брезгливой аккуратностью, — его хороший друг. Не просто знакомый по благотворительным ужинам, а именно друг. Тесный круг. И, что куда важнее, он был лечащим врачом жены Дженкинса. Причём не просто врачом, которого наняли по рекомендации. Он вёл её последние семь лет – с того самого дня, как ей поставили диагноз...

Крегг подался вперёд, уперев локти в колени, и его голос упал до конспиративного полутона, хотя в кабинете, кроме нас троих, никого не было.

— А три недели назад она всё же скончалась. Официальная причина – остановка сердца. Остановка, заметьте, которую засвидетельствовал лично Эмерсон. Вскрытие не проводилось. По настоянию супруга. Дженкинс настоял, чтобы тело не трогали, и с этим напором даже коронер спорить не стал – связи бывшего мэра, будь они неладны.

Он замолчал, переваривая собственную информацию, а потом добавил с той особой горечью, какая бывает у старых служак, слишком много раз наблюдавших, как власть имущие заметают следы:

— Я помню, как всё это начиналось. Дженкинс самолично привёл Эмерсона в «Мемориал» семь лет назад. Не просто порекомендовал – он буквально за руку ввёл его в совет попечителей и продавил назначение ведущим кардиохирургом. Без конкурса, без формальностей. Просто пришёл и сказал: «Этот человек будет оперировать мою жену, и точка». И никто не пикнул. Даже главврач, у которого, замечу, своих талантливых кандидатов хватало.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок – тот самый, что всегда сопровождает момент, когда разрозненные факты вдруг начинают складываться в картину, пугающую своей завершённостью. Джеймс рядом со мной замер, и я знала, что он сейчас просчитывает те же цепочки: семь лет доступа, смерть без вскрытия, звонок из управления, случившийся слишком вовремя, и бывший мэр, который до сих пор тянет за ниточки из своего теневого кабинета.

— И теперь, когда жена мертва, а мы копаем под Эмерсона, Дженкинс включает свои старые связи. Звонок из управления, остановивший рейд, — это его почерк. Мягкая сила. Предупреждение без угроз. Пока что.

— Пока что, — эхом отозвался Джеймс, и в его голосе прозвучала та самая мрачная решимость, которая обычно предшествовала нашим самым безрассудным шагам. — Но если мы продолжим давить на Эмерсона, предупреждения перерастут во что-то более конкретное.

Крегг посмотрел на нас долгим, тяжёлым взглядом – тем самым, какой бывает у человека, прошедшего огонь, воду и медные трубы департаментской бюрократии, но так и не разучившегося переживать за тех, кто идёт по его следам. В этом взгляде смешалось что-то среднее между отцовской тревогой – той, что не высказывают вслух, но носят под рёбрами, – и профессиональным уважением к упрямцам, которые, чёрт возьми, всё равно полезут на рожон, сколько бы раз им ни объясняли про технику безопасности.

— Вот именно, — произнёс он наконец, и в его голосе прорезалась та особая хрипотца, какая появляется только после десятка выкуренных за ночь сигарет и такого же количества нераскрытых дел. — Поэтому – будьте аккуратны. Дженкинс уже не мэр, но его тени хватит, чтобы накрыть двух детективов с головой, если вы сунетесь без прикрытия. Он из той породы людей, что уходят с поста, но не уходят из игры. Его звонков всё ещё боятся, его рекомендаций всё ещё слушаются, а его обиды всё ещё имеют свойство оборачиваться внезапными увольнениями, переводами в архивный подвал или, не дай бог, чем похуже.

Он сделал паузу, и пепел с его сигареты упал в пепельницу сам, без стряхивания, – белый столбик, рассыпавшийся серым крошевом, словно чья-то репутация под давлением фактов.

— А Эмерсон — Крегг покачал головой, и в этом жесте читалась брезгливость человека, повидавшего слишком много скользких типов в белых халатах. — Этот всегда умел оставаться чистым. Даже когда вокруг него всё горело синим пламенем. Семь лет водил жену бывшего мэра по краю, и ни одного пятнышка на репутации. Ни одной жалобы. Ни одной врачебной ошибки, зафиксированной в протоколах. Хотя я более чем уверен – копни мы глубже, и всплывут такие «особые методы лечения», от которых у комиссии по этике волосы дыбом встанут.

— Нам нужен доступ к его финансовым делам, — произнёс Джеймс, нарушая затянувшуюся паузу. Его голос звучал ровно, но я знала эту ровность – она маскировала тот самый азарт, который появлялся у него, когда след начинал пахнуть крупной дичью. — Все счета, все переводы, все офшорные хвосты, если таковые имеются. А они имеются – я чую. И его связи за пределами больничных стен. Кто ему платит помимо официальной зарплаты? Кому платит он? Через какие руки проходят препараты, к которым у него неограниченный доступ? Если мы сможем найти такие лазейки, то сможем передать дела федералам. Над ними уже и Дженкинс не будет подвластен.

— Ладно, — произнёс он наконец. — Я понял вектор. Будем копать финансы и связи. Но вы должны понимать: если Дженкинс действительно прикрывает Эмерсона, то наши запросы могут всплыть на его столе раньше, чем мы получим ответы. Придётся работать через старые каналы, которые ещё помнят, что такое офицерская честь, а не только выслуга лет и пенсионные отчисления.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я прочитала немой вопрос: готова ли я идти до конца, даже если этот конец окажется политическим скандалом с бывшим мэром в главной роли?

— Мы готовы, — сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я сама ожидала. — Однако, я считаю, что нам нужно не только отвлекаться на Дженкинса, но и сделать упор на самого убийцу. Убийца следит за мной. Он общается. Значит, у него есть потребность в диалоге. В признании. Мы дадим ему это признание – но на наших условиях. Пресс-конференция о мемориале Кейти. Акцент на жизни, а не на смерти. На любви, а не на жестокости. Выбьем у него почву из-под ног, лишим его нарратива.

Крегг смерил меня долгим взглядом.

— Рискованно. Разозлишь его – он ускорится.

— Он и так ускорится, сэр. Я уверена, он уже выбрал следующую жертву или уже убил ее. Мы должны заставить его ошибиться. Сделать что-то эмоциональное, не по плану.

В кабинете повисла тяжёлая, разряженная тишина. Казалось, даже сизый дым от его сигары застыл в воздухе, ожидая вердикта. Крегг откинулся в кресле, и оно жалобно заскрипело. Его взгляд скользнул с моего лица на лицо Джеймса и обратно, будто взвешивая не столько наши доводы, сколько потенциальный ущерб.

— Нет. — Он произнёс это тихо, но так, словно вбивал гвоздь в крышку гроба нашей инициативы. — Вы двое наведёте такого шума, что меня сразу попрут с этой должности, и я заберу вас с собой. Вы не умеете делать ничего тихо. С самого первого дня.

Он приподнялся, опершись локтями о стол. Его лицо приблизилось, и я увидела в его глазах не злость, а что-то худшее – холодный, прагматичный расчёт.

— Этим займусь я сам. Через свои каналы. Без фанфар, без пресс-релизов. А вы — он ткнул пальцем сначала в меня, потом в Джеймса, — вы занимаетесь тем, что умеете. Уликами. Фактами. — он откинулся назад, и его голос снова стал грубым, привычным, — жду от вас к вечеру отчёт по криминалистике. По всем пунктам. И без творческих интерпретаций. Только то, что можно пощупать и предъявить в суде. Всё ясно?

«Всё ясно» означало, что наш план летит в тартарары. Что инициатива снова ускользнула. Что мы снова на поводке, пусть и длинном. Горький привкус разочарования подкатил к горлу. Но вместе с ним пришло и другое чувство – почти облегчение. Он брал на себя самую опасную, политическую часть. Оставлял нам сырую, тяжёлую работу. Ту, в которой мы и правда разбирались.

— Есть, сэр, — хором ответили мы с Джеймсом.

Выйдя в коридор, я не сразу заговорила. Джеймс шёл рядом, его плечо почти касалось моего. Мы прошли мимо автоматов, мимо пустых скамеек, мимо доски объявлений с пожелтевшими листовками.

— Он прав, — наконец сказал Джеймс, не глядя на меня. — Мы бы наломали дров. Крегг знает, как давить, не оставляя следов. Мы же мы оставляем вмятины на всём, к чему прикасаемся.

— Значит, идём по плану Б, — выдохнула я, уже чувствуя, как в голове складывается новый план, менее блестящий, но более основательный. — Отчёт Уэма. Частицы пыли, грунтовки, нить. И список из «Мемориала». Нужно узнать, кто имеет доступ к системе.

— Тихая охота, — кивнул Джеймс, и в углу его рта дрогнуло подобие улыбки. — Наша любимая.

Через час мы уже сидели в лаборатории Уэма, заваленные распечатками и фотографиями. Воздух пахнет озоном, химикатами и кофе, который Энтони варил в старой стеклянной колбе – вопреки всем правилам и техникам безопасности.

— Итак, грунтовка, — Уэм поставил перед нами спектрограмму. Его лицо, обычно бледное, сейчас оживлено азартом охотника за частицами. — Состав специфический. Используется для подготовки деревянных поверхностей под дорогую отделку. Не строительный ширпотреб. Скорее реставрационный или мебельный класс.

— Мебельщик? Реставратор? — уточнил Джеймс, записывая.

— Или просто перфекционист с деньгами. С очень большими деньгами, — пожал плечами Уэм. — Но это ещё не всё. Вместе с грунтовкой — микрочастицы пигмента. Тот же ультрамарин. Но не масляный, как под ногтями. Акриловый. Следы есть в складках одежды Кейти, в малозаметных местах. Как будто он работал в помещении, где красят, и частицы осели на нём. Или на ней, когда он убивал девушку. Но жилье точно нежилое, в пыли нет частиц ороговевшей кожи.

В моей голове щёлкнуло. Помещение. Не квартира. Другое место. Где он готовился. Где творил.

— Нить, — напомнила я. — Мононить. Что по ней?

Уэм поправил очки и переключил изображение на экране компьютера. Увеличенная в тысячи раз структура волокна напоминала гладкую, безжизненную змею.

— Высокомолекулярный полиэтилен. Марка, которую используют не только в хирургии. Её применяют в изготовлении высокопрочных тросов, бронежилетов, парусов для яхт. И — он сделал паузу для драматизма, которым, казалось, даже сам наслаждался, — в таксидермии. Для невидимого крепления.

Таксидермия. Изготовление чучел. Сохранение позы. Идеальная неподвижность. Тишина в лаборатории стала звонкой. Джеймс медленно опустил блокнот.

— Таксидермист. Художник. Хирург. Перфекционист, — перечислил он, и каждое слово падало, как камень. — Как много регалий для одного человека. Что же будет дальше?

И тогда ко мне вернулось ощущение, которое я испытала в квартире Кейти. Это была не просто сцена. Это была витрина. Он не просто оставил её сидеть. Он выставил её. Как в музее. Как в своей личной, извращённой коллекции. Мой взгляд упал на списки персонала из «Мемориала», лежащие на краю стола. Среди санитаров, уборщиков, техников мог ли там быть человек с такой специализацией? Таксидермист, работающий в больнице? Маловероятно. Но Работник морга? Лаборант гистологического отделения? Все не то и все не те. Мы явно ищем не там.

— Энтони, — сказала я, чувствуя, как адреналин снова начинает жечь в жилах. — Нам нужно сузить круг. Человек с доступом в больницу, со знаниями в анатомии, с художественными навыками и с местом, где можно работать. Мастерской. Гаражом. Кладовой. Где пахнет грунтовкой, краской и смертью.

Уэм кивнул, и в его глазах вспыхнуло понимание.

— Проверю базы по химпродажам специфических материалов. Может, он закупался легально. Или не очень, у меня есть разные каналы и связи.

Мы вышли из лаборатории, оставив его копаться в цифровых джунглях. В коридоре было пусто и тихо. Джеймс посмотрел на меня.

— Куда теперь?

Я остановилась, и это внезапное отсутствие движения, кажется, удивило его больше, чем если бы я рванула бегом. По спине разлилась тяжесть — не физическая, а та, что копится за недели бессонных ночей и дней, прожитых на чистом адреналине.

— В офис, — сказала я, и мой голос прозвучал непривычно плоско. — Напишем отчёт для Крегга. Проверим, не пришли ли данные по доступу к «Сервис-Мед» от IT-отдела больницы. Если нет — я вздохнула, глядя в бесконечность гулкого коридора, — то по домам. Выспаться. Хотя бы на пару часов.

Джеймс замер, изучая моё лицо.

— Серьёзно? Спать? Пока он — он не договорил, но мы оба знали, о ком речь.

— Пока он готовится к следующему шедевру? Да. — Я тёрла виски, пытаясь разогнать начинающуюся головную боль. — Крегг отстранил нас от публичной части. Уэм копает улики. Больница проверяет свои системы. Мы — я показала на него и на себя пустым жестом, — мы сидим и ждём, когда на стол упадёт очередная папка с фактами. Как обычные полицейские. Не гении сыска, не охотники на маньяков. Бюрократы.

В этом была горькая ирония. Мы, всегда рвавшие вперёд, ломавшие правила, чтобы докопаться до истины, теперь были вынуждены ждать. Как новички. Как будто кто-то намеренно поставил нас на паузу. Джеймс ничего не сказал. Просто кивнул и пошёл рядом со мной к нашему общему кабинету –тесной комнатке, заваленной папками и пустыми стаканчиками от кофе.

Три часа. Три часа мы сидели и делали то, что ненавидели больше всего: систематизировали, сводили в таблицы, писали сухой, безличный отчёт. Свет за окном медленно угасал, сменяясь синими сумерками. Я проверяла почту каждые пятнадцать минут. Ничего от IT «Мемориала». Ничего от Крегга. Тишина.

— Энди, вам просили передать доставку, — сказал проходящий мимо полицейский и поставил коробку на стол.

Коробка была небольшой, картонной, ничем не примечательной, если не считать аккуратной упаковки в коричневую бумагу. Полицейский, что принёс её, уже скрылся за дверью, его шаги затихли в коридорном гуле.

— Ты что-то заказала? — поинтересовался Джеймс.

Голос прозвучал глухо, будто из-под воды. Я качнула головой, отрицая. Нет. Ничего. Никогда.

Серый скотч с неприятным шелестом поддался под лезвием моего рабочего ножа. Картонная створка приподнялась. И сначала был только запах. Резкий, химически-сладковатый, перебивающий запах формалина, которым пахло от контейнера внутри.

И тогда я увидела.

Оно лежало на стерильной абсорбирующей подложке, в прозрачном пластиковом контейнере. Мышца. Орган. Человеческое сердце. Бледно-серое, с аккуратными, уже затянувшимися хирургическими разрезами в местах отсечения сосудов. Безупречно извлечённое. Безупречно сохранённое.

Воздух вырвался из моих лёгких тихим свистом. Я отшатнулась от стола, стул с грохотом упал на пол. По участку прокатилась волна внезапной тишины, обрывающая разговоры, стук клавиш.

— Господи, — прошептал Джеймс. Не как ругательство. Как молитву. Он уже был рядом, его тело щитом встало между мной и коробкой, его рука легла на мою, сжимающую край стола так, что костяшки побелели. — Не трогай. Ничего не трогай.

Но я уже не могла оторвать взгляда. Это было сердце Кейти. Должно было быть ее сердцем. И записка:

«Маленькая валентинка для моего любимого детектива»

В горле встал ком, горячий и колючий. Маленькая валентинка. Эти слова, написанные тем же чётким, бездушным почерком, что и первое письмо, ударили сильнее, чем вид органа. Это была не просто насмешка. Это было фамильярно. Лично. Как будто между нами существовала какая-то извращённая связь.

— Это её, — прошептала я, и это был не вопрос. Сердце Кейти. Его первый трофей. Он не просто сохранил его. Он преподнёс его мне, как подарок. Как доказательство своей власти –над ней, над её телом, над расследованием. Надо мной.

Джеймс не спорил. Его лицо было пепельным. Он всё ещё прикрывал меня от взглядов сбежавшихся коллег, но его глаза были прикованы к записке.

— Уэма и Саммерс! Сюда, сейчас же! — его крик сорвался на октаву выше. По коридору застучали быстрые шаги. — И вызовите Крегга! И перекройте все выходы! Никто не уходит!

Глава 5

***

Энди, тебя обрадовала новая улика? Не люблю, когда мой детектив грустит. Ты получила мою валентинку – трогательный знак внимания, не правда ли? Но я вижу, ты всё ещё не поняла правила. Это не улика. Это приглашение.

Ты ищешь хирурга. Ищешь художника. Ищешь таксидермиста. А я ведь всё проще. Я – тот, кто берёт хрупкое, живое, трепещущее – и делает его вечным. Безупречным. Как картина, которая не выцветет. Как сердце, которое не перестанет биться в памяти.