Будь моей

Тишина, которая воцарилась после егоприхода, была другого качества — не пугающая пустота, а напряжённое, но общеемолчание. Мы не бросились к папке, не стали лихорадочно строить теории. Мыпросто сидели. Я — с банкой холодного, горьковатого эля, он — с огромнойкружкой чёрного кофе, который я сварила раньше. Включили телевизор. Какой-тостарый, бессмысленный ситком с закадровым смехом. Цветные картинки мелькали наэкране, слова пролетали мимо ушей, не задерживаясь. Это был не просмотр. Этобыл белый шум. Щит от собственных мыслей, который так отчаянно был нужен моемуперегретому мозгу.

Я чувствовала, как алкоголь — всего однабанка — начинает мягко и неумолимо растекаться теплом по уставшим мышцам,притупляя остроту страха, смазывая жёсткие углы паники. Веки стали тяжёлыми.Сидеть прямо требовало усилий. Я позволила себе облокотиться на спинку дивана,уставившись в мерцающий экран, где люди беззаботно решали несуществующиепроблемы. Изредка я ловила на себе взгляд Джеймса. Он не смотрел телевизор. Онпил кофе и смотрел на меня. Не как на объект охраны. Как на друга, которыйдошёл до предела. И в его взгляде не было жалости — было понимание, и та тихая,невысказанная ярость, которая копилась и у него. Борьба со сном сталапроигрышной. Картинки с экрана поплыли, смешались с обрывками мыслей о нотах насердце, о пыли, о холодных глазах доктора Эмерсона. Голоса актёров превратилисьв далёкий, неразборчивый гул. Моя голова медленно склонилась набок, к подушкедивана.

Прямо перед тем, как сознание окончательноотключилось, я уловила лёгкое движение. Джеймс, не проронив ни звука, накрылменя пледом, что всегда валялся в углу. Затем щёлкнул выключателем, погасивтелевизор и оставив только тусклый свет ночника в прихожей. Он не ложился. Яслышала, как он тихо передвинул стул, заняв позицию у окна, спиной к стене, свидом на дверь. И продолжил пить свой холоднеющий кофе, карауля мои сон итишину нашей хрупкой, временной крепости.

В ту ночь никто не стучал в стену. Незвонил телефон. Но в моём тревожном, поверхностном сне снова звучал диссонанс,и я понимала, что это затишье перед бурей.

Глава 6

***

Энди, ты что, думаешь, я нападу на Молли?Ты меня расстраиваешь! Я не трону твою девочку, пока… пока она остаётся напериферии нашей игры. Она — тень на стене, лёгкое облако на твоём горизонте. Нопреврати её в центр своего внимания, сделай её своим щитом — и она станетмишенью. Не из жестокости. Из логики. Ты же понимаешь мою логику, детектив?

Ты отправила её к нему. К этому… Джеку.Умный ход. Новое место, новые стены, чужой запах. Но разве ты не видишь? Тыпросто переместила фигуру на доске. А я вижу всю доску. Я всегда видел. Скоро,Энди. Скоро ты получишь следующий фрагмент мозаики. И он заставит тебяусомниться во всём, что ты, как тебе кажется, уже поняла.

***

Я проснулась от собственного кошмара. Некрика, а от того ощущения, когда падаешь в пустоту и вздрагиваешь всем телом,ударяясь о дно реальности. Во рту — вкус меди и страха, черт, похоже япрокусила до крови язык. Я лежала на диване, скомканное одеяло сползло на пол.Свет с улицы резал глаза. Я приподнялась на локте. Джеймс спал в кресле удвери, его голова была неестественно запрокинута назад, рот приоткрыт. Однарука лежала на рукояти пистолета на коленях. Он дышал ровно, почти бесшумно.Вид его, спящего и беззащитного, вызвал во мне странный приступ нежности ивины. Он был здесь из-за меня. Я осторожно встала, стараясь не скрипетьполовицами. Подняла одеяло с пола и накинула его на Джеймса. Он не шевельнулся.Я прошла на кухню, включила свет и уставилась на кофемашину, будто этаблестящая машина могла дать ответы на вопросы, вертевшиеся в голове беличьимколесом.

Я взяла телефон. Ничего от Уэма. Ничего отКрегга. Только автоматический ночной отчёт из лаборатории, сухой и бесплодный:«Запросы к поставщикам отправлены. Ожидание 12–18 часов. Мононить — тупик». Замоей спиной мягко скрипнула дверь. Я обернулась. Джеймс стоял в проёме,потягивался, и у него хрустнула спина. Его глаза были красными от недосыпа, новзгляд был уже острым, заряженным. Он так быстро переключался. Всегда.

— Кофе? — его голос был хриплым от сна.

— Да, — кивнула я, поворачиваясь к машине.— Спасибо. За всё.

— Пустое, — он махнул рукой, подойдя кокну и раздвинув шторы. За стеклом висела серая, предрассветная муть. — Слишкомтихо было. Это меня пугает больше, чем если бы кто-то ломился в дверь стопором.

— Он не станет ломиться, — сказала я тихо,засыпая зёрна в мельницу. Резкий, сухой треск наполнил кухню. — Он войдёт,когда его не ждут. Или когда сам захочет, чтобы его впустили.

Джеймс повернулся, облокотившись остолешницу.

— Значит, ты думаешь, он… наблюдает? Прямосейчас?

— Не в бинокль из-за кустов, — я нажалакнопку, и машина зашипела, зажурчала. — Но да. Он видит закономерности. Нашиперемещения. Наши решения. Он предсказывает нас, потому что изучает. Это дуэт,Джеймс. Больной, извращённый, но дуэт. И я не хочу танцевать под его музыку.

В этот момент в тишину кухни врезалсярезкий, сухой трель моего служебного телефона. Я вздрогнула — не от страха, аот резкого переключения. Это был звук реальности, врывающейся в нашипредрассветные умозаключения. На экране горело имя: КРЕГГ. Джеймс встретился сомной взглядом. В его глазах промелькнула та же мысль: Сейчас? В пять утра? Яприняла вызов, включив громкую связь. Голос капитана не был похож на егообычный утробный рёв. Он звучал низко, сдавленно, будто Крегг говорил, прикрывтрубку ладонью и отвернувшись от кого-то.

— Проснулись, звёзды сыска? — прогремелоиз динамика, но в этой фразе не было обычной язвительности. Была усталая,тяжёлая серьёзность. — Или вам двоим ещё не надоело прохлаждаться в философскихбеседах, пока весь участок на ушах стоит? Пока Уэм не спит третьи сутки, аСаммерс ворочает трупы?

Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но онне дал.

— Заткнись и слушай. Пока вы тут «дуэты»обсуждали, я кое-что пробил. — Он сделал паузу, и я услышала, как онзатягивается сигарой. — Ордер. На осмотр жилища доктора Логана Эмерсона.Полноценный, законный, через судью Марлоу. Я ему объяснил, что нам нужно исключить блестящегохирурга из списка подозреваемых, чтобы сосредоточиться на настоящих ублюдках.Он купился.

В трубке послышался стук пепла опепельницу.

— Так что валяйте. Возьмите Уэма. Егопедантичность сейчас пригодится. Осмотрите эту стерильную берлогу. Ищите чтоугодно: краски, нити, инструменты, записи. Но, чёрт вас побери, — его голоспонизился до опасного шёпота, — никаких открытых обвинений, нельзя дать поводприкрыть нашу шайку.

Я перевела взгляд на Джеймса. Он ужестоял, натягивая куртку, его лицо было каменным, профессиональным. В его глазахя прочла то же, что бушевало во мне: внезапный, колючий азарт. Движение.Наконец-то настоящее движение, а не хождение по кругу.

— Поняли, сэр, — сказала я чётко, без тенисомнения. — Мы выезжаем через десять минут. Заберём Уэма.

— Он уже в курсе, — бросил Крегг. — И,Энди… — неожиданная пауза затянулась на секунду дольше, чем нужно. — Не лезьтев душу. Ищите грязь. Она там должна быть. Всякие такие чистюли… они всегдасамое грязное прячут где-то под кроватью. Крегг положил трубку.

Тишина, воцарившаяся после его слов, былаиной. Она больше не была тягучей и беспомощной. Она была заряженной, как воздухперед выстрелом. Я отставила недопитую чашку кофе.

Джеймс кивнул, проверяя обойму.

— Ирония в том, что он прав. Намдействительно нужно исключить Эмерсона. И лучший способ это сделать — заглянутьему в самую душу. В его дом. — Он посмотрел на меня. — Ты готова к этому? В егопространстве… это будет другая игра.

— Я готова играть на его поле, — сказалая, беря ключи и пистолет. — Может, там, среди его безупречных картин истерильных инструментов, мы наконец найдём необходимые улики.

Дорога до квартиры Эмерсона прошла вгнетущем молчании. Мы забрали Уэма у его лаборатории — он вышел на улицу счемоданчиком в руках, его лицо в предрассветных сумерках казалось вырезанным избледного воска. Он молча сел на заднее сиденье, и всё время пути только смотрелв окно, будто уже мысленно проводил предварительный анализ воздуха, которым нампредстояло дышать.

Район был тихим, дорогим. Небоскрёбы изстекла и стали, за которыми ухаживали невидимые руки. Квартира Эмерсонанаходилась на двадцатом этаже. Лифт поднимался бесшумно, и только лёгкоедавление в ушах выдавало движение.

Дверь открыл он сам. Логан Эмерсон. Втёмном домашнем халате поверх пижамы, но выглядел так, будто только чтовернулся с медицинской конференции, а не поднялся с постели. Его лицо былобесстрастным. Он взглянул на ордер в моих руках, прочёл его, медленно кивнул иотступил, жестом приглашая войти.

— Проходите, — сказал он своим бархатным,безэмоциональным голосом. — Предупреждаю, я ценю порядок. Надеюсь, ваши людиего оценят.

Наши люди — это были мы с Уэмом. Джеймсостался у двери, блокируя выход, его поза говорила сама за себя.

С первого же взгляда стало ясно: мыпроиграли ещё до начала. Это была не квартира. Это была галерея, лаборатория имонашеская келья в одном флаконе. Всё — от паркетного пола, сиявшего холоднымблеском, до симметрично разложенных на стеклянном столе журналов — дышалостерильным, нечеловеческим совершенством. Воздух пахло озоном, слабым запахомхорошей краски и чистоты. Ни пылинки. Ни намёка на жизнь.

Уэм, не говоря ни слова, принялся заработу. Он двигался как призрак, открывая свои контейнеры, снимая пробы споверхностей, фотографируя каждый угол. Его лицо было сосредоточенным, но помере того, как минуты складывались в час, на нём проступала… растерянность. Тасамая, что медленно, как яд, заползала и мне в глотку. Картины. Да, они были.Несколько больших полотен в тонких рамах, развешанных по стенам. Абстракции.Холодные спирали, геометрические разломы, бездна синего — ультрамарина,кобальта, индиго, однако, Уэм сказал, что формат красок не подходил под нашиулики, не те подтоны и краски явно маслянистые, а не акриловые, что различаетсяот продавца к продавцу. Я открывала шкафы. Идеально сложенное бельё. Рядыодинаковых рубашек. Медицинская литература в строгом алфавитном и цветовом порядке.Ни одного лишнего предмета. Ни одной фотографии. Ни одного намёка на прошлое,на привязанность, на слабость. В кабинете стоял мощный компьютер.

По моей просьбе Эмерсон молчаразблокировал его. История браузера — медицинские базы данных, исследования,научные статьи. Личная почта — сухие переписки с коллегами, счета, уведомленияиз больницы. Ничего личного. Я почувствовала, как сжимаются челюсти. Он что-тостёр. Что-то предусмотрительно удалил или отредактировал. Не улики к нашемуубийству — для этого у него, вероятно, был отдельный, чистый компьютер,которого мы не найдём. А что-то другое. Финансовые отчёты с нестыковками?Контракты с сомнительными клиниками? Личные записи, компрометирующие егобезупречный имидж?

Я подняла на него взгляд. Он стоял в метреот меня, поправлял манжету халата. Его глаза встретились с моими — спокойные,пустые, как два озера под зимним льдом.

— Доктор Эмерсон, — сказала я нейтрально.— Некоторые документы выглядят… пересмотренными. Не хотите пояснить?

Он едва заметно вздохнул, как взрослый,которому надоел назойливый ребёнок.

— Детектив, я периодически привожу своифинансовые отчёты в порядок. Это называется бухгалтерией. Как и мои медицинскиезаписи, они требуют аккуратности. Если вас интересуют мои налоговые декларации,вам следует обратиться в соответствующую службу. Моя же юрисдикция, — он сделалударение на слове, — заканчивается у операционного стола.

Он был прав. Чёрт возьми, он был абсолютноправ. Мы пришли с ордером на осмотр в связи с убийством. Не с ордером нафинансовую проверку. То, что я нащупала — этот слабый, скользкий запах какой-тодругой, не нашей грязи — было вне поля нашего мандата. Этим должны заниматьсядругие полицейские, из другого отдела, с другими ордерами.

Я отодвинулась от стола. Чувство бессилиябыло горьким и знакомым. Мы нашли не того. Мы искали убийцу-художника, а нашливозможного беловоротничкового мошенника. И даже это мы не могли доказать.

Эмерсон наблюдал за всем этим,прислонившись к косяку двери в гостиную. Он пил воду из кристально чистогобокала, и его взгляд скользил по нам с лёгким, едва уловимым оттенком… скуки.Не страха. Не гнева. Пресыщенного безразличия учёного к надоедливым мухам.

Через два часа Уэм подошёл ко мне. Он снялперчатки. Его обычно бесстрастное лицо было искривлено редкой для него гримасойдосады.

— Энди, — сказал он тихо, чтобы не слышалЭмерсон, хотя тот, казалось, и не пытался слушать. — Ничего. Нет микрочастицгрунтовки. Нет следов синтетической нити. Нет художественных материалов, крометех, что на стенах — и они самые обычные, куплены в обычном магазине дляхудожников или любителей разных хобби. Нет химикатов, нет странныхинструментов. — Он сделал паузу. — Здесь… здесь даже пыли нет в достаточном дляанализа количестве. Он либо гениальный преступник, либо… просто невероятночистоплотный человек с ОКР.

Ирония этих слов жгла, как пощёчина. Мыпришли искать монстра, а нашли эталон порядка. Мы хотели заглянуть в душу, анашли выкрашенную в белый цвет пустоту.

Я подошла к Эмерсону. Он медленно перевёлна меня свой ледяной, серый взгляд.

— Довольны, детектив? — спросил он. В егоголосе не было торжества. Была усталость.

Я не ответила. Я смотрела на него, пытаясьнайти хоть трещину в этом гранитном спокойствии. Дрожание века. Спазм в уголкегуб. Холодный пот на виске. Ничего. Только отражение моей собственной,нарастающей ярости и бессилия в его зрачках.

— Мы закончили, — наконец выдавила я,оборачиваясь к Джеймсу.

Мы собрали оборудование. Молча вышли вкоридор. Эмерсон не проводил нас. Он просто закрыл дверь. Тихо, без щелчка. Какбудто запечатывая вакуумную камеру.

В лифте царила могильная тишина. Уэмсмотрел в пол, его пальцы нервно перебирали ручку чемоданчика. Джеймс стиснулзубы так, что побелели скулы. Это был провал. А это означало,что мы снова в тупике. Что наш художник, наш настоящий противник, наблюдал заэтой комедией от начала до конца. И, наверное, смеялся. Потому что он толькочто заставил нас потратить драгоценные часы, силы и надежды на призрак. Иоставил нас наедине с холодным, горьким осознанием: мы всё ещё не знаем, гдеискать. И за кем. Когда мы вышли на улицу, уже во всю светило солнце, котороесовсем не грело, а лишь приятно щипало щеки. Я взглянула наверх, на рядодинаковых окон двадцатого этажа. В одном из них, мне показалось, на мгновениемелькнула тень. Стоящего у окна человека. Наблюдающего. Или это просто играловоображение, измученное поражением.

— Что дальше? — хрипло спросил Джеймс,заводя машину.

В этот момент раздался звонок. Резкий, каквыстрел. Я вздрогнула — не от страха, а от этого внезапного вторжения в нашемёртвое пространство. На экране горело то же имя: КРЕГГ. Я приняла вызов,нажав на громкую связь. Его голос обрушился в салон, грубый, напитанныйраздражением и чем-то ещё — не паникой, нет. Спешкой. Холодной,профессиональной спешкой.

— Закончили играться с доктором? — рявкнулон, не дожидаясь приветствия. Фоном слышались гул голосов, сирены, хлопаньедверей. Он был не в кабинете. Он был на улице. На месте.

— Да. Собираемся в участок, —автоматически ответила я, сжимая телефон в потной ладони.

— Никакого участка! — его голос взрезалвоздух, и Джеймс резко поднял голову. — У нас убийство. Свежее. Ещё тёплое.Срочно выезжайте, координаты отправлю в сообщении. И будьте готовы, детективы.Здесь… здесь всё по-другому.

Связь прервалась. Через секунду телефонзавибрировал в руке. Координаты. Адрес. Незнакомый район на окраине, недалекоот старой промзоны. Я подняла взгляд на Джеймса. В его глазах уже не былоусталой апатии после провала. Горел тот самый холодный, стальной огонь, которыйзажигался только тогда, когда пахло настоящей кровью. Настоящим злом.

— Он сказал «по-другому», — тихопроговорил он, уже врубая передачу и выруливая со стоянки.

— Да, — ответила я, глядя на мелькающие вокне дома. Солнце било в глаза, но внутри меня всё равно оставался холод. —По-другому. Значит, он не повторился.

Глава 7

***

Я почувствовал это раньше, чем увиделсиние всполохи на горизонте. Тонкую нить, что связывала нас, вдруг повело всторону, натянуло до звона — и отпустило. Её внимание, её острый, как игла, ум,который должен был сейчас впиваться в мои письмена, — всё это грубо,бесцеремонно выдернули из нашего диалога.

Это была не просто помеха. Это былокощунство. Диссонанс в идеально выстроенной симфонии, фальшивая нота, откоторой у меня свело скулы. Я открыл глаза и увидел её. Энди. В одной из этихмашин с мигалками, что разрывают тишину ночи своим вульгарным, мигающим криком.Её лицо — сосредоточенное, острое, прекрасное в своей хищной собранности. Тенипод глазами, которые она ненавидит, а я люблю — потому что это я их рисую.Потому что это я лишаю её сна.

Она должна была сейчас думать обо мне. Омоих подсказках, разбросанных как хлебные крошки. О моём сердце — том, что яоставил ей в коробке, запечатанное, как признание в любви. Она должна быласидеть в своём кабинете, перебирать улицы, касаться пальцами моих следов,ломать свою гордую, прекрасную голову над моими загадками.

А её увезли.

Куда-то, где пахнет чужой смертью. Чужойкровью. Чужим, безвкусным хаосом. Кто-то посмел умереть не по моему сценарию, итеперь она там, среди этого балагана, вынужденная играть в чужой, никчёмнойпьесе.

Раздражение поднялось по пищеводу —горькое, обжигающее. Они думают, что могут диктовать правила? Эти люди в синихмундирах с их маленькими, провинциальными трагедиями? Они думают, что их убогиеразборки могут быть важнее того, что между нами?

Между мной и Энди.

Я смотрел в окно. Город за стёклами дышалтьмой, сыростью, безликостью. Где-то там, на перекрёстке, уже почти не видимые,угасали синие отблески — последний вздох суеты. Энди сейчас в самом эпицентреновой трагедии. Её мысли раздроблены чужим горем, её внимание украдено жалкимилюбителями, которые даже убивать толком не умеют.

Холодная ярость, тихая и острая, каклезвие скальпеля, вошла под рёбра, прорезала внутреннюю тишину. Они непонимают, с кем связались. Они не понимают, что отвлекают художника от егоглавного полотна. Что, пока они тычут пальцами в свои лужи крови, настоящийшедевр остаётся неразгаданным.

Я медленно разжал кулаки. Ладони горели —ногти оставили на коже красные, пульсирующие полумесяцы. Боль привела в порядокмысли, отсекла лишнее, оставила только главное.

Хорошо. Если она так легко отвлекается,значит, мой подарок был недостаточно ярким. Значит, в следующий раз я долженговорить громче. Так, чтобы никакая сирена в этом городе не могла заглушить мойголос. Поиграйся с этими никчемными убийцами. Да, именно убийцами, ведь это несмог сделать один ничтожный человечишка и ему понадобилась помощь.

История — дама разборчивая. Она не каждомуоткрывает объятия. Я смотрю на их работу и вижу только хаос. Бессмысленный,крикливый, безвкусный. Ни ритма, ни почерка, ни мысли. Они не создают — ониуничтожают. А уничтожать может любой дегенерат с ножом. Творят единицы.

Но ты, Энди, всё равно поехала к ним.Променяла мою симфонию на их уличный шум. Я вижу, как ты мечешься между двумяделами. Как разрываешься между мной и этим... недоразумением. А ведь могла быпросто спросить. Просто поднять глаза от бумаг и подумать: а почему,собственно, в тихом городе вдруг два убийства за одну ночь?

Совпадение? Как ты думаешь, Энди, почему язнаю, кто убил вашу девушку? Тыже детектив, Энди. Ты должна чувствовать фальшь.

***

Крегг стоял, опершись о капот своейневзрачной машины, и его фигура в расстегнутом пальто казалась глыбой,высеченной из ночного холода. Сигара в его руке дымилась короткими, яростнымирывками, будто в такт его дыханию. Когда мы с Джеймсом вышли из автомобиля, ондаже не повернул голову. Просто выждал, пока мы подойдём достаточно близко,чтобы почувствовать волну исходящего от него ледяного гнева.

— Что у нас здесь? — спросила я, сжимая воротниккуртки. Ветер закручивал в промозглых переулках, принося запах гниющего мусора,ржавчины и чего-то ещё — едкого, химического.

Крегг наконец медленно повернулся. Еголицо в свете мигалок было не красным от ярости, а землисто-серым, с глубокимитенями под глазами. Он выглядел не просто злым. Он выглядел измотанным.

— А, наши звёзды детективного небосклона,— прошипел он, и голос его был хриплым, будто протёртым наждаком. — Через двачаса после вызова. Через два! Пробки? В Огасте? В дневное время? Вы что, черезвесь штат объезжали? Или решили поужинать с видом на реку?

Джеймс попытался парировать, но Креггодним жестом, рубящим воздух, заставил его замолчать.

— Заткнись, Такер. Моё терпение сейчастоньше паутины, и она уже трещит по всем швам. Вы там копаетесь в своей игре спсихопатом, а тут... тут на моих руках ещё одна. И, кажется, в нашем городедвое ненормальных.

Онсделал паузу, дав этим словам просочиться в наше сознание. Двое. Это меняловсё.

— Потому что это, — он кивнул на тело, —явно не почерк вашего художника. Ваш тот... хирург, ювелир. А это — грязно,быстро и с какой-то... дешёвой театральностью. Как будто школьник пытаетсяподражать.

Я подошла ближе, минуя Крегга. Холодвнутри сменился не холодом, а странным, леденящим вниманием. Он был прав. Спервого взгляда — да. Девушка лежала в грязной снежной каше уподножия перевёрнутого мусорного бака. Уэм, стоя на коленях в ледяной жиже,осторожно извлекал из его глубины прядь тёмных, спутанных волос — её же волосы,грубо отрезанные. Её лицо... оно было не просто избито. Оно было методичноуничтожено. Нижняя челюсть неестественно перекошена, сломана. Веки распухли досине-багровых подушек, из-под которых сочилась запёкшаяся кровь. Синяки,ссадины, рваные раны — вся кожа была одним сплошным полотном насилия. Кровьзапеклась на щеках, в волосах, на разорванной блузке, которая когда-то моглабыть светлой.

Запах ударил в нос — сладковато-тяжёлый, сявной нотой разложения, смешанный с гниющим мусором и мочой. Тело лежало здесьне три часа. День. Может, два. Это был акт немой, яростной жестокости,оставленный гнить в переулке.

— Боже правый, — тихо выдохнул Джеймс,застыв рядом со мной. В его голосе не было привычной иронии, только сдавленныйужас.

Уэм, закончив с волосами, осторожноприподнял её руку. На запястье — глубокие, рваные следы, как от верёвки илипроволоки. Борьба. Долгая, отчаянная борьба.

— Это не он, — прошептала я, но не каквопрос. Как приговор. — У нас еще один убийца.

Крегг подошёл, его тяжёлые шаги хрустелипо снегу. Он смотрел на тело девушки, и его лицо было каменным, но в уголкахглаз дрожали мелкие мускулы.

— Опознание? — хрипло спросил он.

Патрульный, стоявший поодаль, толькобеспомощно развёл руками. Но Уэм, всё ещё копошащийся у мусорного бака, поднялголову. В его руке в пинцете был не просто очередной образец грязи. Он держалмаленькую, промокшую насквозь, запёкшуюся кровью прямоугольную карточку. Рядом,в прозрачном пакете, уже лежала потрёпанная кожаная сумочка, которую он,видимо, извлёк из той же кучи отбросов.

— Пока нет возможности опознать по лицу, —сказал Уэм своим монотонным, но теперь напряжённым голосом. — Но я нашёл еёдокументы. В сумке, заброшенной поверх волос. — Он осторожно потянул карточкуиз прозрачного защитного конверта, куда уже успел её поместить. Бумага быламятой, края расползались от влаги, а большая часть поверхности была скрыта подтёмно-коричневым, почти чёрным налётом запёкшейся крови. — Как очищу от крови —сообщу имя. Нужен час в лаборатории. Меньше, если повезёт.

Я почувствовала, как что-то холодное итяжёлое опускается в желудок. Убийца, сделавший это, был беспорядочен, жесток,но не обязательно глуп. Бросить сумку с документами тут же? Это могло быть либопредельной уверенностью в своей безнаказанности, либо... намеренным жестом. Какбудто кто-то хотел, чтобы её нашли. И опознали.

— Сумка не тронута? Деньги, ценности? —спросил Джеймс, подходя ближе.

Уэм покачал головой, аккуратно манипулируяпинцетом. — Кошелёк на месте. Наличные есть. Карты. Телефон... разбитвдребезги. Но не выброшен. Просто раздавлен каблуком. Как и лицо.

— Значит, не грабёж, — пробормотал Крегг,затягиваясь сигарой так, что кончик её ярко вспыхнул в темноте. Его взглядскользнул с изуродованного тела на Джеймса, потом на меня. В нём читалась непросто констатация факта, а тяжёлое, растущее понимание масштаба кошмара. —Чистое насилие... — Он выдохнул дым колечком, которое тут же разорвал ледянойветер. — Оповестили Саммерс, что её ждёт тело?

Джеймс, не отрывая взгляда от тела,кивнул, достав рацию.

— Ещё на подъезде связался. Она в пути.Говорила, что... — он крякнул, и его голос стал напоминать голос плохого актёрав дешёвой рекламе, — ...что надеялась, следующий наш ужин наконец-то обойдётсябез трупа в качестве незваного гостя. Но, похоже, повар сегодня сновапереборщил с "основным блюдом".