Будь моей

В этот момент в тишину кухни врезался резкий, сухой трель моего служебного телефона. Я вздрогнула – не от страха, а от резкого переключения. Это был звук реальности, врывающейся в наши предрассветные умозаключения. На экране горело имя: КРЕГГ. Джеймс встретился со мной взглядом. В его глазах промелькнула та же мысль: Сейчас? В пять утра? Я приняла вызов, включив громкую связь. Голос капитана не был похож на его обычный утробный рёв. Он звучал низко, сдавленно, будто Крегг говорил, прикрыв трубку ладонью и отвернувшись от кого-то.

— Проснулись, звёзды сыска? — прогремело из динамика, но в этой фразе не было обычной язвительности. Была усталая, тяжёлая серьёзность. — Или вам двоим ещё не надоело прохлаждаться в философских беседах, пока весь участок на ушах стоит? Пока Уэм не спит третьи сутки, а Саммерс ворочает трупы?

Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но он не дал.

— Заткнись и слушай. Пока вы тут «дуэты» обсуждали, я кое-что пробил. — Он сделал паузу, и я услышала, как он затягивается сигарой. — Ордер. На осмотр жилища доктора Логана Эмерсона. Полноценный, законный, через судью Марлоу. Я ему объяснил, что нам нужно исключить блестящего хирурга из списка подозреваемых, чтобы сосредоточиться на настоящих ублюдках. Он купился.

В трубке послышался стук пепла о пепельницу.

— Так что валяйте. Возьмите Уэма. Его педантичность сейчас пригодится. Осмотрите эту стерильную берлогу. Ищите что угодно: краски, нити, инструменты, записи. Но, чёрт вас побери, — его голос понизился до опасного шёпота, — никаких открытых обвинений, нельзя дать повод прикрыть нашу шайку.

Я перевела взгляд на Джеймса. Он уже стоял, натягивая куртку, его лицо было каменным, профессиональным. В его глазах я прочла то же, что бушевало во мне: внезапный, колючий азарт. Движение. Наконец-то настоящее движение, а не хождение по кругу.

— Поняли, сэр, — сказала я чётко, без тени сомнения. — Мы выезжаем через десять минут. Заберём Уэма.

— Он уже в курсе, — бросил Крегг. — И, Энди — неожиданная пауза затянулась на секунду дольше, чем нужно. — Не лезьте в душу. Ищите грязь. Она там должна быть. Всякие такие чистюли они всегда самое грязное прячут где-то под кроватью. Крегг положил трубку.

Тишина, воцарившаяся после его слов, была иной. Она больше не была тягучей и беспомощной. Она была заряженной, как воздух перед выстрелом. Я отставила недопитую чашку кофе.

Джеймс кивнул, проверяя обойму.

— Ирония в том, что он прав. Нам действительно нужно исключить Эмерсона. И лучший способ это сделать – заглянуть ему в самую душу. В его дом. — Он посмотрел на меня. — Ты готова к этому? Я пока съезжу в университет, где жила жертва и опрошу преподавателей и ее одногруппников.

— Я готова играть на его поле, — сказала я, беря ключи и пистолет. — Может, там, среди его безупречных картин и стерильных инструментов, мы наконец найдём необходимые улики.

Дорога до квартиры Эмерсона прошла в гнетущем молчании. Я забрала Уэма у его лаборатории – он вышел на улицу с чемоданчиком в руках, его лицо в предрассветных сумерках казалось вырезанным из бледного воска. Он молча сел на заднее сиденье, и всё время пути только смотрел в окно, будто уже мысленно проводил предварительный анализ воздуха, которым нам предстояло дышать.

Район был тихим, дорогим. Небоскрёбы из стекла и стали, за которыми ухаживали невидимые руки. Квартира Эмерсона находилась на двадцатом этаже. Лифт поднимался бесшумно, и только лёгкое давление в ушах выдавало движение.

Дверь открыл он сам. Логан Эмерсон. В тёмном домашнем халате поверх пижамы, но выглядел так, будто только что вернулся с медицинской конференции, а не поднялся с постели. Его лицо было бесстрастным. Он взглянул на ордер в моих руках, прочёл его, медленно кивнул и отступил, жестом приглашая войти.

— Проходите, — сказал он своим бархатным, безэмоциональным голосом. — Предупреждаю, я ценю порядок. Надеюсь, ваши люди его оценят.

С первого же взгляда стало ясно: мы проиграли ещё до начала. Это была не квартира. Это была галерея, лаборатория и монашеская келья в одном флаконе. Всё – от паркетного пола, сиявшего холодным блеском, до симметрично разложенных на стеклянном столе журналов – дышало стерильным, нечеловеческим совершенством. Воздух пахло озоном, слабым запахом хорошей краски и чистоты. Ни пылинки. Ни намёка на жизнь.

Уэм, не говоря ни слова, принялся за работу. Он двигался как призрак, открывая свои контейнеры, снимая пробы с поверхностей, фотографируя каждый угол. Его лицо было сосредоточенным, но по мере того, как минуты складывались в час, на нём проступала растерянность. Та самая, что медленно, как яд, заползала и мне в глотку. Картины. Да, они были. Несколько больших полотен в тонких рамах, развешанных по стенам. Абстракции. Холодные спирали, геометрические разломы, бездна синего – ультрамарина, кобальта, индиго, однако, Уэм сказал, что формат красок не подходил под наши улики, не те тона и краски явно маслянистые, а не акриловые, что различается от продавца к продавцу. Я открывала шкафы. Идеально сложенное бельё. Ряды одинаковых рубашек. Медицинская литература в строгом алфавитном и цветовом порядке. Ни одного лишнего предмета. Ни одной фотографии. Ни одного намёка на прошлое, на привязанность, на слабость. В кабинете стоял мощный компьютер.

По моей просьбе Эмерсон молча разблокировал его. История браузера – медицинские базы данных, исследования, научные статьи. Личная почта – сухие переписки с коллегами, счета, уведомления из больницы. Ничего личного. Я почувствовала, как сжимаются челюсти. Он что-то стёр. Что-то предусмотрительно удалил или отредактировал. Финансовые отчёты с нестыковками? Контракты с сомнительными клиниками? Личные записи, компрометирующие его безупречный имидж?

Я подняла на него взгляд. Он стоял в метре от меня, поправлял манжету халата. Его глаза встретились с моими – спокойные, пустые, как два озера под зимним льдом.

— Доктор Эмерсон, — сказала я нейтрально. — Некоторые документы выглядят пересмотренными. Не хотите пояснить?

Он едва заметно вздохнул, как взрослый, которому надоел назойливый ребёнок.

— Детектив, я периодически привожу свои финансовые отчёты в порядок. Это называется бухгалтерией. Как и мои медицинские записи, они требуют аккуратности. Если вас интересуют мои налоговые декларации, вам следует обратиться в соответствующую службу. Моя же юрисдикция, — он сделал ударение на слове, — заканчивается у операционного стола.

Он был прав. Чёрт возьми, он был абсолютно прав. Мы пришли с ордером на осмотр в связи с убийством. Не с ордером на финансовую проверку. То, что я нащупала – этот слабый, скользкий запах какой-то другой, не нашей грязи – было вне поля нашего мандата. Этим должны заниматься другие полицейские, из другого отдела, с другими ордерами.

Я отодвинулась от стола. Чувство бессилия было горьким и знакомым. Мы нашли не того. Мы искали убийцу-художника, а нашли возможного беловоротничкового мошенника. И даже это мы не могли доказать.

Эмерсон наблюдал за всем этим, прислонившись к косяку двери в гостиную. Он пил воду из кристально чистого бокала, и его взгляд скользил по нам с лёгким, едва уловимым оттенком скуки. Не страха. Не гнева. Пресыщенного безразличия учёного к надоедливым мухам. Он знал, что мы ничего не найдем здесь.

Через два часа Уэм подошёл ко мне. Он снял перчатки. Его обычно бесстрастное лицо было искривлено редкой для него гримасой досады.

— Энди, — сказал он тихо, чтобы не слышал Эмерсон, хотя тот, казалось, и не пытался слушать. — Ничего. Нет микрочастиц грунтовки. Нет следов синтетической нити. Нет художественных материалов, кроме тех, что на стенах – и они самые обычные, куплены в обычном магазине для художников или любителей разных хобби. Нет химикатов, нет странных инструментов. — Он сделал паузу. — Здесь здесь даже пыли нет в достаточном для анализа количестве. Он либо гениальный преступник, либо просто невероятно чистоплотный человек с ОКР.

Я подошла к Эмерсону. Он медленно перевёл на меня свой ледяной, серый взгляд.

— Довольны, детектив? — спросил он, и я не услышала в его голосе ни торжества, ни издёвки. Только усталость — глухую, плотную, как ватное одеяло, в которое кутаются люди, давно переставшие различать день и ночь за пределами операционной.

Я не ответила. Вместо этого я смотрела на него, пытаясь взглядом пробить брешь в этом гранитном спокойствии, найти хоть одну, самую микроскопическую трещину, через которую сочилась бы правда. Дрожание века? Нет, его веки были неподвижны, словно высеченные из мрамора. Спазм в уголке губ? Ни единого намёка – ровная, почти восковая линия рта, привыкшего отдавать команды ассистентам, не повышая голоса. Холодная испарина на виске? Кожа была сухой и бледной, как у человека, который проводит под лампами дневного света больше времени, чем под солнцем.

Ничего. Абсолютное, выбешивающее ничего.

Я поймала собственное отражение в его зрачках — двух тёмных колодцах, куда, казалось, проваливался любой свет, любая эмоция, любая человеческая слабость. И в этом отражении я увидела то, что он, без сомнения, видел тоже: нарастающую во мне ярость, смешанную с липким, унизительным бессилием. Он читал меня, как открытую историю болезни. А я его – как запертый сейф с неизвестным кодом.

— Скажите, вы живёте один? — спросила я, и мой голос прозвучал громче, чем требовалось в стерильной тишине его гостиной. — Я не нашла ни намёка на присутствие женщины в этом доме. Ни одной заколки, ни одного флакона с лаком, ни волоска на подушке. У вас кто-то бывает? Или вы предпочитаете общество исключительно ультрамарина и хирургических инструментов?

Я намеренно добавила яду в последнюю фразу, надеясь задеть его за живое. Тщетно.

— Один, — ответил он коротко, и на долю секунды мне показалось, что его плечи едва заметно дёрнулись, словно от внезапного сквозняка. — Я не люблю, когда кто-то врывается в мой порядок. Если же у меня когда-то и были отношения, то я предпочитаю снимать жилье на ночь и не переносить всю грязь сюда.

Я сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию, вторгаясь в его личное пространство ровно настолько, насколько позволяли приличия и моя интуиция, орущая об опасности.

— У вас есть ещё какое-то недвижимое имущество? Квартира в городе? Загородный дом? Гараж, арендованный на территории этого штата? Что-то, где вы могли бы хранить вещи, не предназначенные для посторонних глаз?

Он даже не моргнул. Вместо этого он медленно, почти лениво повернул голову, и его взгляд впился в меня с той же холодной точностью, с какой скальпель входит в разрез.

— Скажите, детектив, — произнёс он, и в его голосе прорезалась та самая интонация, с которой он, вероятно, отчитывал нерадивых интернов: снисходительная, чуть утомлённая, с уловимой примесью презрения. — Вы вообще проверяете подозреваемых перед тем, как явиться к ним в дом, или предпочитаете действовать наощупь? Методом тыка, так сказать? Я более чем уверен, что вы в курсе: мне больше ничего не принадлежит. Ни квартир, ни домов, ни гаражей. Всё, чем я владею, — это мои руки и моя репутация. И та, и другая находятся здесь, в этой комнате. Поэтому я спрошу ещё раз, и, надеюсь, в последний: вы закончили?

Каждое его слово падало, как капли ледяной воды на раскалённую сковороду моего терпения. Он не просто защищался – он контратаковал, выставляя меня дилетанткой, не удосужившейся изучить элементарные данные. И, чёрт возьми, в чём-то он был прав: я знала, что официально за ним не числится другой собственности. Но я должна была спросить. Должна была увидеть его реакцию. Должна была попытаться пробить эту проклятую стену и вывести его из равновесия.

Я сжала челюсти так, что зубы заныли. В висках пульсировала кровь, отсчитывая секунды моего поражения в этой маленькой, но такой важной битве.

— Мы закончили, — наконец выдавила я, и слова вышли сухими, как отработанный протокол допроса. Я резко развернулась на каблуках, чувствуя, как внутри всё кипит, и бросила взгляд на Уэма.

Мы собрали оборудование. Молча вышли в коридор. Эмерсон не проводил нас. Он просто закрыл дверь. Тихо, без щелчка. Как будто запечатывая вакуумную камеру.

В лифте царила могильная тишина. Уэм смотрел в пол, его пальцы нервно перебирали ручку чемоданчика. Я позвонила Джеймсу и рассказала ему о наших результатах о же сообщил, что не нашел ничего подозрительного в университете. Это был провал. А это означало, что мы снова в тупике. Что наш художник, наш настоящий противник, наблюдал за этой комедией от начала до конца. И, наверное, смеялся. Потому что он только что заставил нас потратить драгоценные часы, силы и надежды на призрак. И оставил нас наедине с холодным, горьким осознанием: мы всё ещё не знаем, где искать. И за кем. Когда мы вышли на улицу, уже во всю светило солнце, которое совсем не грело, а лишь приятно щипало щеки. Я взглянула наверх, на ряд одинаковых окон двадцатого этажа. В одном из них, мне показалось, на мгновение мелькнула тень. Стоящего у окна человека. Наблюдающего. Или это просто играло воображение, измученное поражением.

— Что дальше? — хрипло спросил Уэм.

В этот момент раздался звонок. Резкий, как выстрел. Я вздрогнула – не от страха, а от этого внезапного вторжения в наше мёртвое пространство. На экране горело то же имя: КРЕГГ. Я приняла вызов, нажав на громкую связь. Его голос обрушился в салон, грубый, напитанный раздражением и чем-то ещё – не паникой, нет. Спешкой. Холодной, профессиональной спешкой.

— Закончили играться с доктором? — рявкнул он, не дожидаясь приветствия. Фоном слышались гул голосов, сирены, хлопанье дверей. Он был не в кабинете. Он был на улице, полной людей и постороннего шума.

— Да. Собираемся в участок, — автоматически ответила я, сжимая телефон в потной ладони.

— Никакого участка! — его голос взрезал воздух. — У нас убийство. Свежее. Ещё тёплое. Срочно выезжайте, координаты отправлю в сообщении. Здесь здесь всё по-другому. Возьми Джеймса с собой, он на заправке по пути.

Связь прервалась. Через секунду телефон завибрировал в руке. Координаты. Адрес. Незнакомый район на окраине, недалеко от старой промзоны.

— Он сказал «по-другому», — тихо проговорил я, уже врубая передачу и выруливая со стоянки.

— Да, — ответила Уэм, глядя на мелькающие в окне дома. Солнце било в глаза, но внутри меня всё равно оставался холод. — По-другому. Значит, он не повторился.

— Или у нас теперь два убийцы, — сказал я, нажав на педаль газа.

Глава 7

***

Я почувствовал это вкусом – ещё до того, как горизонт налился синюшной гематомой мигалок. Тонкая капроновая нить, связующая зрачок её ума с остриём моего пера, вдруг ослабла, провисла, задев что-то липкое и грубое. Меня не выдернули из неё. Меня отпустили на перекур. И я, затаив дыхание в предбаннике чужой трагедии, улыбнулся.

Это был не гнев. Это был прилив желчи и сладости одновременно – химический ожог восторга, какой бывает только от безупречно сыгранной фальшивой ноты. Я открыл глаза. В проёме окна ночь дрожала, разрезаемая вульгарным стробоскопом синего. Там, в бетонной утробе перекрёстка, моя Энди. Лицо — лезвие, собранное в складку профессионального отвращения. Тени под глазами стали глубже. Мои чернила. Моя акварель, разведённая на её бессоннице.

Она сейчас вдыхает чужую смерть. Глупую, как дыра в заборе. Смерть, в которой нет ни аритмии, ни светотени, ни рифмы. Обычный всплеск энтропии. И я, стоя по ту сторону стекла, сжимаю в кармане платок, которым вытирал руки до того, как этот спектакль начался.

О, как она старается! Мой бедный, гордый гончий пёс, уткнувшийся носом в отравленную приманку. Ведь эти двое, которых она сейчас прижмёт к стенке допросной – они даже не тени моих теней. Они – грязь, которую я сам налил ей в туфли, чтобы она шла медленнее. Чтобы она хлюпала и злилась, не слыша эха моих шагов этажом выше.

Я наслаждаюсь этим. Почти физически. Как наслаждаются звуком льющейся воды, когда точно знаешь, что труп уже надёжно спрятан. Пока она разматывает там клубок чужих, безвкусных обид, я стою здесь и чувствую, как воздух в её легких густеет от моего невидимого присутствия.

Я почти слышу скрип твоих извилин сейчас: «Зачем ему это? Почему именно сегодня?» Ответ прост, и от его простоты у меня сводит челюсть в экстатической судороге. Потому что я хотел тишины. Полной, вакуумной, такой, какая бывает только в операционной перед первым надрезом.

Пока ты роешься в мусоре их мотивов, пока ты ищешь логику в хаосе, который я срежиссировал за полчаса до полуночи, – мой истинный шедевр дышит у тебя за спиной. Его зрачки расширены. Его кляп ещё сух. Он ждёт, когда ты устанешь от этой беготни и вернёшься к моим письмам, думая, что главная опасность миновала.

Ошибка, Энди. Главная опасность – это твоя уверенность, что ты можешь отличить грязь от чернозёма. Я подкинул тебе это дело, как собаке кость с трещиной. Грызи, моя девочка. Наслаждайся вкусом тухлого мяса. Твой слух притупится, твой нюх забьётся запахом чужих пороков. А когда ты, наконец, поднимешь голову от этой лужи, ты поймёшь, что весь город уже залит тишиной моего настоящего замысла.

И тогда я пошлю тебе следующий подарок. Громче. Так громко, что никакая сирена не сможет его перекричать. Потому что я не отвлекаю тебя, Энди. Я обучаю тебя слышать в тишине – мой голос. Единственный, который имеет значение.

***

Крегг стоял, опершись о капот своей невзрачной машины, и его фигура в расстегнутом пальто казалась глыбой, высеченной из ночного холода. Сигара в его руке дымилась короткими, яростными рывками, будто в такт его дыханию. Когда мы с Джеймсом вышли из автомобиля, он даже не повернул голову. Просто выждал, пока мы подойдём достаточно близко, чтобы почувствовать волну исходящего от него ледяного гнева.

— Что у нас здесь? — спросила я, сжимая воротник куртки. Ветер закручивал в промозглых переулках, принося запах гниющего мусора, ржавчины и чего-то ещё едкого, химического.

Крегг наконец медленно повернулся. Его лицо в свете мигалок было не красным от ярости, а землисто-серым, с глубокими тенями под глазами. Он выглядел не просто злым. Он выглядел измотанным.

— А, наши звёзды детективного небосклона, — прошипел он, и голос его был хриплым, будто протёртым наждаком. — Через два часа после вызова. Через два! Пробки? В Огасте? В дневное время? Вы что, через весь штат объезжали? Или решили поужинать с видом на реку?

Джеймс попытался парировать, но Крегг одним жестом, рубящим воздух, заставил его замолчать.

— Заткнись, Такер. Моё терпение сейчас тоньше паутины, и она уже трещит по всем швам. Вы там копаетесь в своей игре с психопатом, а тут... тут на моих руках ещё одна. И, кажется, в нашем городе двое ненормальных.

Он сделал паузу, дав этим словам просочиться в наше сознание. Двое. Это меняло всё.

— Потому что это, — он кивнул на тело, — явно не почерк вашего художника. Ваш тот... хирург, ювелир. А это – грязно, быстро и с какой-то... дешёвой театральностью. Как будто школьник пытается подражать.

Я подошла ближе, минуя Крегга. Холод внутри сменился не холодом, а странным, леденящим вниманием. Он был прав. С первого взгляда – да. Девушка лежала в грязной снежной каше у подножия перевёрнутого мусорного бака. Уэм, стоя на коленях в ледяной жиже, осторожно извлекал из его глубины прядь тёмных, спутанных волос – её же волосы, грубо отрезанные. Её лицо... оно было не просто избито. Оно было методично уничтожено. Нижняя челюсть неестественно перекошена, сломана. Веки распухли до сине-багровых подушек, из-под которых сочилась запёкшаяся кровь. Синяки, ссадины, рваные раны – вся кожа была одним сплошным полотном насилия. Кровь запеклась на щеках, в волосах, на разорванной блузке, которая когда-то могла быть светлой.

Запах ударил в нос – сладковато-тяжёлый, с явной нотой разложения, смешанный с гниющим мусором и мочой. Тело лежало здесь не три часа. День. Может, два. Это был акт немой, яростной жестокости, оставленный гнить в переулке.

— Боже правый, — тихо выдохнул Джеймс, застыв рядом со мной. В его голосе не было привычной иронии, только сдавленный ужас.

Уэм, закончив с волосами, осторожно приподнял её руку. На запястье были глубокие, рваные следы, как от верёвки или проволоки. Борьба. Долгая, отчаянная борьба.

— Это не он, — прошептала я, но не как вопрос. Как приговор. — У нас еще один убийца.

Крегг подошёл, его тяжёлые шаги хрустели по снегу. Он смотрел на тело девушки, и его лицо было каменным, но в уголках глаз дрожали мелкие мускулы.

— Опознание? — хрипло спросил он.

Патрульный, стоявший поодаль, только беспомощно развёл руками. Но Уэм, всё ещё копошащийся у мусорного бака, поднял голову. В его руке в пинцете был не просто очередной образец грязи. Он держал маленькую, промокшую насквозь, запёкшуюся кровью прямоугольную карточку. Рядом, в прозрачном пакете, уже лежала потрёпанная кожаная сумочка, которую он, видимо, извлёк из той же кучи отбросов.

— Пока нет возможности опознать по лицу, — сказал Уэм своим монотонным, но теперь напряжённым голосом. — Но я нашёл её документы. В сумке, заброшенной поверх волос. — Он осторожно потянул карточку из прозрачного защитного конверта, куда уже успел её поместить. Бумага была мятой, края расползались от влаги, а большая часть поверхности была скрыта под тёмно-коричневым, почти чёрным налётом запёкшейся крови. — Как очищу от крови – сообщу имя. Нужен час в лаборатории. Меньше, если повезёт.

Я почувствовала, как что-то холодное и тяжёлое опускается в желудок. Убийца, сделавший это, был беспорядочен, жесток, но не обязательно глуп. Бросить сумку с документами тут же? Это могло быть либо предельной уверенностью в своей безнаказанности, либо... намеренным жестом. Как будто кто-то хотел, чтобы её нашли. И опознали.

— Сумка не тронута? Деньги, ценности? — спросил Джеймс, подходя ближе.

Уэм покачал головой, аккуратно манипулируя пинцетом. — Кошелёк на месте. Наличные есть. Карты. Телефон... разбит вдребезги. Но не выброшен. Просто раздавлен каблуком. Как и лицо.

— Значит, не грабёж, — пробормотал Крегг, затягиваясь сигарой так, что кончик её ярко вспыхнул в темноте. Его взгляд скользнул с изуродованного тела на Джеймса, потом на меня. В нём читалась не просто констатация факта, а тяжёлое, растущее понимание масштаба кошмара. — Чистое насилие... — Он выдохнул дым колечком, которое тут же разорвал ледяной ветер. — Оповестили Саммерс, что её ждёт тело?

Джеймс, не отрывая взгляда от тела, кивнул, достав рацию.

— Ещё на подъезде связался. Она в пути. Говорила, что... — он крякнул, и его голос стал напоминать голос плохого актёра в дешёвой рекламе, — ...что надеялась, следующий наш ужин наконец-то обойдётся без трупа в качестве незваного гостя. Но, похоже, повар сегодня снова переборщил с "основным блюдом".

— С её чувством юмора не всё в порядке, — сухо процедил Крегг, но в его тоне не было насмешки. Была лишь констатация ещё одной абсурдной детали в этой абсурдной ночи. — Пусть готовится. Здесь работы... на всю ночь.

В отдалении послышался ещё один вой сирены, на этот раз – более высокий, медицинский. Скорая, вернее, машина медицинского эксперта. Тарани Саммерс не заставила себя долго ждать.

Я отошла немного в сторону, давая место подъезжающей технике и готовящейся к новой, не менее мрачной работе бригаде. Взгляд снова прилип к тому месту, где Уэм аккуратно упаковывал окровавленные документы. Час. Всего час. И у нас появится имя. Имя, которое, возможно, свяжет эту кровавую расправу в грязном переулке с изящной жестокостью «художника». Или, наоборот, навсегда разделит два этих дела, доказав, что в городе орудуют два независимых монстра. Тарани, появившись из темноты в своём неизменном халате (сегодня, кажется, с вышитыми летучими мышами), одним взглядом оценила обстановку. Её лицо стало профессионально-бесстрастным, лишь на мгновение взгляд задержался на Джеймсе, но в нём не было ни намёка на былую игривость. Только усталость.

— Всё моё, — коротко бросила она бригаде, указывая на тело и на заброшенные в угол волосы. — Предварительные выводы к утру. Полный отчёт — как всегда, когда успею.

Она не стала задавать лишних вопросов. В её профессии чем меньше знаешь до вскрытия, тем объективнее результат.

Нам здесь больше нечего было делать, кроме как мешать. Крегг остался координировать, его фигура в свете фар казалась одиноким монументом посреди хаоса. Мы с Джеймсом молча сели в машину. Тишина внутри была густой, но не неловкой — она была тишиной истощения.