Будь моей

Тарани кивнула, переведя взгляд на экран планшета. Её движения были точными, но слишком медленными, будто она сама оттягивала момент.

— Предварительный токсикологический скрининг готов. И здесь тоже есть особенности.

Она провела пальцем по экрану, её брови чуть сдвинулись.

— В крови присутствуют следы мидазолама. Быстродействующий седативный препарат. Используется для премедикации перед операциями. Расслабляет, вызывает сонливость, антероградную амнезию но не отключает полностью. Пациент остаётся в сознании, просто пассивен. Не способен сопротивляться.

Последнее слово упало, как камень, в ледяную воду. Меня охватила волна тошноты, горькой и горячей. Это превосходило любые наши построения о ритуале, наказании, нарциссизме. Это был чистый, немыслимый садизм, облачённый в безупречную медицинскую форму.

— Значит, доступ к рецептурным препаратам, — тихо проговорил Джеймс. Его лицо стало каменным. — И знания, как их применять. Как рассчитать дозу. Не просто хирург. Анестезиолог? Медбрат реанимации?

— Нужен полный токсикологический отчёт, Тарани, — сказала я, возвращаясь к делу. Это был единственный якорь. — Ищите всё. Любые следы лекарств, химикатов. И проверьте, нет ли на коже, в местах инъекций, микрочастиц чего-то необычного. Специального пластыря, обеззараживающего средства, которого нет в обычных больницах.

— Сделаю, — Тарани кивнула, и в её голосе впервые прозвучала усталость, граничащая с опустошением. Она тоже складывала в голове этот портрет. И ей было страшно.

Я отступила на шаг, чтобы не смотреть на скрытый простынёй контур тела. Вместо этого я уставилась на яркий свет хирургической лампы, пока в глазах не поплыли пятна.

— Ему нужен был не просто трофей, — проговорила я, и мой голос прозвучал чуждо, отдалённо. — Ему нужно было обладание в самом абсолютном смысле. Забрать самое главное. И убедиться, что жертва знает, что у неё это забирают. Это власть. Полная, абсолютная власть над самой жизнью.

Джеймс молчал. Его привычная, ироничная защитная броня была вдребезги разбита. Он выглядел опустошённым.

— Он... Он изнасиловал девушку? — спросил Джеймс, покосившись на бледное тело девушки.

— Сексуального контакта не было, — поправила Тарани, и её голос приобрёл ровный, бесстрастный тон патологоанатома, составляющего протокол. — Ни признаков насилия, ни следов семенной жидкости. Это не было влечением в обычном смысле. Во всяком случае, не физическим.

— Нет, — ответила я, и моё собственное слово прозвучало тихо и чётко в гулкой тишине машины. — Никакого сексуального проникновения. Ни следов, ни признаков. Это было... не в этом.

Джеймс повернулся ко мне, его лицо всё ещё было бледным от шока, но в глазах уже загорался огонь понимания – горького и беспощадного.

— Тогда зачем? Ради чего это... это варварство под видом хирургии?

Я закрыла глаза на секунду, и передо мной снова встала та идеальная, стерильная картина в гостиной. Девушка у телевизора. Безупречный порядок. И тишина, густая, как смоль.

— Ему не нужна была её честь, Джеймс. Ему не нужно было тело. Ему нужно было то, что нельзя увидеть, но без чего тело – просто кусок мяса. Он забрал любовь. Её способность любить. Или способность кого-то любить ее. Он вырезал это буквально. — Я открыла глаза и посмотрела прямо на него. — Сердце – это ведь не просто насос. Это то, что первое слышит мать, когда приходит на первое УЗИ. И он забрал его как трофей. Доказательство того, что он может забрать всё. Даже то, что неосязаемо.

Тарани молча наблюдала за нами, скрестив руки на груди, будто пытаясь согреться.

— Я пришлю полный отчёт, — снова сказала она, уже тише. — Человек, способный на такое он не остановится. И он явно не боится быть обнаруженным. Скорее, наоборот.

Мы вышли из морга. Утренний свет теперь казался не просто ярким, а обжигающе-враждебным. Каждая деталь обыденного мира – прохожий с собакой, разносчик газет, жёлтый лист, упавший на капот машины – выглядела хрупкой и обречённой.

Дверца машины захлопнулась с глухим стуком, отсекая внешний мир. Не мир – иллюзию мира. Теперь салон был камерой, в которой звенела тишина, нашпигованная только что услышанным. Джеймс несколько секунд просто сидел, сжав руль так, что костяшки пальцев побелели, впиваясь в кожу. Казалось, он пытался ухватиться за что-то реальное, осязаемое, в этом поплывшем кошмаре.

— Мы в глубокой, непроглядной жопе, Энди, — выдохнул он наконец, не глядя на меня. Голос был низким, плоским, лишённым обычной иронии. — И когда Крегг узнает детали он не просто вгонит нас туда поглубже. Он привалит сверху бульдозер и утрамбует.

Я откинулась на подголовник, закрыв глаза. За веками плясали пятна от яркого света ламп, а в ушах всё ещё звучал ровный, бесстрастный голос Тарани: «Как будто провел плановую операцию. На ещё живом теле».

— Не торопись хоронить нас раньше времени, — сказала я, заставляя слова звучать твёрже, чем чувствовала. Глотать было больно, словно горло сжалось. — Наш убийца – не маньяк-самоучка. Может, он хирург. Или кто-то с хирургическими навыками высшего класса.

Я открыла глаза и посмотрела на Джеймса. Он уже смотрел на меня, и в его взгляде медленно гасли паника и отчаяние, вытесняемые холодной, знакомой собранностью.

— Хирург, — повторил он, обдумывая. — Это объясняет инструмент, чистоту работы, знание анатомии. И это объясняет, откуда он мог знать расписание матери. Больничные смены, графики дежурств – если он работал в «Мемориале» или имел к нему доступ это был легче, чем отобрать онфетку у ребенка.

— Именно, — я кивнула, чувствуя, как шестерёнки в голове начинают сцепляться, выстраивая первую, ещё шаткую версию. — У него было всё оборудование под рукой. И, что важнее, уверенность. Хладнокровие. Скорее всего, он либо отслеживал мать лично, либо имел доступ к её рабочему графику. Нужно наведаться в «Мемориал». Опросить персонал, посмотреть журналы посещений, вахтёров. Искать не подозрительного незнакомца, а коллегу. Того, кто мог остаться после смены. Или просто мог знать расписание как часть общей больничной рутины.

Джеймс завёл двигатель. Рычание мотора нарушило гнетущую тишину, вернув нас в реальность, где нужно было действовать.

— Тогда план не меняется, только детали, — сказал он, выруливая на дорогу. — Поехали к Креггу. Пусть порычит, но даст нам карт-бланш на больницу и СМИ. Потом – «Мемориал».

Глава 3

***

Энди, Энди, Энди

Я почти слышу, как шестерёнки в твоей голове щёлкают, пытаясь сложить мою мозаику. Ты хороша. Ты не просто копаешься в уликах — ты чувствуешь музыку. Ты слышишь мой диссонанс.

Где же твои зубки, детектив? Я жду твоего ответного хода.

Пойдёшь ли ты в «Мемориал», рыскать по коридорам, выспрашивать у уставших медсестёр о мужчине со спокойными руками? Будешь ли ты смотреть на графики смен, проводить пальцем по фамилиям, останавливаясь на тех, кто умеет держать скальпель не только для спасения? Ты уже поняла, что это был чистый, осмысленный, почти любовный надрез?

Или или ты пойдёшь по другому пути? По пути, который я для тебя припас как особый, изощрённый тест. Твоя маленькая, отчаянная идея – выступить перед прессой. Переписать мой нарратив. Сделать из моей симфонии тихий, забытый фон для чьей-то скучной истории о любви. Дерзко. Очень дерзко.

Ты думаешь, это ранит меня? О, нет. Это будоражит. Это заставляет кровь бежать быстрее, а пальцы – сжиматься в предвкушении. Давай же моя девочка, удиви меня.

Я наблюдаю. Я всегда наблюдаю.

Вот ты выходишь из морга, бледная, но не сломленная. Твои плечи напряжены, но шаг твёрд. Ты садишься в машину к своему верному псу Джеймсу. Он пытается быть скалой, но я чувствую, как дрогнул его взгляд, когда Тарани говорила о сердце. Он боится не за себя. Он боится за тебя. И это мило. Трогательно. Бесполезно. Я тебя не трону. Не сейчас.

А впереди у тебя – Крегг. Его гнев, его давление. Ты приготовила для него слова? Собираешься ли рассказать ему всю правду? Или прикроешь часть, чтобы не пугать его маленький, бюрократический ум? Я почти надеюсь, что ты скажешь всё. Мне интересно, как он справится с мыслью, что в его тихом городке гуляет не маньяк, а хирург с художественным взглядом на анатомию.

Как же меня будоражит это это танго. Ты делаешь шаг, я делаю шаг. Ты находишь синюю краску, я оставлю тебе новый сюрприз. Ты ищешь врача, а я... Кхм, ну не будем торопиться и раскрывать свои карты, верно?

Спеши. Думай. Ищи. Каждая твоя мысль – это кисть, которой я дорисовываю свою картину. Каждая твоя догадка – нота в моей симфонии.

Найди меня.

Попробуй.

***

Кабинет Крегга встретил нас тем же густым сигарным смогом, но на этот раз в нём висела тяжёлая, ошеломлённая тишина. Он сидел за столом, уставившись в отчёт Тарани Саммерс, который мы бросили перед ним как гранату без чеки. Его лицо, обычно краснощекое от вечного недовольства, стало серым, как пепел. Он медленно поднял на нас взгляд. В его глазах не было ни крика, ни угрозы. Была пустота, которую мы только что заполнили леденящим душу содержанием.

— Хирург, — произнёс он хрипло, не как вопрос, а как приговор. — Вы говорите, что этот этот сукин сын вырезал у девушки сердце. Пока она была жива. И это сделал кто-то, кто знает, как это делать. Кто-то с руками и знаниями врача.

— Да, сэр, — чётко ответила я, стоя по стойке «смирно», хотя ноги подкашивались. — Все улики указывают на высочайший профессионализм. Инструмент, препараты, чистота исполнения. Это спланированная, выверенная демонстрация навыков. И власти.

Крегг откинулся в кресле, и оно жалобно заскрипело. Он провёл толстой ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него проступивший пот и изображение, которое нарисовал отчёт.

— «Мемориал», — пробормотал он. — Вы считаете, он оттуда?

— Мы считаем, что у него есть доступ к больнице, её графикам, возможно, к персоналу или материалам, — вмешался Джеймс. Его голос был ровным, деловым. — Мать Кейти работала там. Он знал её расписание до минуты. Это не совпадение.

Крегг несколько секунд молча смотрел в окно, где медленно падал мелкий, колючий снег. Казалось, он взвешивал не наши доводы, а масштаб надвигающегося кошмара.

— Хорошо, — наконец выдохнул он, поворачиваясь к нам. В его взгляде снова появилась знакомая, жёсткая решимость, но теперь она была направлена не на нас, а на ту тень, что стояла за нашими спинами. — У вас есть карт-бланш. Любые запросы, любой доступ. Напрягите всех, кого нужно. Но, — он ткнул в нас пальцем, и в его глазах вспыхнул последний огонёк привычной угрозы, — если вы начнёте сеять панику в больнице, если хоть одна утечка в прессу пойдет от вас я лично спущу вас в канализацию и залью бетоном. Понятно?

— Понятно, сэр, — мы ответили почти хором.

— И насчёт прессы — он нахмурился, перебирая бумаги. — Ваша идея с мемориалом и интервью с матерью она очень дерзкая. Опасная. Но, чёрт побери, если этот ублюдок действительно такой нарцисс, как вы говорите То я не могу пока рискнуть, однако, переговорю с нашими юристами, чтобы это представить прессе информацию в более спокойной форме.

Мы кивнули. Это была победа, хоть и такая хрупкая.

— Тогда что вы тут стоите? — голос Крегга снова приобрёл знакомый металлический оттенок. — В «Мемориал». Сейчас. И найдите мне этого ангела смерти в белом халате, пока он не решил, что его следующая операция нуждается в более широкой аудитории.

Мы вышли, оставив его одного с отчётом и непереносимым сигарным дымом. Дверь закрылась, отсекая тот мир, где убийство было уже фактом, и выпуская нас в мир, где оно ещё не стало кому-то известным.

— Поехали, — сказал Джеймс, и в его голосе звучала не усталость, а собранная, холодная энергия. — Пора навестить наших ангелов-хранителей.

Дорога до «Мемориала» заняла двадцать минут. Двадцать минут, за которые я прокручивала в голове все возможности, все образы. Хирург с пустыми глазами. Медбрат с художественным образованием. Санитар, который слишком много знает. Кто-то, кто прошёл через систему, но вышел из неё сломленным, пустым местом, которое теперь нужно заполнять чужими сердцами.

Больница возвышалась над районом массивным, безликим зданием из стекла и бетона. Цитадель жизни, ставшая невольным соучастником смерти. Мы вошли через служебный вход, куда нас уже ждала немолодая, строгая женщина в белом халате – доктор Элейн Рид, начальник медперсонала и наш контакт по договорённости с Креггом.

— Детективы, — кивнула она, не улыбаясь. Её взгляд был острым, оценивающим. — Проходите. У нас ровно час до планерки. Я покажу вам журналы, графики, познакомлю с теми, кто работал в смену с миссис Риверс. Но, — она сделала паузу, глядя на нас прямо, — мои люди напуганы и так. Газеты уже начинают шептаться об «убийстве у Капитол-парка». Если они почуют, что вы ищете среди них последствия будут. Я не позволю вам испортить репутацию этого заведения!

— Мы понимаем, доктор Рид, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и убедительно. — Мы здесь не для обвинений. Мы ищем информацию. Любую странность в поведении, любой интерес к мисс Риверс или её дочери. Возможно, кто-то задавал лишние вопросы. Или слишком активно интересовался её графиком.

Рид изучающе посмотрела на меня, затем на Джеймса, и, кажется, что-то решила.

— Хорошо. Идёмте.

Она повела нас по длинным, ярко освещённым коридорам, пахнущим антисептиком и тревогой. Мир «Мемориала» жил своей, ускоренной жизнью: мимо нас проносились медбратья с каталками, перешёптывались медсёстры, звенели телефоны и издавали противный писк всевозможные аппараты. Здесь боролись за жизнь каждый день. И где-то здесь, среди этих белых халатов и решительных лиц, мог прятаться тот, кто жизнь забирал, превращая в извращённое искусство.

В небольшом кабинете администратора нам предоставили доступ к электронным журналам смен за последний месяц. Джеймс сел за компьютер, его пальцы уже летали по клавиатуре, выуживая пересечения графиков. Я же взяла распечатанные списки персонала, которые Рид принесла, и принялась вглядываться в фамилии, ища что-то, что могло бы щёлкнуть в сознании.

— Вот, — через пятнадцать минут тихо сказал Джеймс и указал пальцем строчку на экране. — За три дня до убийства. Вечерняя смена. Мисс Риверс отметилась уходом в шесть утра. Рядом с её записью в электронном журнале вход в систему в 5:47. Учётная запись технического администратора — «Сервис-Мед». Для проверки оборудования. Никто не обратил бы внимания.

— Кто имеет доступ к этой учётке? — спросила я у Рида, которая стояла у окна, наблюдая за нами.

— Десятки людей в больнице и неизвестное количество сотрудников их центра, — ответила она, хмурясь. — Инженеры, техники, иногда санитары для отметки о уборке. Запись не персонализирована. Это дыра в безопасности, о которой мы знаем, но бюджет не позволяет нам обратиться к другому сервису.

— Можно отследить, с какого терминала был вход? — не отрываясь от экрана, спросил Джеймс.

— Маловероятно, но я могу сделать запрос, — кивнула Рид. — Но это займёт время. Нужен запрос в IT-отдел.

— Сделайте это, пожалуйста, — попросила я, чувствуя, как в груди загорается первый, слабый огонёк – зацепка. — А сейчас нам нужно поговорить с теми, кто был в ту смену. Особенно с теми, кто работал в отделении, где была миссис Риверс.

Рид, вздохнув, повела нас дальше – в отделение постоперационного ухода, тихое, полутемное место, где воздух был густ от запахов лекарств и тишины. Она собрала пятерых человек – трёх медсестёр и двух санитаров, тех, кто пересекался с миссис Риверс в её последнюю рабочую ночь. Их лица были усталыми, настороженными. Они знали, зачем мы здесь. Страх витал в воздухе, почти осязаемый. Мы задавали осторожные вопросы. Видели ли они, чтобы кто-то лишний интересовался миссис Риверс? Слышали ли разговоры о её дочери? Замечали ли кого-то постороннего в отделении в неурочное время? Головы качались. Взгляды опускались. Нет, нет, нет. Всё как обычно. Тяжёлая работа, усталость, никаких странностей.

И тогда одна из медсестёр, пожилая женщина с усталыми, добрыми глазами, вдруг сказала, глядя куда-то мимо нас:

— Странно помню, в ту ночь ближе к утру, когда мы уже сводили отчёты, заходил доктор Эмерсон. Спрашивал о наличии определённых препаратов – мидазолама. Говорил, хочет уточнить дозировки. Мы тогда удивились – он же кардиохирург, зачем ему седативы? Но он он всегда такой, замкнутый. Мы не стали придавать значения.

Воздух в комнате изменился. Он стал гуще, острее.

— Доктор Эмерсон? — уточнил Джеймс, и его голос был спокоен, но я видела, как напряглись его пальцы, сжимая блокнот. Мне это имя казалось таким знакомым, но я все никак не могла вспомнить, где о нем слышала.

— Логан Эмерсон, — кивнула медсестра. — Он работает здесь уже лет семь, приехал к нам из какого-то другого штата. Блестящий хирург. Но странный. Никогда не участвует в общих собраниях. Говорят, у него дома целая галерея картин. Пишет сам. Мрачные такие, все в синих тонах

Я встретилась взглядом с Джеймсом. В его глазах горело то же самое, что сжало и моё сердце в ледяной тиски.

Синий. Ультрамарин.

— Где мы можем найти доктора Эмерсона? — спросила я, и мой голос прозвучал ровно, слишком ровно для того шторма, что бушевал внутри.

Доктор Рид медленно сняла очки и протерла их краем халата, выигрывая время. Её лицо стало не просто каменным – оно выглядело, как дверь сейфа, которую пытаются вскрыть грубой силой.

— Сейчас он, по расписанию, должен готовиться к плановой кардиоторакальной операции в хирургическом крыле, — произнесла она, тщательно выговаривая каждое слово. — Через сорок минут. Но, детективы Логан Эмерсон – не просто один из лучших. Он – живая легенда этого центра. Его руки застрахованы на сумму, которая превышает годовой бюджет нашего отделения. Вы не можете просто ворваться туда с вопросами. Это не какой-то санитар.

— Мы можем, — перебил её Джеймс, уже вставая. В его движении была не грубая сила, а непоколебимая тяжесть, как у ледокола. — И мы будем. Не переживайте, мы не станет предъявлять никакие обвинения, так как у нас есть только слухи, но очень надеемся, что он сможет ответить на все наши вопросы. Потому что иначе, — Джеймс посмотрел прямо в глаза Риду, — иначе мы вернёмся с ордером, командой в бронежилетах и таким скандалом, что ваша «легенда» разлетится в прах ещё до суда. Сейчас всё зависит от того, насколько тихо мы это сделаем. Ваш выбор, доктор.

Рид замерла, её взгляд метнулся от Джеймса ко мне. Она искала слабину, сочувствие, но нашла лишь отражение той же стальной решимости. Она тяжело вздохнула, звук вышел сдавленным, будто её душили.

— Хирургический блок, третий этаж, предоперационная 4. Но ради всего святого если вы сорвёте ему операцию, пациент вы

— Пациент будет в полной безопасности, — мягко, но твёрдо сказала я. — Наша цель – разговор, а не хаос. Проводите нас туда, пожалуйста. Без лишнего внимания.

Мы вышли из кабинета, оставив за спиной не просто гулкое молчание, а ощущение подвешенного над пропастью моста. Коридор больницы вдруг изогнулся в бесконечный туннель, уводящий в самое сердце цитадели. Каждый звук отдавался в висках нарастающим гулом и в сердце появилось такое странное чувство, будто сейчас свершится что-то важное, но мы никак не застанем это «что-то».

Предоперационная 4 оказалась небольшим, ослепительно белым кабинетом, залитым холодным светом. Он стоял спиной к нам, у раковины, тщательно вымывая руки до предплечья длинными, методичными движениями. На нем был белоснежный хирургический халат, под которым угадывался строгий костюм. Его фигура была подтянутой, почти аскетичной.

— Доктор Эмерсон? — сказала я, и мой голос, несмотря на все усилия, слегка дрогнул, нарушив гулкую тишину комнаты.

Он не обернулся сразу. Закончил мыть руки, взял стерильное полотенце и, аккуратно промокая кожу, медленно повернулся.

Логан Эмерсон. На вид ему было лет сорок. Лицо – аристократически худое, с высокими скулами и прохладными, светло-серыми глазами, цветом зимнего неба перед снегопадом. Взгляд был на удивление спокойным, даже отстраненным. Ни тени удивления или беспокойства.

— Да, — произнес он. Голос был низким, бархатистым, идеально отлаженным, без единой лишней интонации. — Я – Эмерсон. А вы, если не ошибаюсь, детективы. Мне сообщили о вашем визите. Чем могу быть полезен? У меня, — он бегло взглянул на крупные часы на стене, — тридцать семь минут до начала операции.

Он не предложил нам пойти в его кабинет. Не улыбнулся. Его спокойствие было неестественным. Оно не было наигранным – оно было глубинным, ледяным и абсолютным. В нём читалась уверенность человека, чей мир состоит из точных разрезов, контролируемых переменных и предсказуемых исходов.

— Мы расследуем смерть Кейти Риверс, — начала я, наблюдая за малейшей реакцией. — Её мать работает здесь. В ночь убийства кто-то интересовался наличием мидазолама. Вам это что-нибудь говорит?

Эмерсон едва заметно наклонил голову, словно анализируя клинический случай.

— Мидазолам. Быстродействующий бензодиазепин. Используется для премедикации. Интерес к нему мог проявить любой сотрудник с доступом к журналу препаратов. В том числе и я. — Его тон был бесстрастным, как диктовка. — Но я в ту ночь не дежурил, я пришел к утру на смену. Мои действия легко проверить по журналам доступа к наркотическим шкафам и камерам наблюдения. Уверен, вы это уже сделали или сделаете.

Его ответ был слишком гладким, слишком правильным. Он не защищался. Он констатировал. Это сбивало с толку.

— Вам знакомо имя Кейти Риверс? — вклинился Джеймс, его голос звучал жёстче моего.

— Нет. Я стараюсь не смешивать работу и личные связи, если это не продиктовано жизненной необходимостью. Моя работа – здесь, в стерильной тишине операционной. Всё прочее для меня лишь шум, мешающий сосредоточиться. — Он чуть склонил голову набок, разглядывая меня с внезапным интересом. — К слову, мисс Самнер, как чувствует себя ваша сестра? Я делал ей операцию по замене клапана семь лет назад.

Внутри всё похолодело. Так вот откуда это смутное ощущение дежавю, царапавшее память с первой минуты нашей встречи. Его имя.

Оно звучало тогда в коридоре больничного крыла, пока мы с отцом мерили шагами линолеум, считая минуты до того, как погаснет лампа над дверью операционной. Оно звучало в устах медсестры, шепнувшей матери: «Вам повезло, у вас сам Эмерсон».

— С ней всё в порядке, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Она жива. Благодаря вам.

— Хорошо, — коротко бросил он, отворачиваясь к раковине, чтобы вымыть руки. Вода зашумела, заглушая любые сантименты. — Значит, та операция стоила моего времени. В отличие от времени, потраченного на наш диалог.

На долю секунды что-то промелькнуло в его холодных глазах. Не тепло – нет, он не из тех, кто ищет благодарности. Скорее – смесь легкого удовлетворения и ощущения превосходства.

— Вы художник, доктор? — спросила я, сменив тему. — Нам сказали, вы пишете картины. Используете ультрамарин?

Впервые в его ледяных глазах мелькнуло нечто – не тревога, а лёгкое, холодное раздражение. Как у учёного, которого отвлекают от формулы разговорами о погоде.

— Я рисую для концентрации, — произнёс он, вытирая руки полотенцем с таким видом, будто объяснял таблицу умножения умственно отсталому интерну. — Ультрамарин – пигмент устойчивый. Его, знаете ли, предпочитают очень и очень многие. Если не сказать – все любители прекрасного, включая тех, чьи представления о прекрасном заканчиваются на раскрасках-антистресс с котятами.

Он бросил полотенце на стойку и поднял на меня взгляд, в котором читалось искреннее недоумение: как при таком уровне эрудиции я вообще дожила до этого утра.

— Это исчерпывающий искусствоведческий экскурс, мисс Самнер. Дальше, боюсь, пойдут нюансы светотени, непосильные для восприятия человека с вашим складом ума.

Он снова демонстративно взглянул на циферблат, словно давая понять, что секундная стрелка отнимает у мира чью-то потенциальную жизнь.

— Итак, у меня семнадцать минут пятьдесят одна секунда. Если у вас есть конкретные обвинения, я предпочёл бы услышать их в формате судебного протокола, а не светской беседы о живописи. Если же нет – позвольте мне вернуться к спасению человеческой жизни. Занятию, которое, при всём моём уважении к вашему блокноту, до сих пор котируется чуть выше ваших многозначительных намёков и необоснованных подозрений в покупке правильных тюбиков с краской.