Будь моей

— Высокомолекулярный полиэтилен. Марка,которую используют не только в хирургии. Её применяют в изготовлениивысокопрочных тросов, бронежилетов, парусов для яхт. И… — он сделал паузу длядраматизма, которым, казалось, даже сам наслаждался, — в таксидермии. Дляневидимого крепления.

Таксидермия. Изготовление чучел.Сохранение позы. Идеальная неподвижность. Тишина в лаборатории стала звонкой.Джеймс медленно опустил блокнот.

— Таксидермист. Художник. Хирург.Перфекционист, — перечислил он, и каждое слово падало, как камень. — Как многорегалий для одного человека. Что же будет дальше?

И тогда ко мне вернулось ощущение, котороея испытала в квартире Кейти. Это была не просто сцена. Это была витрина. Он непросто оставил её сидеть. Он выставил её. Как в музее. Как в своейличной, извращённой коллекции.

Мой взгляд упал на списки персонала из«Мемориала», лежащие на краю стола. Среди санитаров, уборщиков, техников… могли там быть человек с такой специализацией? Таксидермист, работающий вбольнице? Маловероятно. Но… Работник морга? Лаборант гистологическогоотделения? Все не то и все не те. Мы явно ищем не там.

— Энтони, — сказала я, чувствуя, какадреналин снова начинает жечь в жилах. — Нам нужно сузить круг. Человек сдоступом в больницу, со знаниями в анатомии, с художественными навыками и… сместом, где можно работать. Мастерской. Гаражом. Кладовой. Где пахнетгрунтовкой, краской и смертью.

Уэм кивнул, и в его глазах вспыхнулопонимание.

— Проверю базы по химпродажамспецифических материалов. Может, он закупался легально. Или не очень, у меняесть разные каналы и связи.

Мы вышли из лаборатории, оставив егокопаться в цифровых джунглях. В коридоре было пусто и тихо. Джеймс посмотрел наменя.

— Куда теперь?

Я остановилась, и это внезапное отсутствиедвижения, кажется, удивило его больше, чем если бы я рванула бегом. По спинеразлилась тяжесть — не физическая, а та, что копится за недели бессонных ночейи дней, прожитых на чистом адреналине.

— В офис, — сказала я, и мой голоспрозвучал непривычно плоско. — Напишем отчёт для Крегга. Проверим, не пришли лиданные по доступу к «Сервис-Мед» от IT-отдела больницы. Если нет… — явздохнула, глядя в бесконечность гулкого коридора, — то по домам. Выспаться.Хотя бы на пару часов.

Джеймс замер, изучая моё лицо.

— Серьёзно? Спать? Пока он… — он недоговорил, но мы оба знали, о ком речь.

— Пока он готовится к следующему шедевру?Да. — Я тёрла виски, пытаясь разогнать начинающуюся головную боль. — Крегготстранил нас от публичной части. Уэм копает улики. Больница проверяет своисистемы. Мы… — я показала на него и на себя пустым жестом, — мы сидим и ждём,когда на стол упадёт очередная папка с фактами. Как обычные полицейские. Негении сыска, не охотники на маньяков. Бюрократы.

В этом была горькая ирония. Мы, всегдарвавшие вперёд, ломавшие правила, чтобы докопаться до истины, теперь быливынуждены ждать. Как новички. Как будто кто-то намеренно поставил нас на паузу.Джеймс ничего не сказал. Просто кивнул и пошёл рядом со мной к нашему общемукабинету — тесной комнатке, заваленной папками и пустыми стаканчиками от кофе.

Три часа. Три часа мы сидели и делали то,что ненавидели больше всего: систематизировали, сводили в таблицы, писалисухой, безличный отчёт. Свет за окном медленно угасал, сменяясь синимисумерками. Я проверяла почту каждые пятнадцать минут. Ничего от IT «Мемориала».Ничего от Крегга. Тишина.

— Энди, вам просили передать доставку, —сказал проходящий мимо полицейский и поставил коробку на стол.

Коробка была небольшой, картонной, ничемне примечательной, если не считать аккуратной упаковки в коричневую бумагу.Полицейский, что принёс её, уже скрылся за дверью, его шаги затихли вкоридорном гуле.

— Ты что-то заказала? — поинтересовалсяДжеймс.

Голос прозвучал глухо, будто из-под воды.Я качнула головой, отрицая. Нет. Ничего. Никогда.

Серый скотч с неприятным шелестом поддалсяпод лезвием моего рабочего ножа. Картонная створка приподнялась. И сначала былтолько запах. Резкий, химически-сладковатый, перебивающий запах формалина,которым пахло от контейнера внутри.

И тогда я увидела.

Оно лежало на стерильной абсорбирующейподложке, в прозрачном пластиковом контейнере. Мышца. Орган. Человеческоесердце. Бледно-серое, с аккуратными, уже затянувшимися хирургическими разрезамив местах отсечения сосудов. Безупречно извлечённое. Безупречно сохранённое.

Воздух вырвался из моих лёгких тихимсвистом. Я отшатнулась от стола, стул с грохотом упал на пол. По участкупрокатилась волна внезапной тишины, обрывающая разговоры, стук клавиш.

— Господи, — прошептал Джеймс. Не какругательство. Как молитву. Он уже был рядом, его тело щитом встало между мной икоробкой, его рука легла на мою, сжимающую край стола так, что костяшкипобелели. — Не трогай. Ничего не трогай.

Но я уже не могла оторвать взгляда. Этобыло сердце Кейти. Должно было быть ее сердцем. И записка:

«Маленькая валентинка для моего любимогодетектива»

В горле встал ком, горячий и колючий.Маленькая валентинка. Эти слова, написанные тем же чётким, бездушным почерком,что и первое письмо, ударили сильнее, чем вид органа. Это была не простонасмешка. Это было… фамильярно. Лично. Как будто между нами существовалакакая-то извращённая связь.

— Это её, — прошептала я, и это был невопрос. Сердце Кейти. Его первый трофей. Он не просто сохранил его. Онпреподнёс его мне, как подарок. Как доказательство своей власти — над ней, надеё телом, над расследованием. Надо мной.

Джеймс не спорил. Его лицо было пепельным.Он всё ещё прикрывал меня от взглядов сбежавшихся коллег, но его глаза былиприкованы к записке.

— Уэма и Саммерс! Сюда, сейчас же! — егокрик сорвался на октаву выше. По коридору застучали быстрые шаги. — И вызовитеКрегга! И перекройте все выходы! Никто не уходит!

Глава 5

***

Энди, тебя обрадовала новая улика? Нелюблю, когда мой детектив грустит. Ты получила мою валентинку — трогательныйзнак внимания, не правда ли? Но я вижу, ты всё ещё не поняла правила. Это неулика. Это приглашение.

Ты ищешь хирурга. Ищешь художника. Ищешьтаксидермиста. А я ведь всё проще. Я — тот, кто берёт хрупкое, живое,трепещущее — и делает его вечным. Безупречным. Как картина, которая невыцветет. Как сердце, которое не перестанет бить в памяти.

Ты спрашиваешь, зачем я забрал её сердце? Незабрал. Я его освободил. Оно больше не будет страдать. Не будет любить. Небудет чувствовать боли, когда мать плачет в пустой квартире. Я сделал егосовершенным. Как и её.

А теперь, Энди, твоя очередь. Ты хочешьнайти меня? Хочешь понять? Тогда начни не с того, как я это сделал. Начни стого, почему именно она. Почему Кейти? Почему не другая? Что в её жизни, в еётихой, скромной истории заставило меня выбрать её как первый холст?

Подсказка: это не случайность. Ничего вэтом мире не бывает случайным. Даже твоё появление в моей игре.

Жду твоего хода.

Не заставляй меня скучать.

***

В участке воцарилась гробовая тишина. Нета, что бывает перед бурей, а после неё — густая, прилипчивая, как смола.Воздух застыл, прошитый одним лишь звуком — моим собственным сердцебиением,глухим и учащённым, будто пытающимся вырваться из клетки. Все замерли,уставившись на открытую коробку. Даже Крегг, ворвавшийся в кабинет с лицом,напоминающим раскалённый металл, на секунду остолбенел. Его взгляд — тяжёлый,лишённый привычной ярости, — перебегал с моего бледного лица на пластиковыйконтейнер, на записку в моих руках, потом снова на меня. В его глазах читалосьнечто большее, чем гнев. Читалось понимание. Тот самый ледяной ужас, который ячувствовала сама: игра только что перешла на новый, невыносимо личный уровень.

— Всем посторонним — на выход! — его рёв,казалось, не просто вернул всех к действительности, а взорвал это оцепенение.Он не кричал от злости. Он метал молнии. — Уэм! Огради периметр и собери всеотпечатки пальцев, все волоски и сравни с сотрудниками, ищи то, что выбиваетсяиз базы! Доктор Саммерс — изучите улику и сравните, сердце ли нашей жертвы илиот кого-то другого! Такер, вызовите следственную группу. И никому ни слова! Нив прессу, ни в коридор, ни богу под рубаху!

Я медленно, будто сквозь сопротивлениеводы, подняла голову и встретилась взглядом с Джеймсом. Он уже стоял рядом, егоплечо почти касалось моего — твёрдое, знакомое прикрытие. В его глазах не быловопроса «что делать?». Там горел тот же холодный огонь, что разгорался и вомне. Мы оба прочли между строк. Убийца не просто бросил вызов. Он назначилследующую встречу. Жаль, что адрес он нам не выслал.

— Энди, послушай. — Голос Джеймсапрозвучал непривычно приглушенно, только для меня. Он сделал паузу, подбираяслова. — Возможно, это прозвучит безумно, но эта мысль не покидает меня с тогомомента, когда я увидел тело. Тебе не кажется, что он выбрал жертву не толькодля демонстрации своего мастерства, но и потому, что она похожа на тебя? Я жепомню тебя еще того же возраста, как и эта девушка, вы очень похожи.

Слова повисли в липкой тишине кабинета,пробив шум суеты вокруг. Они не прозвучали как вопрос. Это была констатация, откоторой похолодели кончики пальцев. Я почувствовала, как что-то внутри резко иболезненно сжалось, будто нащупали старый, плохо заживший перелом.

Мой взгляд машинально скользнул к экрану,к фотографии Кейти в её профиле. Светлые волосы, собранные в небрежный хвост,прямой взгляд, легкие веснушки у переносицы… Я никогда не задумывалась. Носейчас, под призмой этих слов, сходство, сначала размытое, начало проступать спугающей чёткостью. Не близнецы, нет. Но общее впечатление. Овал лица. Посадкаглаз. Даже возраст — мне было немногим больше, когда мир рухнул.

Это выворачивало меня наизнанку. Егоинтерес ко мне, эти письма, эта игра — это не было случайностью или вызовомудачливому детективу. Это было изначально. Возможно, с самогоначала. Возможно, с того момента, когда дело моих родителей попало в сводки.Холод пробежал по спине, уже не от страха, а от осознания: я была не охотникомв этой игре. Я была одной из фигур на его доске. Может, даже главной.

— Чёрт, — тихо выругался Джеймс, видя, какмое лицо теряет последние краски. — Прости. Мне нужно было высказать это. Ноесли это правда… Тогда Молли…

Он не договорил. Договорить было не нужно.Если его интерес был ко мне, то всё, что мне дорого, становилось уязвимым. Мояработа, моя история, моя сестра. Я резко выпрямилась, оттолкнув от себя и стол,и накатившую волну парализующего ужаса.

— Значит, тактика верна, — сказала я,заставляя мозг работать, анализировать, а не паниковать. — Он ведёт диалог.Со мной. Его ритуал, его «искусство» — это послание, которое ядолжна расшифровать. Кейти была… черновиком. Прототипом. — От этой мысли сталофизически тошно, но я продолжила, цепляясь за логику, как за спасательный круг,— Нужно установить защиту для Молли. Жёсткую, немедленную и неочевидную.

Я повернулась к Джеймсу, ловя его взгляд.

— Я попрошу её пожить у кого-то из подругили... её парня. Она как раз хотела меня с ним познакомить сегодня вечером. Онживёт в новом комплексе на окраине, с консьержем и камерами. На время, пока мыне...

Джеймс какое-то время молча смотрел наменя, его лицо было сосредоточенным. Видно было, как он взвешивает варианты.

— Ладно, — наконец сказал он. — Это можетсработать. Новое место, новый человек в её жизни — у него, возможно, меньшешансов быть в поле зрения. Но только при одном условии.

— Каком? — спросила я, уже чувствуяподвох.

— Я остаюсь с тобой. У тебя. На диване, наполу, неважно. — Его взгляд не дрогнул. — Энди, он прислал тебе сердце. Он явнообозначил тебя как участника. Оставлять тебя одну сейчас — всё равно чтооставлять мишень на стрельбище без прикрытия. Я не буду этого делать.

Я хотела возразить. Сказать, что справлюсьсама, что у меня есть оружие и тревожная кнопка. Но слова застряли в горле.Потому что он был прав. Мысль вернуться одной в пустую квартиру, зная, что онгде-то там, наблюдает, играет… От одной этой мысли по спине пробежали мурашки.

— Ты же ненавидишь мой диван, — слабопопыталась я парировать, но это звучало как капитуляция.

— Ненавижу, — согласился он, и в уголкахего глаз дрогнуло подобие улыбки. — Но я его переживу. У меня в багажникевсегда есть спальник и смена одежды. Для таких случаев. Так что давай так: тыдоговариваешься с Молли и её парнем. Я договариваюсь с тобой. И мы оба спимхоть немного спокойнее. Ну, относительно спокойнее.

Он снова стал серьёзен.

— Он педантичен, Энди. И, возможно, сейчаснаблюдает за участком. Если он увидит, что мы уезжаем вместе, а потом тывозвращаешься одна — это сигнал уязвимости. Если мы будем вместе — это сигналсилы. И готовности. Ему это понравится ещё больше, это вызов.

— Ладно, — выдохнула я, сдаваясь. — Дивантвой. Но только пока Молли не вернётся.

— Договорились, — кивнул Джеймс, и в еговзгляде на секунду мелькнуло облегчение. — Теперь звони сестре. А я покаорганизую наше дальнейшее передвижение.

Я набрала номер Молли, пока Джеймсотходил, чтобы отдать распоряжения по машине. В трубке послышались гудки. Ячувствовала смесь вины и странного, неловкого облегчения. Я не буду одна. Вэтой тёмной игре, куда он меня втянул, у меня всё ещё был тыл. Ненадёжный,колючий, состоящий из старого дивана и упрямого напарника, но тыл.

— О, Энди! А мы как раз готовим ужин сДжеком дома, ты сможешь сегодня прийти вовремя? Или нам снова начать без тебя?

Её голос, звонкий и беззаботный, насекунду отбросил меня назад, в параллельную вселенную, где главной проблемойбыло подгоревшее печенье, а не контейнеры с человеческими сердцами. Я сжалателефон так, что корпус затрещал.

— Да. Я скоро поеду домой. Со мной будетДжеймс, если вы не против, — сказала я.

— Он мне уже как нерадивый брат, я к немупривыкла с детства, так что найдем и ему тарелку пасты, — легко отозвалась она.Потом её тон сменился, стал тише, доверительным. — А что, у вас там... всёсложно?

— Да, Молл, сложно, — честно призналась я,глядя в стену, но видя её лицо. — Поэтому все обсудим дома, хорошо?

Дорога до нашего дома прошла в гнетущеммолчании. Я сжимала в руке телефон, будто этот кусок пластика и стекла могстать щитом. Джеймс молчал, но его взгляд постоянно метался по зеркалам,сканируя каждый силуэт в свете фонарей, каждую машину, державшуюся позади насчуть дольше обычного. Мы оба понимали — после такого «подарка» в участок ничтоне могло казаться паранойей.

Он припарковался прямо у нашего подъезда,блокируя своей машиной проезд. Без слов. Мы вошли в знакомый, пахнущий лавровымлистом и старым деревом подъезд. Наша квартира на третьем этаже. Свет в окнахгостиной горел жёлтым и тёплым, виднелись бегающие фигуры.

Я открыла дверь своим ключом. И запахударил в лицо. Не просто еды — праздника. Чеснок, базилик, запечённые овощи,какой-то сложный, почти ресторанный соус. И смех. Искренний, лёгкий смех Моллии низкий, сдержанный смех незнакомого мужского голоса. Они сидели на кухне, застолом, уставленным продуктами. Молли, в своём старом фартуке с котиками,что-то взбивала в миске. Рядом с ней стоял Он. Джек. Я замерла в дверномпроеме. Джеймс, войдя следом, мягко прикрыл дверь, но его присутствие былоощутимым, как щит за моей спиной.

— Энди! — Молли обернулась, и её лицоозарила улыбка, которая чуть дрогнула, когда она увидела моё выражение. Онабыстро прочитала напряжение в моих плечах, тень в глазах. Но не сталаспрашивать. Не здесь. Не сейчас. — Наконец-то! А мы уже начали без тебя громитьхолодильник. Джек, это моя сестра, Энди. Энди, это Джек.

Он обернулся. Высокий, чуть сутулящийся,будто постоянно наклоняющийся к книгам или к экрану. Темные волосы, чутьдлиннее, чем принято у офисных работников, карие глаза за очками в тонкойстальной оправе. На нём были простые тёмные джинсы и серая футболка с едвазаметным логотипом какого-то университета. Он выглядел старше Молли — лет надвадцать пять, двадцать шесть. Но в его взгляде не было снисходительности илипопытки казаться взрослее. Было спокойное, открытое внимание. Он вытер руки ополотенце и протянул одну.

— Джек Вейл. Очень приятно, Энди. — Егорукопожатие было твёрдым, но не сильным, точным. — Молли так много о теберассказывала, что я уже чувствую, будто знаю тебя годами. И все историизаканчиваются тем, как ты кого-то спасаешь или что-то расследуете.

Его голос был ровным, приятным, с лёгкойхрипотцой, будто от многочасовых разговоров или, как я позже узнаю, отвыступлений на дебатах. В его тоне не было лести или попытки понравиться. Былаконстатация. И уважение.

— А это Джеймс, — сказала я, слегка кивнувв сторону напарника. — Мой… коллега.

— Надзиратель, — уточнил Джеймс с кривойулыбкой, пожимая руку Джеку. — Не даёт ей работать сутками без сна и еды. Выкак раз вовремя с ужином.

Джек улыбнулся, и его лицо сразу сталомоложе, менее серьёзным.

— Стараемся. Я заканчиваю аспирантуру поуголовному праву, так что пока что моя кухня — это конспекты, кофе иполуфабрикаты. Решил сегодня вспомнить, как готовят люди, а не микроволновки.

Он говорил это легко, самоиронично, но явидела, как его взгляд скользнул по мне, по Джеймсу, оценивая наше состояние,замечая ту незримую тяжесть, что висела в воздухе. Он был юристом. Будущимадвокатом или прокурором. Он умел читать людей. И он уже понял, что «сложныйрабочий день» — это мягко сказано.

Ужин — паста с креветками и соусом извяленых томатов — прошёл удивительно… нормально. Джек оказался прекраснымрассказчиком. Он говорил о своих исследованиях, о том, как писал статью опроцессуальных нарушениях в делах десятилетней давности, шутил над своимнаучным руководителем. Он задавал нам с Джеймсом умные, не поверхностныевопросы о работе, но не лез в детали. Чувствовалась острая, отточенная логика.И доброта. Когда Молли рассказывала что-то смешное о своей учёбе, он смотрел нанеё не как на девочку, а как на равную. С интересом. С теплотой. С любовью.

В какой-то момент, когда Молли пошла накухню за сыром, Джек повернулся ко мне. Его выражение стало серьёзнее.

— Молли сказала, у вас сейчас… оченьтяжёлое дело. — Он не спрашивал. Он давал понять, что в курсе. — Я не будулезть. Но если вам понадобится взгляд со стороны, с точки зрения права, илипросто безопасное место поговорить — я здесь. Я закончил курсы самообороны иесть разрешение на оружие. И, — он слегка улыбнулся, — у меня отличная памятьна лица и номера машин. На всякий случай.

Он не предлагал пустых обещаний защиты. Онпредлагал ресурсы. Ум, наблюдательность, знания. Это было… надёжно.

— Спасибо, — сказала я, и в этот раз этопрозвучало искренне. — Пока что самое важное — чтобы с Молли всё было впорядке.

— С этим я справлюсь, — твёрдо ответил он.В его глазах не было бравады. Была ответственность.

Позже, когда мы с Джеймсом мыли посуду, аМолли провожала Джека в прихожую, Джеймс тихо сказал:

— Хороший парень. Умный и явно не трус, ноя все равно прогоню его по базам, чтобы проверить.

Я кивнула, глядя на их силуэты у двери.Джек что-то говорил Молли тихо, серьёзно. Она кивала, слушая. Потом он обнял еёза плечи — быстро, крепко — и вышел. Звук шагов затих в лестничной клетке. Когдадверь закрылась, квартира внезапно показалась огромной и пустой. Тишина,которая до этого заполнялась смехом и разговорами, теперь гудела в ушах.Бытовая магия рассеялась, и реальность вернулась тяжёлым, ледяным грузом.Коробка. Записка. Голос в записи. Молли вернулась на кухню, её лицо сталонапряжённым, детским.

— Так. Теперь без гостей. Что случилось,Энди? По-настоящему.

Я посмотрела на Джеймса. Он кивнул: твоясестра, тебе решать. И я рассказала. Не всё, но достаточно. Про «валентинку».Про запись. Про то, что убийца, кажется, ведёт с нами какой-то извращённыйдиалог. Молли слушала, не перебивая. Её лицо бледнело, но слёз не было. Когда язакончила, она сказала только:

— Значит, мне лучше пожить у кого-то. УДжека. У него безопасно, к тому же, я уже пару месяцев провожу у него всевыходные, проблем не возникнет.

— Да, — выдохнула я, благодарная ей за этухолодную рассудительность. — На время. Пока мы не...

— Пока вы не поймаете его, — закончилаона. Не как вопрос. Как приказ. — А я буду помогать, как могу, то есть, немешать вашему расследованию и не влипать в неприятности.

Мы упаковали ей вещи в спортивную сумку.Быстро, без лишних слов. Джеймс вызвался отвезти её к Джеку на своей машине,чтобы я не выходила лишний раз. Когда дверь закрылась за ними, я осталась одна.Яподошла к окну и смотрела, как огни машины Джеймса растворяются в ночи, увозясамое дорогое, что у меня есть, подальше от этой тихой, смертельной симфонии.

Тишина после их отъезда была иной — непросто отсутствием звуков, а активным, густым веществом, давящим на барабанныеперепонки. Я стояла у окна, пока красные огни стоп-сигналов машины Джеймса нерастворились в черноте за поворотом. Я села на стул и рука сама потянулась ктелефону. Сначала Уэм. Гудки казались неестественно громкими в тишине квартиры.

—Энтони, что-нибудь по нити? По пыли? По чему угодно? — Мой голос прозвучалрезко, почти отчаянно. На том конце провода послышался усталый выдох.

— Энди. Я в лаборатории с тех пор, как выуехали. Частицы грунтовки — специализированные, редкие. Запросы разосланы повсем производителям и поставщикам в радиусе трёхсот миль. Ответы будут нераньше завтрашнего вечера. Мононить… её можно купить в десятках мест онлайн,для хобби, для ремонта. Без конкретной партии — это тупик. А сердце… — Онзамолчал. — Оно идеально. Слишком идеально. Как учебный экспонат. Ниотпечатков, ни следов ткани, кроме внутренних. Он вымыл его, Энди. Препарировали вымыл, как в учебнике анатомии.

— Продолжай копать, — бросила я, уже почтине надеясь.

— Всегда, — монотонно ответил Уэм, и связьпрервалась.

Затем Тарани Саммерс. Её голос былприглушённым, будто она всё ещё находилась в морге.

— Энди, я только что закончила повторныйанализ. Это сердце Кейти Риверс. Сопоставление тканей и следов хирургическоговмешательства стопроцентное. И больше ни следа, извини. Направила свой отчет попочте, но на этом моя работа по этому телу окончена.

Сердце колотилось так, будто хотеловыпрыгнуть из груди. Каждый шорох в старом доме превращался в зловещий скрип,каждое движение тени от уличного фонаря за окном — в чью-то фигуру. Тупик.Беспомощность. Мысли о Молли, одинокой в чужой квартире, сжимали горло ледянымобручем.

«Неужели это тупик?» — эхом отозвалось вголове. Да. Пока — да. Научные методы упёрлись в стерильную безупречность.Логика билась о стену бессмысленного театра.

«Мне остаётся ждать его следующего шага?»— Ждать. Пассивно ждать, когда он снова ударит. Когда он… Нет. Не Молли. Неможет быть Молли. Это было бы слишком просто. Слишком грубо для его изощрённогоума. Он хотел меня. Мою душу, моё внимание, моё отчаяние. Молли была быспособом ударить по мне, но… не главной целью. Утешение было холодным ихрупким, как тонкий лёд.

Я заставила себя разжать пальцы, впившиесяв свитер. Дрожь в руках была от адреналина, а не от страха. Нет, — сказала ясебе твёрдо, вслух, нарушая гнетущую тишину. — Не страх. Гнев.

Я встала. Резко. Стул отъехал спронзительным скрипом. В руке завибрировал телефон, не глядя на экран, поднеслаего к уху.

— Энди, — голос Джеймса был сдавленным,будто он говорил, прикрыв рот рукой. — Мы на месте. Всё спокойно. Место…хорошее. Безопасное.

Я закрыла глаза, ощущая, как какая-то тугаяпружинка внутри слегка ослабевает.

— Хорошо, — выдохнула я. — И… как она?

— Сильная. Как и ты. Сейчас помогает Джекурасставлять книги по юридическим кодексам по алфавиту. Кажется, они спорят оформулировках. — В его голосе промелькнула слабая усмешка. — Скучать не будет.А у тебя? Что-то новое?

— Ничего, — ответила я, и это словопрозвучало горько. — Абсолютно ничего. Уэм и Тарани выжаты как лимон. Он… ончище призрака.

На той стороне повисла пауза, наполненнаяшумом дороги.

— Я уже еду к тебе, Энди. Я привезу пива,чтобы ты расслабилась и смогла уснуть хоть не на долго.

— Ладно, — наконец выдавила я. Голосзвучал хрипло, но твёрже. — Но только если оно не то дешёвое пойло, что тыобычно покупаешь.

В трубке послышался короткий, почтиневесомый смешок — звук облегчения.

— Слушаюсь и повинуюсь. Десять минут. Ида… запри дверь. На все замки. Пока я не постучусь тремя длинными и двумякороткими. Старый сигнал.

— Считай, что уже заперта, — ответила я, ивпервые за этот вечер что-то внутри чуть расслабилось. Не потому, что опасностьминовала. Потому что я перестала быть в ней одна.

Я положила трубку и последовала егосовету. Щёлк, щёлк, щёлк — три замка на входной двери задвинулись с тяжёлым,успокаивающим звуком окончательности. Покаждала, я не стала сидеть в темноте, прислушиваясь к теням. Я заставила себядействовать. Включила свет на кухне, заварила крепкий кофе — не для бодрости, адля ритуала, для ощущения нормальности. Поставила две кружки. Обычную и его, снадписью «World's Okayest Detective», которую мы нашли на блошином рынке двагода назад. Ровно через одиннадцать минут в тишине подъездараздались шаги. Тяжёлые, неторопливые. И стук в дверь. Тук-тук-тук... тук-тук.Длинные, короткие. Как договаривались.