Будь моей

Я допил чай, поставил чашку бесшумно. Время почти пришло. Но не сейчас. Сейчас – наблюдение. И ожидание. Самые сладкие части процесса. Она засмеялась, и звук был таким живым, таким надрывно-радостным, что мне захотелось его сохранить. Остановить. Превратить в вечный, немой экспонат.

Скоро.

Совсем скоро.

***

Титульная музыка «Блондинки в законе» смолкла, сменившись тихим жужжанием телевизора в режиме паузы. Молли, сонно улыбнувшись, потянулась и, обняв на прощание, поплелась в свою спальню, унося с собой плед и последние крошки пиццы. Уютный хаос вечера растворился, оставив после себя только пустые банки на столе, мерцающий экран и ту самую, теперь уже знакомую, тяжесть в воздухе.

— Ну, шоу закончилось, — вздохнул Джеймс, с грохотом укладывая пустые банки в пакет. — Пора возвращаться в нашу унылую реальность, где злодеев ловят не только красотки в мини-юбках, но м мы с тобой на чистом кофеине и злости. И, кстати, Крегг. Он же будет жать на нас с утра, как на вялый лимон, пока не выдавит отчёт. Если к семи утра у нас на столе не будет внятной бумажки, он нашпигует нас бюрократическими взысканиями, а потом использует как удобрение для кактуса.

Я кивнула, отнеся кружки на кухню. Вода, хлынувшая из-под крана, была ледяной и отрезвляющей.

— Знаю. Потому и не ложусь. Давай хотя бы каркас набросаем, чтобы было что подсунуть под его гневный взор.

Когда я вернулась, Джеймс уже подвинул к дивану журнальный столик, освободив его поверхность. Тяжелые папки, до этого стоявшие у двери как немые сторожа, теперь легли между нами.

— Систематизируем, — сказала я, открывая первую. — Всё, что сегодня собрали. Потом – моя гипотеза. Проверяем её против фактов, пока они не разбежались.

Я разложила фотографии с места преступления: Кейти на диване, крупный план шеи, следы на запястье, снимок прихожей. Они лежали на столе, как части пазла, который кто-то нарочно перемешал.

— Начнём с очевидного, — сказала я, проводя пальцем по фотографии дверного косяка, где не было ни сколов, ни царапин. — Взлома нет. Значит у него были ключи. Или она сама открыла.

Джеймс откинулся на спинку дивана, закинув руку за голову.

— Уэм говорил — отпечатки на ручке свежие, но, скорее всего, один набор. Значит, вошёл в перчатках. Или вытер после себя. Нарочно.

— Следы окажутся матери, — уверенно парировала я, перекладывая снимок. — Наш маньяк слишком педантичен, чтобы оставить свою ладонь на видном месте. И встречаться впервые в квартире? Нет. Он её где-то подкараулил. Выждал. Проводил.

Джеймс выдохнул, и в его взгляде мелькнуло понимание.

— Тогда он знал её маршрут от и до. Нужно запросить камеры у университета, по пути домой и у того круглосуточного магазина, где она, по словам матери, брала сэндвичи по вечерам.

Я открыла следующую папку – распечатки из соцсетей, списки друзей, переписка. Бумага шуршала под пальцами, пахла тонером и чем-то чужим, цифровым.

— Проверим всех, кто мог знать её расписание. Одногруппники, преподаватели, соседи. Но — я остановилась, уткнувшись взглядом в дату последнего сообщения от матери. — Он знал не только её график. Он знал, когда мать вернётся.

Джеймс протянул руку, взял лист с распечаткой переписки Кейти с матерью.

— Здесь. За три дня до убийства мать пишет: «Задерживаюсь, смена до шести утра». И Кейти отвечает: «Хорошо, я буду дома». Он мог видеть это, если имел доступ к её телефону или аккаунту.

— Или если следил за матерью, — добавил Джеймс, его голос стал тише, будто боялся спугнуть рождающуюся мысль. — Может, он сначала выбрал мать как цель, а потом переключился на дочь?

— Нет, — ответила я, обдумав эту идею. — Слишком рассчитано. Он не переключался. Он хотел именно девушку с самого начала. Но почему её? Молодая, жила с матерью Напоминает ему кого-то?

Вопрос повис в воздухе. Джеймс не ответил, но его взгляд стал острым, изучающим. Он понял, куда я клоню.

Я провела рукой по распечаткам, ощущая шершавость бумаги под пальцами.

— Он не просто убивал. Он создавал сцену. Идеальную, стерильную, безупречную. Как будто исправлял чью-то неидеальную жизнь. Или мстил за неё.

В памяти всплыл образ – наша с Молли квартира после похорон родителей. Безупречный порядок, который я наводила с маниакальным упорством, пытаясь загнать хаос горя в аккуратные рамки.

— Он не маньяк в обычном смысле, — тихо сказала я, больше себе, чем Джеймсу. — Он перфекционист. Художник, который ненавидит, когда реальность не совпадает с картинкой в его голове. И Кейти Кейти стала холстом.

Джеймс откашлялся, нарушая тягучую тишину.

— Тогда вопрос не «почему её», а «почему сейчас». Что спровоцировало его выйти из тени именно в этот момент?

Я посмотрела на дату на распечатке. За неделю до убийства Кейти выложила фото с матерью в кафе. Подпись: «Наш традиционный воскресный кофе. Счастье – это когда у тебя есть тот, кого ты любишь».

— Тот, кого любишь, — тихо повторила я, и слова повисли в воздухе, холодные и точные, как лезвие. — Он выбрал дочь, чтобы ударить по матери. По их связи. По самой сути этой любви. Смерть была бы милосердием. А это это оставление в живых. Свидетеля. Части декорации.

Я не договорила. Не нужно было. Мы оба видели глаза матери Кейти — выжженные, пустые. Живой памятник чьей-то жестокой гениальности.

— Тогда это не ритуал, — тихо сказал Джеймс. — Это наказание. Но за что?

Я откинулась на спинку дивана, закрыв глаза. За веками проплывали лица из старых дел, обрывки фраз, немой укор осуждённых. А где-то в глубине – тень собственной потери, вечно холодная точка отсчёта.

— Нам нужен мужчина, — начала я медленно, выстраивая портрет не из учебника, а из той ледяной логики, что диктовала сцена преступления. — Лет сорока – пятидесяти. Одиночка. Не обязательно разведённый но брошенный или вдовец. Преданный. Тот, чью идеальную реальность кто-то осмелился разрушить. И теперь он разрушает её у других. Предупреждать молодых девушек об осторожности нет смысла, ведь он будет выбирать пары – мать и дочь, муж и жена, брат и сестра, связь, которая кажется нерушимой. И разрывает её самым болезненным способом, оставляя одну в живых — наказать за саму возможность счастья.

Я открыла глаза и встретилась взглядом с Джеймсом.

— Он не просто нарцисс. Высокая должность? Возможно. Или работа, где требуется безупречный контроль. Бухгалтер, системный администратор, инженер Тот, кто верит в порядок, который можно создать и поддержать. У него дома да, скорее всего, стерильно. Ни животных, ни пыли. Ничего живого, что могло бы нарушить его схему. Но, Джеймс

Я замолчала, обводя взглядом разложенные фотографии — эту жуткую, безупречную композицию.

— Такое с первого раза не делают. Такая чистота, такая выверенность это почерк. Либо у него есть прошлое, о котором мы не знаем. Либо он долго репетировал. В голове. На моделях. Или на ком-то ещё.

Меня вдруг пробрала ледяная дрожь.

— Нужно сделать запрос. Не только по нашему штату. Сверить методологию, способ удушения, сценарность. Если он практиковался где-то должны быть похожие дела. Более неопрятные. Более ученические.

Я взяла в руки фотографию Кейти. Такая молодая. Такая случайная жертва в чьей-то больной, выстраданной пьесе.

— Он попросил меня его найти. Значит, уверен, что мы играем по его правилам. Что его прошлое – закрытая книга. Наша задача – эту книгу открыть. И прочитать её раньше, чем он напишет следующую страницу.

— Боже мой, Энди. Как ты это делаешь? — в его голосе смешалось привычное восхищение и новая, ещё не оформившаяся тревога.

Я потянулась к остывшему кофе, просто чтобы занять руки.

— Старая привычка, — сказала я, пожимая плечами. — Примеряю чужую шкуру. Проживаю его день. Смотрю его глазами. В Квантико нас учили не бояться залезть в голову к монстру. Главное – вовремя из неё выбраться и не забыть, где чьи мысли.

Я отпила глоток. Горечь была к месту.

— Там, на курсах, был один инструктор. Он говорил: «Вы не ищете мотив. Вы ищете музыку, под которую танцует его разум. Фальшивую ноту в его личной симфонии». У нашего маньяка вся симфония построена на диссонансе. Красота и смерть. Порядок и насилие. Любовь и наказание.

Джеймс тихо присвистнул.

— И эта «фальшивая нота» – бросившая его женщина?

— Или идея женщины, — поправила я. — Может, его никто и не бросал. Может, он сам создал в голове идеальные отношения, а мир отказался им соответствовать. И теперь он переустраивает реальность через трупы.

— Среди тех, кого ты ловила, были такие? — спросил Джеймс, и в его голосе прозвучала не только профессиональная любознательность, но и та тихая тревога, которая всегда возникала, когда я слишком глубоко погружалась в чужие пропасти.

Я отставила кружку, обводя взглядом разложенные по столу улики – этот беспорядок, так контрастировавший с идеальным порядком на той фотографии.

— Нет, не думаю. К тому же, я сделала запрос – все, кого я когда-то ловила, либо до сих пор сидят, либо уже на том свете. А их родственники — Я покачала головой, отгоняя тени прошлых дел. — Нет. Это не месть. Это что-то масштабнее. Но и в то же время что-то личное.

Я подняла взгляд и встретилась с его пристальным, изучающим взглядом.

— Наш маньяк видит себя не мстителем. Он видит себя палачом. Он не верит, что я его поймаю, потому что в его голове он уже выиграл. Он выше нас. Он – автор, а мы всего лишь читатели, пытающиеся угадать развязку.

— У тебя вырисовывается довольно внушительный монстр, Энди.

— Он не монстр, — поправила я тихо, и мои собственные слова отозвались холодом внутри. — Монстры – это иррационально, это хаос. Он же рационален. Холоден. В этом и есть вся его опасность. Он не безумен. Он просто пуст. И эту пустоту он заполняет чужими жизнями, как расставляет мебель в стерильной комнате.

Я встала, подошла к окну. За стеклом город постепенно просыпался, зажигались первые окна. Где-то там, в этой утренней обыденности, он, наверное, уже пил кофе, смотрел на тот же рассвет и чувствовал удовлетворение. Чувствовал контроль.

— Он не верит, что я его поймаю, — повторила я, уже не глядя на Джеймса. — Но он страстно хочет, чтобы я пыталась. В этом и есть игра. В этом – весь смысл. Он бросает мне вызов не потому, что боится проиграть. А потому, что боится остаться непонятым. Непризнанным. Самый страшный кошмар для такого, как он – не тюрьма. Это безвестность.

Я обернулась, опираясь спиной о холодное стекло.

— Так что да, Джеймс. Мы ищем не маньяка. Мы ищем очень одинокого, очень умного и безнадёжно пустого человека, который уверен, что смерть — это высшая форма искусства, а мы с тобой – всего лишь критики, чьё мнение он так отчаянно жаждет услышать.

В комнате воцарилась тишина, густая и тяжёлая. Джеймс не спорил. Он просто смотрел на меня, и в его глазах читалось то самое понимание, ради которого мы и стали напарниками. Понимание, что некоторые истины страшнее любой лжи.

— Значит, играем по его правилам? — наконец спросил он, и в его голосе не было ни капитуляции, ни страха. Было холодное, стальное принятие.

— Нет, — я оттолкнулась от окна. Тень от рассвета легла на разложенные фотографии, разделив идеальную сцену убийства пополам. — Мы меняем правила. Он ждёт, что мы будем бегать за ним, изучать его шедевры. А мы займёмся тем, что он ненавидит больше всего.

— И что это? — спросил Джеймс, но в уголках его глаз уже мелькнула искорка догадки.

— Его нарратив, — сказала я тихо, подходя к столу. — Он выстроил идеальную историю. Жертва, наказание, безупречная картина отчаяния. Наша задача – переписать её. Жёстко контролировать СМИ. Никаких фото тела, никаких пикантных подробностей. Вместо этого – интервью с матерью. Пусть говорит о любви. О том, как будет помнить дочь. Как их связь не разорвана, а преображена. Мы даём им общее, светлое фото. Организуем мемориал. Помянем её как человека, а не как экспонат.

Я посмотрела на Джеймса поверх стола, ловя его реакцию.

— Он хотел показать, как он всё разрушил. Мы же покажем, что он ничего не разрушил. Что любовь оказалась сильнее его «искусства». Что он не палач, а всего лишь вандал. И его шедевр – просто акт бессмысленного вандализма, который люди скоро забудут, потому что запомнят саму Кейти, а не то, что он с ней сделал.

Джеймс медленно кивнул, его взгляд стал пристальным, расчётливым.

— Рискованно. Если он увидит, что его послание искажают, он может эскалировать. Сделать следующую сцену ещё более демонстративной.

— Он и так её сделает, — парировала я. — Но если мы останемся в его парадигме, будем молчаливо восхищаться его «гением», мы проиграем. А так мы бьём по его самооценке. По его нарциссизму. Для такого, как он, нет ничего невыносимее, чем быть неверно понятым. Или – проигнорированным. Мы сделаем и то, и другое.

Я собрала фотографии в стопку, аккуратно, будто не улики, а иллюстрации к уже закрытой главе. В комнате повисла тишина, но теперь она была другой – не тяжёлой, а заряженной, как воздух перед грозой. Мы только что наметили ход. Опасный, провокационный, возможно, безрассудный.

— Договорились, — наконец сказал Джеймс, поднимаясь. — Я позвоню Креггу и пресс-службе. Объясню стратегию. Но, Энди — Он сделал паузу, его взгляд стал серьёзным, почти отцовским. — Ты понимаешь, что, если это сработает он может перейти на тебя. Лично. Ты станешь для него не просто критиком, а соавтором, которого нужно либо переубедить, либо убрать.

Я встретила его взгляд, не опуская глаз.

— Он и так уже на мне. Письмо это доказывает. Так что пусть лучше злится и делает ошибки, чем сидит в своей стерильной башне и чувствует себя непобедимым гением.

— Уже семь? — Джеймс провёл ладонью по часам, и в его движении читалась та же усталость, что гудела и у меня в висках. — Ладно. Кофе – единственное святое, что осталось в этом мире. Особенно сегодня.

Я кивнула, собирая разбросанные фотографии в папку. Утро за окном было слишком ярким, слишком откровенным после ночи, проведённой в тенях чужой жестокости.

— Первичный отчёт в восемь у Доктора Саммер. Надеюсь, она прольет свет на то, что же произошло с жертвой, — сказала я, застёгивая портфель. — Крегг подождёт до десяти. Если повезёт, к тому времени у нас уже будет зацепка. А Уэм — я вздохнула, представляя его неторопливые, методичные движения. — Уэм будет готов поговорить с нами ближе к шести вечера. Если не найдёт ещё какую-нибудь крупицу среди улик.

Без слов я направилась на кухню. Ритуал. Утренний кофе. Ещё один якорь, брошенный в бушующее море хаоса. Зёрна смололись с сухим рокотом, наполнив маленькое пространство густым, горьковатым ароматом – запахом бодрости, которой на самом деле не чувствовалось. Горячая вода, шипя, промывала фильтр, и первые тёмные капли понесли с собой обещание хоть какого-то сосредоточения.

Я налила два американо в термокружки – его, чёрный, мой – с крохотной, чисто символической каплей молока скорее для цвета, чем для вкуса. Пар струился в прохладном воздухе кухни, затуманивая окно.

— Вот, — сказала я, протягивая кружку Джеймсу. — Заменитель сна на сегодня.

Он взял её, обхватив ладонями, будто греясь. Наши взгляды встретились поверх пара.

— Тогда поехали, — произнёс он, и в его голосе, наконец, появилась знакомая, рабочая собранность

Мы вышли на улицу. Утренний воздух обжёг лёгкие лезвием холода – резко, почти грубо, но так необходимо в нашей реальности очередного дня. Боль помогала стряхнуть остаточные образы: искусственную позу на диване, пустые глаза матери, зловещие слова на экране.

Машина Джеймса пахла старым кофе и пылью. Знакомый, почти уютный запах. Я пристегнулась, поставила термокружку в подстаканник.

— Съездишь к матери Кейти сегодня? — спросил Джеймс, заводи мотор.

— После всего. Нужно обсудить ту медийную стратегию с Креггом. Подготовить её, — ответила я, глядя на мелькающие улицы. Город просыпался, наивный и беззащитный. — И проверить, как она держится.

— Ты же понимаешь, что используешь её боль как приманку?

Вопрос повис в воздухе. Не обвинение. Констатация.

— Да, — тихо призналась я. — Использую. Её боль, его нарциссизм, наше отчаяние. Всё, что может заставить его дрогнуть. Это грязно. Но игра уже началась и нам надо заставить его ошибиться.

Джеймс не ответил. Просто кивнул, сосредоточившись на дороге. Его молчание было согласием. Тяжёлым, как наши портфели на заднем сиденье, набитые фотографиями мёртвой девушки. Он свернул на знакомую улицу, ведущую к серому, безликому зданию морга.

— Значит, займёмся этим после, — наконец сказал он, и в его голосе не было ни одобрения, ни осуждения. Была только усталая готовность делать то, что необходимо. — Только осторожно, Энди. Если он действительно следит он может среагировать. И не так, как мы ожидаем.

Я кивнула, прижав ладонь к холодному боку термокружки. Знакомый путь, знакомый поворот, знакомая тяжесть в желудке перед тем, как переступить порог, где пахнет формалином и непоправимостью.

Мы вошли внутрь. Дверь закрылась за нами с глухим, окончательным звуком, отсекая яркость утра. Здесь царил свой, вечный полусумрак, и наша работа только начиналась.

— Саммерс! Давненько не виделись! — голос Джеймса прозвучал на полтона теплее, чем обычно, когда в холле появилась девушка с фиолетовым каре.

— Джеймс! — её лицо озарила мгновенная, искренняя улыбка, а за стёклами очков сверкнули живые, серые глаза. Она поправила халат, на котором даже в полумраке можно было разглядеть вышитого на кармашке единорога. — Ой, Энди, и ты здесь? — её взгляд скользнул ко мне, и улыбка стала чуть сдержаннее, но не исчезла. — Значит, маньяка точно быстро поймают, если ваш дуэт вместе.

Тарани Саммерс. Самый молодой патологоанатом в штате и, кажется, единственный, кто приходил на работу в носках с единорогами. А ещё – та, кто после одного-единственного, катастрофически неудачного свидания с Джеймсом всё ещё смотрела на него так, будто он завтра или послезавтра сделает ей предложение.

— Привет, Тара, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Готова нас просветить?

— Всегда рада, — она ответила, но смотрела на Джеймса. Потом, будто спохватившись, махнула рукой в сторону коридора. — Проходите. Я вскрывала её вчера поздно. Уже подготовила предварительные выводы. Девушку убили в ночь со второго на третье декабря И — она сделала паузу, и её профессиональная маска на секунду сползла, обнажив что-то озадаченное, почти тревожное. — Там есть детали, которые не вписываются в стандартный протокол.

Джеймс подошёл ближе, и я видела, как её плечи непроизвольно выпрямились.

— Что-то особенное? — спросил он, и в его тоне была та лёгкая, почти незаметная снисходительность, с которой он иногда флиртовал, даже не осознавая этого.

— Особенное? — Тарани фыркнула, но щёки слегка порозовели. — Можно и так сказать. Ваш субъект не просто убил её. Он оставил инструкцию. Почти медицинскую. Идёмте, покажу.

Мы пошли за ней по длинному, холодному коридору. Я шла сзади, наблюдая, как её фиолетовые волосы колышутся в такт шагам, а Джеймс на полшага впереди слушает её пояснения. Между ними витало то странное напряжение – неловкое, но живое. Оно казалось чужеродным в этом месте, где воздух был прошит запахом антисептика и вечного покоя.

— Вот здесь, — Тарани распахнула дверь в освительствованную. В центре под яркой лампой на стальном столе лежало то, что когда-то было Кейти Риверс, теперь прикрытое простынёй. — Не будем церемониться. Причиной смерти стала асфиксия вследствие странгуляции. Но орудие — она подошла к микроскопу, установленному на боковом столике. — Посмотрите сами.

Я первой поднесла глаз к окуляру. На препарате была видна идеально ровная, микроскопически гладкая борозда. Ни ворсинок, ни неровностей, характерных для верёвки, ремня или даже провода.

— Что это? — спросила я, не отрываясь.

— Синтетическая мононить, — чётко сказала Тарани. — Высокопрочная. Марка, которая используется в специфических областях. Хирургии, высокоточной промышленности, парашютных стропах. Иногда ее закупают и скульпторы, но она очень дорогая. — Она сделал небольшую, но многозначительную паузу. — Она почти не оставляет типичных следов борьбы. При правильном натяжении пережимает артерии быстро и чисто. Это требует знаний и тренировки. Он знал, что делает. И знал, как избежать типичных маркеров, которые ищут в первую очередь.

Я отошла, давая место Джеймсу, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Слишком широко и слишком узко одновременно.

— Спецназовец? Медбрат? — предположил Джеймс, глядя в микроскоп.

— Или кто-то, кто прошёл соответствующие курсы. Но это ещё не всё, — кивнула Тарани. — Это был профессиональный инструмент. А вот это — Она взяла планшет и вызвала на экран увеличенное изображение. — Это выглядит как личная подпись. Взяла пробы с ногтевых пластин жертвы. Стандартная процедура. И нашла вот это.

На экране были видны мельчайшие, почти невидимые частицы, под увеличением напоминающие ярко-синие осколки сапфира.

— Это краска. Масляная художественная. Очень дорогой пигмент — ультрамарин. Чистый, без примесей. Тот, что используют в серьёзной живописи или реставрации. Он был под её ногтями в микроскопических количествах, однако на ее теле нет следов борьбы. Как будто она схватилась за свежеокрашенную поверхность уже без сопротивления. Или как будто он нанёс её сам. Аккуратно. Уже после. Как метку.

Она подняла на нас взгляд, и в её глазах горел холодный, профессиональный азарт, начисто вытеснивший былое смущение.

— И это все еще не самое страшное, — сухо произнесла она, оглядев нас с Джеймсом.

— Тарани, если ты начнешь говорить быстрее, я тебя расцелую! — нетерпеливо выпалил Джеймс, сжав руки в кулаки.

— Ох, — Тарани смущенно кашлянула, её щёки на секунду вспыхнули, но профессиональная маска тут же вернулась на место. — Так вот Когда я начала внешний осмотр, а затем и стандартное вскрытие, я обнаружила, что что полостная операция на грудной клетке уже была проведена. Совсем недавно. И проведена идеально.

Она сделала паузу, давая нам осознать сказанное.

— У неё нет сердца, детективы. Оно было аккуратно, хирургически извлечено. Швы их было бы почти не видно, если бы прошло больше времени с операции. Использован рассасывающийся материал и техника, которую применяют в лучших клиниках. Это не кустарная работа. Это работа мастера. Врача. Или какого-то очень больного психопата.

Воздух в комнате стал густым и тяжёлым, как приторный сироп. Я слышала, как где-то капает вода, и этот звук отдавался в висках дробным, ускоряющимся стуком.

— Сердце — голос Джеймса стал хриплым. Он отступил на шаг от стола, будто физически отстраняясь от этого нового, немыслимого кощунства. — Он его забрал?

— Да, — Тарани кивнула, и её взгляд стал отстранённым, будто она снова видела перед собой эту пустую, аккуратно оформленную полость. — Забрал. И оставил всё в идеальной чистоте. Ни капли лишней крови, ни повреждений рёбер. Как будто провел плановую операцию. На еще живом теле.

Она сделала паузу. Эти последние три слова повисли в стерильном воздухе не как дополнение, а как приговор. Они изменили всё. Тишина, воцарившаяся в комнате, стала физически плотной, давящей. Я услышала, как где-то гудит холодильник с реагентами, и этот звук превратился в навязчивый, зловещий гул. Мои пальцы онемели, сжимая край стального столика. На ещё живом. Это означало невообразимые, растянутые во времени муки. Хирургическая точность, применённая как орудие пытки.

Джеймс резко, почти судорожно, провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть только что услышанное.

— Ты ты уверена? — его голос сорвался на хриплый шёпот.

— Анализ тканей по краям разрезов показывает признаки минимального, но присутствующего прижизненного кровотечения и спазма, — ответила Тарани монотонно, как зачитывая учебник, но её лицо было мертвенно-бледным. — Сердце было извлечено непосредственно перед наступлением биологической смерти или сразу после неё и это все, что я могу сказать по этому поводу

— Уже готов анализ крови? — спросила я, и мой голос прозвучал резко, нарушая леденящую тишину. Мне нужно было зацепиться за факт, за цифру, за что-то, что не оставляло бы места воображению. Воображение сейчас было опаснее всего.