Будь моей

—Да, сэр, — чётко ответила я, стоя по стойке «смирно», хотя ноги подкашивались.— Все улики указывают на высочайший профессионализм. Инструмент, препараты,чистота исполнения. Это не импульс. Это спланированная, выверенная демонстрациянавыков. И власти.

Крегготкинулся в кресле, и оно жалобно заскрипело. Он провёл толстой ладонью полицу, будто пытаясь стереть с него изображение, которое нарисовал отчёт.

—«Мемориал», — пробормотал он. — Вы считаете, он оттуда?

—Мы считаем, что у него есть доступ к больнице, её графикам, возможно, к персоналуили материалам, — вмешался Джеймс. Его голос был ровным, деловым. — Мать Кейтиработала там. Он знал её расписание до минуты. Это не совпадение.

Креггнесколько секунд молча смотрел в окно, где медленно падал мелкий, колючий снег.Казалось, он взвешивал не наши доводы, а масштаб надвигающегося кошмара.

—Хорошо, — наконец выдохнул он, поворачиваясь к нам. В его взгляде сновапоявилась знакомая, жёсткая решимость, но теперь она была направлена не на нас,а на ту тень, что стояла за нашими спинами. — У вас есть карт-бланш. Любыезапросы, любой доступ. Напрягите всех, кого нужно. Но, — он ткнул в наспальцем, и в его глазах вспыхнул последний огонёк привычной угрозы, — если выначнёте сеять панику в больнице, если хоть одна утечка в прессу выйдет от вас…я лично спущу вас в канализацию и залью бетоном. Понятно?

—Понятно, сэр, — мы ответили почти хором.

—И насчёт прессы… — он нахмурился, перебирая бумаги. — Ваша идея с мемориалом иинтервью с матерью… она дерзкая. Опасная. Но, чёрт побери, если этот ублюдокдействительно такой нарцисс, как вы говорите… это может быть единственныйспособ вывести его из тени. Одобряю. Но сценарий — через меня. Ни слова больше,чем нужно.

Мыкивнули. Это была победа. Неожиданная и хрупкая.

—Тогда что вы тут стоите? — голос Крегга снова приобрёл знакомый металлическийоттенок. — В «Мемориал». Сейчас. И найдите мне этого ангела смерти в беломхалате, пока он не решил, что его следующая операция нуждается в более…публичной аудитории.

Мывышли, оставив его одного с отчётом и сигарным дымом. Дверь закрылась, отсекаятот мир, где убийство было уже фактом, и выпуская нас в мир, где оно ещёпродолжалось.

—Поехали, — сказал Джеймс, и в его голосе звучала не усталость, а собранная,холодная энергия. — Пора навестить наших ангелов-хранителей.

Дорогадо «Мемориала» заняла двадцать минут. Двадцать минут, за которые я прокручивалав голове все возможности, все образы. Хирург с пустыми глазами. Медбрат схудожественным образованием. Санитар, который слишком много знает. Кто-то, ктопрошёл через систему, но вышел из неё сломленным, пустым местом, которое теперьнужно заполнять чужими сердцами.

Больницавозвышалась над районом массивным, безликим зданием из стекла и бетона.Цитадель жизни, ставшая невольным соучастником смерти. Мы вошли через служебныйвход, куда нас уже ждала немолодая, строгая женщина в белом халате — докторЭлейн Рид, начальник медперсонала и наш контакт по договорённости с Креггом.

—Детективы, — кивнула она, не улыбаясь. Её взгляд был острым, оценивающим. —Проходите. У нас ровно час до планерки. Я покажу вам журналы, графики,познакомлю с теми, кто работал в смену с миссис Риверс. Но, — она сделалапаузу, глядя на нас прямо, — мои люди напуганы и так. Газеты уже шепчутся об«убийстве у Капитол-парка». Если они почуют, что вы ищете среди них…последствия будут. Для работы. Для пациентов.

—Мы понимаем, доктор Рид, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно иубедительно. — Мы здесь не для обвинений. Мы ищем информацию. Любую странностьв поведении, любой интерес к миссис Риверс или её семье. Возможно, кто-тозадавал лишние вопросы. Или, наоборот, слишком интересовался её графиком.

Ридизучающе посмотрела на меня, затем на Джеймса, и, кажется, что-то решила.

—Хорошо. Идёмте.

Онаповела нас по длинным, ярко освещённым коридорам, пахнущим антисептиком итревогой. Мир «Мемориала» жил своей, ускоренной жизнью: мимо нас проносилиськаталками, перешёптывались медсёстры, звенели телефоны. Здесь боролись за жизнькаждый день. И где-то здесь, среди этих белых халатов и решительных лиц, могпрятаться тот, кто жизнь забирал, превращая в извращённое искусство.

Внебольшом кабинете администратора нам предоставили доступ к электроннымжурналам смен за последний месяц. Джеймс сел за компьютер, его пальцы ужелетали по клавиатуре, выуживая пересечения графиков. Я же взяла распечатанныесписки персонала, которые Рид принесла, и принялась вглядываться в фамилии, ищачто-то — что угодно, — что могло бы щёлкнуть в сознании.

—Вот, — через пятнадцать минут тихо сказал Джеймс. — За три дня до убийства.Вечерняя смена. Миссис Риверс отметилась уходом в шесть утра. Рядом с еёзаписью в электронном журнале… вход в систему в 5:47. Учётная записьтехнического администратора — «Сервис-Мед». Для проверки оборудования. Никто необратил бы внимания.

—Кто имеет доступ к этой учётке? — спросила я у Рида, которая стояла у окна,наблюдая за нами.

—Десятки людей, — ответила она, хмурясь. — Инженеры, техники, иногда санитарыдля отметки о уборке. Запись не персонализирована. Это дыра в безопасности, окоторой мы знаем, но… бюджет.

—Можно отследить, с какого терминала был вход? — не отрываясь от экрана, спросилДжеймс.

—Можно, — кивнула Рид. — Но это займёт время. Нужен запрос в IT-отдел.

—Сделайте это, пожалуйста, — попросила я, чувствуя, как в груди загораетсяпервый, слабый огонёк — зацепка. — А сейчас нам нужно поговорить с теми, ктобыл в ту смену. Особенно с теми, кто работал в отделении, где была миссисРиверс.

Рид,вздохнув, повела нас дальше — в отделение постоперационного ухода, тихое,полутемное место, где воздух был густ от запахов лекарств и тишины. Она собралапятерых человек — трёх медсестёр и двух санитаров, тех, кто пересекался смиссис Риверс в её последнюю рабочую ночь. Их лица были усталыми,настороженными. Они знали, зачем мы здесь. Страх витал в воздухе, почтиосязаемый. Мы задавали осторожные вопросы. Видели ли они, чтобы кто-то лишнийинтересовался миссис Риверс? Слышали ли разговоры о её дочери? Замечали ликого-то постороннего в отделении в неурочное время? Головы качались. Взглядыопускались. Нет, нет, нет. Всё как обычно. Тяжёлая работа, усталость, никакихстранностей.

Итогда одна из медсестёр, пожилая женщина с усталыми, добрыми глазами, вдругсказала, глядя куда-то мимо нас:

—Странно… помню, в ту ночь… ближе к утру, когда мы уже сводили отчёты, заходилдоктор Эмерсон. Спрашивал о наличии определённых препаратов — мидазолама.Говорил, хочет уточнить дозировки. Мы тогда удивились — он же кардиохирург,зачем ему седативы? Но он… он всегда такой, замкнутый. Мы не стали придаватьзначения.

Воздухв комнате изменился. Он стал гуще, острее.

—Доктор Эмерсон? — уточнил Джеймс, и его голос был спокоен, но я видела, какнапряглись его пальцы, сжимая блокнот.

—Логан Эмерсон, — кивнула медсестра. — Он работает здесь уже лет восемь.Блестящий хирург. Но… странный. Никогда не участвует в общих собраниях.Говорят, у него дома целая галерея картин. Пишет сам. Мрачные такие, все всиних тонах…

Явстретилась взглядом с Джеймсом. В его глазах горело то же самое, что сжало имоё сердце в ледяной тиски.

Синий.Ультрамарин.

—Где мы можем найти доктора Эмерсона? — спросила я, и мой голос прозвучал ровно,слишком ровно для того шторма, что бушевал внутри.

ДокторРид медленно сняла очки и протерла их краем халата, выигрывая время. Её лицостало не просто каменным — оно выглядело, как дверь сейфа, которую пытаютсявскрыть грубой силой.

—Сейчас он, по расписанию, должен готовиться к плановой кардиоторакальнойоперации в хирургическом крыле, — произнесла она, тщательно выговаривая каждоеслово. — Через сорок минут. Но, детективы… Логан Эмерсон — не просто один излучших. Он — живая легенда этого госпиталя. Его руки застрахованы на сумму,которая превышает годовой бюджет нашего отделения. Вы не можете просто…ворваться туда с вопросами. Это не какой-то санитар.

—Мы можем, — перебил её Джеймс, уже вставая. В его движении была не грубая сила,а непоколебимая тяжесть, как у ледокола. — И мы будем. Мы не станем«врываться». Мы вежливо постучим. А потом зададим вопросы. И он ответит. Потомучто иначе, — Джеймс посмотрел прямо в глаза Риду, — иначе мы вернёмся сордером, командой в бронежилетах и таким скандалом, что ваша «легенда»разлетится в прах ещё до суда. Сейчас всё зависит от того, насколько тихо мыэто сделаем. Ваш выбор, доктор.

Ридзамерла, её взгляд метнулся от Джеймса ко мне. Она искала слабину, сочувствие,но нашла лишь отражение той же стальной решимости. Она тяжело вздохнула, звуквышел сдавленным, будто её душили.

—Хирургический блок, третий этаж, предоперационная №4. Но ради всего святого…если вы сорвёте ему операцию, пациент… вы…

—Пациент будет в полной безопасности, — мягко, но твёрдо сказала я. — Наша цель— разговор, а не хаос. Проводите нас туда, пожалуйста. Без лишнего внимания.

Мывышли из кабинета, оставив за спиной не просто гулкое молчание, а ощущениеподвешенного над пропастью моста. Коридор больницы, яркий и стерильный, вдругизогнулся в бесконечный туннель, уводящий в самое сердце цитадели. Каждый звук— гул аппаратуры, шаги, приглушенный голос из динамика — отдавался в вискахнарастающим гулом.

Предоперационная№4 оказалась небольшим, ослепительно белым кабинетом, залитым холодным светом.Он стоял спиной к нам, у раковины, тщательно вымывая руки длинными, методичнымидвижениями. Процедура выглядела как ритуал. На нем был белоснежный хирургическийхалат, под которым угадывался строгий костюм. Его фигура была подтянутой, почтиаскетичной.

—Доктор Эмерсон? — сказала я, и мой голос, несмотря на все усилия, слегкадрогнул, нарушив гулкую тишину комнаты.

Онне обернулся сразу. Закончил мыть руки, взял стерильное полотенце и, аккуратнопромокая кожу, медленно повернулся.

ЛоганЭмерсон. На вид ему было лет сорок. Лицо — аристократически худое, с высокимискулами и прохладными, светло-серыми глазами, цветом зимнего неба передснегопадом. Взгляд был на удивление спокойным, даже отстраненным. Ни тениудивления или беспокойства.

—Да, — произнес он. Голос был низким, бархатистым, идеально отлаженным, безединой лишней интонации. — Я — Эмерсон. А вы, если не ошибаюсь, детективы. Мнесообщили о вашем визите. Чем могу быть полезен? У меня, — он бегло взглянул накрупные часы на стене, — двадцать семь минут до начала операции.

Онне предложил нам сесть. Не улыбнулся. Он просто стоял, ожидая, как компьютер,ожидающий ввода данных. Его спокойствие было неестественным. Оно не былонаигранным — оно было глубинным, ледяным и абсолютным. В нём читаласьуверенность человека, чей мир состоит из точных разрезов, контролируемыхпеременных и предсказуемых исходов.

—Мы расследуем смерть Кейти Риверс, — начала я, наблюдая за малейшей реакцией. —Её мать работает здесь. В ночь убийства кто-то интересовался наличиеммидазолама. Вам это что-нибудь говорит?

Эмерсонедва заметно наклонил голову, словно анализируя клинический случай.— Мидазолам. Быстродействующий бензодиазепин. Используется для премедикации.Интерес к нему мог проявить любой сотрудник с доступом к журналу препаратов. Втом числе и я. — Его тон был бесстрастным, как диктовка. — Но я в ту ночь недежурил, я пришел к утру на смену. Мои действия легко проверить по журналамдоступа к наркотическим шкафам и камерам наблюдения. Уверен, вы это уже сделалиили сделаете.

Егоответ был слишком гладким, слишком правильным. Он не защищался. Онконстатировал. Это сбивало с толку.

—Вам знакомо имя Кейти Риверс? — вклинился Джеймс, его голос звучал жёстчемоего.

—Нет. Я не знакомлюсь с семьями коллег, если это не необходимо. Моя работа —здесь, в операционной. Всё остальное — шум.

—Вы художник, доктор? — спросила я внезапно, следуя интуиции. — Нам сказали, выпишете картины. Используете ультрамарин?

Впервыев его ледяных глазах мелькнуло нечто — не тревога, а… лёгкое, холодноераздражение. Как у учёного, которого отвлекают от формулы разговорами о погоде.

—Я рисую для концентрации. Ультрамарин — устойчивый пигмент. Его предпочитаютмногие. Это всё, что я могу сказать по этому поводу. А теперь, — он сновавзглянул на часы, — у меня восемнадцать минут. Если у вас есть конкретныеобвинения, изложите их. Если нет — мне нужно готовиться к спасению человеческойжизни, что, как мне кажется, всё ещё важнее ваших намёков.

Онбыл непробиваем. Как скала. И в этом была своя правда — в его уверенности небыло паники виновного. Была лишь высокомерная уверенность небожителя, которогобеспокоят мухи. Эмерсон медленно выдохнул, и этот звук был полон такоголедяного презрения, что по коже побежали мурашки.

—Детективы, — произнёс он с убийственной вежливостью. — Если вы ищете маньяка спалитрой, то вы не только оскорбляете меня, но и демонстрируете вопиющуюпрофессиональную некомпетентность. Мои картины — абстракции. Они о свете иструктуре, а не о «настроении». Теперь, — его голос стал острее, — я предлагаювам покинуть мою предоперационную. Или я вызову охрану и вашего начальника,капитана Крегга, которому, уверен, будет интересно узнать, как его лучшиедетективы пытаются сорвать операцию на сердце его друга, чтобы поговорить оживописи.

Онбыл прав. У нас не было ничего, кроме подозрений и странных совпадений.Давившее ощущение «пустоты» и холодного расчёта было, но это не улика.

Внезапнов дверь постучали. Вошла молодая, нервная медсестра, бросившая на насиспуганный взгляд.

—Доктор Эмерсон, всё готово. Пациента вводят… — она замолкла, увидев наши лица.

—Спасибо, — отрезал Эмерсон, не сводя с нас ледяного взгляда. — Детективы какраз уходят. Не правда ли?

Мыстояли, проиграв этот раунд. Его броня была безупречной. Но что-то всё равно несходилось. Его холодность была слишком… клинической. Слишком чистой для хаоса,который оставил после себя убийца. Или недостаточно глубокой для той бездны,что мы искали.

—Мы ещё вернёмся, доктор, — тихо сказала я, встречая его взгляд. — С другимивопросами.

—Не сомневаюсь, — ответил он, уже поворачиваясь к раковине, чтобы снова вымытьруки, будто стряхнув с себя наше присутствие как пыль. — Запишитесь черезрегистратуру. Но проверьте расписание. Моё время стоит дорого.

Мывышли в коридор, и дверь закрылась за нами с мягким щелчком. Тишинаоперационного блока вдруг оглушила.

—Чёрт, — выдохнул Джеймс, проводя рукой по лицу. — Это не он.

—Не знаю, — пробормотала я, глядя на закрытую дверь. — Это не он в том смысле, вкаком мы думали. Но он что-то скрывает. Что-то своё. Его холодность… она не отпустоты. Она от… расчёта. Иного рода.

Итогда я вспомнила о мидазоламе. О доступе. О его безупречной, дорогостоящейрепутации, которая была идеальным прикрытием. Не для художественных убийств. Адля чего-то более приземлённого и столь же прибыльного. Для бизнеса.

—Джеймс, — сказала я, уже отходя от двери. — Нам нужно проверить не его картины.Нам нужно проверить его счета, его расходы, его связи. Кто платит за его«дорогое время»? И что он продаёт в обмен?

Возможно,мы искали дьявола, а нашли всего лишь очень расчётливого, холодного торговца.Но в этом городе, как я уже начинала понимать, одно часто пряталось за другим.И настоящее зло любило, когда все смотрят не туда.

Глава 4

***

Какой же ты рассерженной вышла избольницы, Энди! Я думал, ты будешь рада получить преступника в свои руки, такгде же улыбка? Ах да, ты же нашла не того. Ты пришла к нему — к безупречному,холодному, неприступному доктору Эмерсону — и ушла ни с чем. Только с еголедяным взглядом в спине и горьким вкусом неудачи на языке.

Я наблюдал. Разумеется, наблюдал. Камеры вкоридорах «Мемориала» — такой удобный, такой открытый мир. Твоё лицо, когда тывышла из предоперационной, было шедевром. Не гнев. Нет. Разочарование. И…догадка? Да, где-то в глубине глаз мелькнула искра понимания. Ты почуяла, чтоэто не конец, а только начало лабиринта. Но куда пойдёшь теперь, детектив?

Ты стояла с Такером у лифта, и твои пальцынепроизвольно сжимались в кулаки. Джеймс что-то говорил тебе, пытался вернутьтебя в реальность, в план. Но ты уже ушла внутрь себя, в ту темную кладовую,где хранишь все старые дела, все лица, все боли. Ищешь там моё лицо.

Напрасно. Там меня нет.

Я позволил тебе найти его. Позволил этойболтливой старой медсестре вспомнить про мидазолам и синие картины. Это был мойподарок тебе. Первая настоящая зацепка. И ты, конечно, набросилась на неё.Предсказуемо. Человечно.

Но теперь ты в тупике. Потому что он не я,и ты это чувствуешь. Его холодность — другая. Она от гордыни, от превосходства,от жизни в мире, где всё можно купить или прооперировать. Моя холодность… мояпустота. Она из другого места. Из такого глубокого нигде, что никакие счета егоне заполнят.

Ты едешь сейчас в участок, да? Собираешьсякопать в финансовых отчётах Эмерсона, наводить справки, выискивать теневое. Этозаймёт у тебя день. Может, неделя. Хорошо, я дам тебе время…

У тебя неделя, Энди. А после я сновавступаю в игру.

***

— Вы — сборище идиотов! — рёв Креггасотрясал стёкла в дверях кабинета. — Я дал вам простейшую задачу — опроситьлюдей в больнице, а не устроить там цирк с конями! А мне сейчас звонят изуправления больницы и спрашивают, правда ли мои детективы пытались арестоватьЛогана Эмерсона прямо перед операцией на открытом сердце? Хотите объяснить, каквы умудрились за полчаса устроить национальный скандал?!

Я знала эту игру. Креггу нужно быловыпустить пар, и лучше всего было дать ему это сделать, не перебивая. Джеймс,стоявший чуть сзади, осторожно кашлянул.

— Сэр, если позволите...

— Не позволю! — рявкнул Крегг, тяжелоопускаясь в кресло. Его лицо было багровым, жила на виске отчаяннопульсировала. — Вы знаете, кто такой Эмерсон? Это не просто хирург. Это —ходячая реклама «Мемориала». Его руки застрахованы на сумму с шестью нулями.Его фото висит в приёмной мэра! И вы... вы вломились к нему, словно к какому-тоуличному дилеру!

— Мы не вломились, сэр, — тихо, но чёткосказала я — Мы вошли в предоперационную с разрешения доктора Рид. Операция небыла нарушена. Мы задали несколько вопросов и вышли.

— Вопросов! — Крегг истерически фыркнул,шаря в ящике стола за сигарой. — Про картины! Про краски! Вы что,художественный кружок тут устроили?!

— Под ногтями жертвы нашли ультрамарин, —продолжила я, не меняя тона. — Дорогая художественная краска. Эмерсон —известный любитель живописи, пишет в синих тонах. В ночь убийства онинтересовался в больнице мидазоламом — тем самым седативным препаратом, которыйнашли в крови Кейти. И у него есть доступ к системам больницы, включая учётнуюзапись «Сервис-Мед», с которой кто-то смотрел график матери Риверс за несколькоминут до её ухода.

Я сделала паузу, давая словам осесть.

— Мы пришли не арестовывать, сэр. Мыпришли проверить совпадение. И мы его проверили.

Крегг наконец зажёг сигару, затянулся,выпустил густое облако дыма. Его взгляд из бешеного стал пристальным,оценивающим.

— И? Он ваш маньяк?

Джеймс обменялся со мной быстрым взглядом.

— Не уверены, — сказал он. — Слишком...гладко. Он не испугался. Не возмутился. Он был... презрителен. Как будто нашеприсутствие было досадной помехой, а не угрозой.

— А вы что ожидали? Истерики и признаний?— проворчал Крегг, но ярость в его голосе уже сменилась усталым раздражением.

— Я ожидала хоть какой-то реакции, —сказала я. — Страха, гнева, недоумения. А получила... ледяную вежливость. Какбудто он играет роль, и роль эту отрепетировал до мелочей. Или... как будто емудействительно нечего бояться в связи с убийством Кейти.

— То есть вы считаете, он непричастен?

— Не думаю. Но возможно, мы смотрим не вту сторону. Он что-то скрывает. Что-то большое. Но не обязательно это.

Крегг задумчиво постучал пеплом о крайпепельницы.

— Звонок из управления... слишком быстраяреакция. Как будто его уже ждали. Кто-то прикрывает его.

Я кивнула. Та же мысль уже крутилась у неёв голове.

— Нам нужен доступ к его финансовым делам,связям, — сказал Джеймс. — Если он не убийца, то, возможно, он часть чего-тодругого. А наше расследование вскрывает не ту банку с червями.

— Чёрт возьми, — тихо выругался Крегг. —Ладно. Запросы оформлю я, через старые каналы. Тихо. Но это дело на неделю,минимум. А что вы будете делать, пока бумаги ходят по инстанциям? Ждать, пока этотненормальный снова вырежет кому-то сердце?

Я подошла к столу, оперлась ладонями окрай.

— Нет. Мы идём по второму пути. Убийцаследит за мной. Он общается. Значит, у него есть потребность в диалоге. Впризнании. Мы дадим ему это признание — но на наших условиях. Пресс-конференцияо мемориале Кейти. Акцент на жизни, а не на смерти. На любви, а не нажестокости. Выбьем у него почву из-под ног, лишим его нарратива.

Крегг смерил меня долгим взглядом. В егоглазах читалось не просто начальственное раздражение — там была усталая,гранитная уверенность человека, который уже прошел через все возможныебюрократические кошмары и знал цену каждому нашему импульсивному шагу.

— Рискованно. Разозлишь его — онускорится.

— Он и так ускорится, сэр. Я уверена, онуже выбрал следующую. Мы должны заставить его ошибиться. Сделать что-тоэмоциональное, не по плану.

В кабинете повисла тяжёлая, разряженнаятишина. Казалось, даже сизый дым от его сигары застыл в воздухе, ожидаявердикта. Крегг откинулся в кресле, и оно жалобно заскрипело. Его взглядскользнул с моего лица на лицо Джеймса и обратно, будто взвешивая не стольконаши доводы, сколько потенциальный ущерб.

— Нет. — Он произнёс это тихо, но так,словно вбивал гвоздь в крышку гроба нашей инициативы. — Вы двое наведёте такогошума, что меня сразу попрут с этой должности, и я заберу вас с собой. Вы неумеете делать ничего тихо. С самого первого дня.

Он приподнялся, опершись локтями о стол.Его лицо приблизилось, и я увидела в его глазах не злость, а что-то худшее —холодный, прагматичный расчёт.

— Этим займусь я сам. Через свои каналы.Без фанфар, без пресс-релизов. А вы… — он ткнул пальцем сначала в меня, потом вДжеймса, — вы занимаетесь тем, что умеете. Уликами. Фактами. Не нарративами. ИЭмерсона пока не трогайте. Но следите. Если он чистит хвосты — мы это узнаем. Апока… — он откинулся назад, и его голос снова стал грубым, привычным, — жду отвас к вечеру отчёт по криминалистике. По всем пунктам. И без творческихинтерпретаций. Только то, что можно пощупать. Всё ясно?

«Всё ясно» означало, что наш план летит втартарары. Что инициатива снова ускользнула. Что мы снова на поводке, пусть идлинном. Горький привкус разочарования подкатил к горлу. Но вместе с ним пришлои другое чувство — почти облегчение. Он брал на себя самую опасную,политическую часть. Оставлял нам сырую, тяжёлую работу. Ту, в которой мы иправда разбирались.

— Есть, сэр, — хором ответили мы сДжеймсом.

Выйдя в коридор, я не сразу заговорила.Джеймс шёл рядом, его плечо почти касалось моего. Мы прошли мимо автоматов,мимо пустых скамеек, мимо доски объявлений с пожелтевшими листовками.

— Он прав, — наконец сказал Джеймс, неглядя на меня. — Мы бы наломали дров. Крегг знает, как давить, не оставляяследов. Мы же… мы оставляем вмятины на всём, к чему прикасаемся.

— Значит, идём по второму кругу, —выдохнула я, уже чувствуя, как в голове складывается новый план, менееблестящий, но более основательный. — Отчёт Уэма. Частицы пыли, грунтовки, нить.И список из «Мемориала». Нужно узнать, кто имеет доступ к системе.

— Тихая охота, — кивнул Джеймс, и в углуего рта дрогнуло подобие улыбки. — Наша любимая.

Через час мы уже сидели в лабораторииУэма, заваленные распечатками и фотографиями. Воздух пахнет озоном, химикатамии кофе, который Энтони варил в старой стеклянной колбе — вопреки всем правилам.

— Итак, грунтовка, — Уэм поставил переднами спектрограмму. Его лицо, обычно бледное, сейчас оживлено азартом охотниказа частицами. — Состав специфический. Используется для подготовки деревянныхповерхностей под дорогую отделку. Не строительный ширпотреб. Скорее…реставрационный или мебельный класс.

— Мебельщик? Реставратор? — уточнилДжеймс, записывая.

— Или просто перфекционист с деньгами. Сочень большими деньгами, — пожал плечами Уэм. — Но это ещё не всё. Вместе сгрунтовкой — микрочастицы пигмента. Тот же ультрамарин. Но не масляный, как подногтями. Акриловый. Следы есть в складках одежды Кейти, в малозаметных местах.Как будто… он работал в помещении, где красят, и частицы осели на нём. Или наней, когда он переносил тело.

В моей голове щёлкнуло. Помещение. Неквартира. Другое место. Где он готовился. Где творил.

— Нить, — напомнила я. — Мононить. Что поней?

Уэм поправил очки и переключил изображениена экране компьютера. Увеличенная в тысячи раз структура волокна напоминалагладкую, безжизненную змею.