Будь моей

Мариса Корсен

Будь моей

Глава 1

***

Утро впилось в Огасте колючим,пронизывающим холодом. Воздух густел от мороза, заставляя редких прохожихкутаться в пальто и торопливо смотреть под ноги. Для меня же это было идеальноевремя: никто не станет задавать лишних вопросов.

Я припарковался у очередного кирпичногодома неподалёку от Капитол‑парка и обошел машину. Багажник открылся с глухимщелчком, приняв в свое чрево утреннюю сырость. Оттуда я извлек большой черныймешок для строительного мусора – вместительный, непромокаемый, ничем непримечательный. Натянув бейсболку пониже, чтобы тень скрыла лицо, толкнулвходную дверь и переступил порог.

Моя цель – квартира 13В на втором этаже,жилище Кейти Риверс. Дверь поддалась без звука: ключи я взял из ее сумочки.Внутри пахло кофе и ландышем. Так приторно по-женски, ненавижу. Войдя, яаккуратно поставил пакет на пол, развязал узлы и извлёк тело девушки. Едва теплое, гибкое тело Кейтлегко заняло место на потрепанном вельветовом диване. Я придал ей естественнуюпозу, будто она сидела в углу, уставившись в мерцающий черный экран телевизора.

Три часа. Ровно три часа до возвращения еематери с ночной смены из «Мемориала». Я уже слышал, как захлебнется ее дыханиена пороге, как смолкнет на полуслове, как из горла вырвется не крик, а немой,животный стон. Ожидание этой дрожи в воздухе заставляло кровь петь в висках.

Я тщательно поправил прядь пепельныхволос, уложив ее за ее безупречное ухо. Расстегнул одну пуговицу на клетчатойрубашке, потом застегнул – так лучше. Совершенная картина. Тихая, прекрасная инасквозь моя. Теперь навсегда моя.

Моя первая жертва. Но в кармане уже лежалазаписная книжка с аккуратным крестиком напротив следующего имени. Я чувствую,как растёт нетерпение. Игра только начинается.

***

— Энди! Энди, погоди! — окликнул менязнакомый голос.

Я обернулась, и улыбка сама собой потянулауголки губ вверх. Джеймс Такер. Мой напарник, мой друг и, кажется, единственныйчеловек в Огасте, способный вынести мое упрямство. Один поток, одна академия,первый патруль с кислым кофе и дерзкими подозреваемыми. А теперь — обадетектива второго класса. В нашем участке это звание не просто бумажка: штатмаленький, дел немного, а криминальная палитра Огасты сводится к скучным грабежам,бытовым разборкам и изнасилованиям после полуночи в районе пивных баров. Но мыс Джеймсом довели раскрываемость до абсурдных ста процентов. Ни одного висяка.Ни одного холодного дела.

Пока.

— Такер, если ты сейчас не прикусишь язык,я лично оформлю тебя в техперсонал, — сказала я, обнимая друга. — Всю неделю тыслоняешься по коридору, как призрак.

— А ты без меня от скуки на стене рисуешьпротоколы, — парировал Джеймс, и в его глазах мелькнула знакомая искорка. — Насс тобой, Энди, из одной глины вылепили. Мы просто повернуты на делах инеприятностях, поэтому всегда их ищем. А пока ищем — хоть друг друга подразним.

Он был прав. Его интуиция и мое упрямство,его общительность и моя дотошность. И это работало — работало слишком хорошо,чтобы не чувствовать подспудной тревоги. Закон больших чисел никто не отменял.И в тихом городе рано или поздно должно было случиться тихое, настоящее зло.

— Пойдешь со мной в бар? Выпьем пива иповеселимся? — спросил Джеймс и подмигнул.

— В бар? — я приподняла бровь, сдерживаяулыбку. — Такер, твое представление о веселье заканчивается тем, что ты либораспеваешь гимн штата Мен под джаз-банд, либо затеваешь драку из-за футбольнойстатистики. А я сегодня не в настроении ни спасать тебя от басиста, ни самойспасаться от твоих пьяных поцелуев.

Я поправила ремень на бедре, ощущаяпривычную тяжесть кобуры.

— У меня вечер с Молли. Первый за... —голос на миг дернулся, но я взяла себя в ежовые рукавицы. — За долгое время.После того как родители... она согласилась посмотреть кино. Так что пивооткладывается. Но если вдруг случится что‑то стоящее — невыносимая скука не всчёт — знаешь, где меня найти.

Пять лет. Ровно пять лет, как миррассыпался на осколки. Мне был двадцать один, и я только-только получила дипломполицейской академии, когда на нашу семью обрушилась тьма. Родителей убили вовремя обычного, казалось бы, ограбления лавки на окраине. И в тот же миг я,едва оперившаяся, унаследовала не квартиру и старые фотографии – я получила насвои хрупкие плечи пятнадцатилетнюю Молли. Груз ответственности, горя и тишины,который не снять, даже когда формальные рамки дела закрыты. Джеймс раскрыл тодело и посадил преступников – это было его первым громким успехом,стремительным взлетом карьеры. Но он лучше всех знал, что родителей мне это невернет. Он закрыл дело в картотеке, но для нас с ним оно осталось вечным,незаживающим делом, ради которого мы стараемся дать справедливость всем и вся.

— Передавай ей привет! — Джеймс бросил этолегко, но в его глазах я прочла то самое, давнее понимание. — Кстати, в прокатенеподалёку у меня теперь вечная скидка. Недавно помог хозяину... отвадитьназойливых гостей, — он сделал паузу, выбирая нейтральные слова для чего-то,что, я знала, пахло насилием и угрозами. Прежде чем я успела отказаться, он ужеуверенно взял меня под локоть и повёл в сторону, к выходу со стоянки. — Пойдём,выберем вам что-нибудь. Комедию какую-нибудь дурацкую. Или ужастик, чтобы ей былоза кого держаться.

Его слова лились легко и буднично, какбудто он обсуждал список покупок, а не пытался на ощупь, вслепую, найтивыключатель в комнате, где уже пять лет не горел свет. Таким был Джеймс. Онникогда не лез с разговорами о боли — он просто молча вставал рядом, чтобы зловоннымзапашком не дуло прямо на меня.

Я хотела сказать ему, что сегодня мненужно побыть одной. Что тишина — это единственный язык, на котором я ещё могуразговаривать с собой. Но вместо этого я позволила ему вести меня под локоть,чувствуя сквозь ткань куртки тепло его пальцев. Потому что под всеми слоямиусталости, злости и брони жило одно тихое, упрямое знание: он прав.

Молли нужна была не я — замороженная,сжатая в пружину, пахнущая потом участка и чужим горем. Она только вернулась вколею, нашла друзей и какого-то парня, про которого мне еще не рассказывает. Ноя-то знаю, что она еще боится. Боится спать одна, так как ей снятся кошмары.Боится, что я не вернусь с очередного дела, поэтому пишет мне сто раз на дню.Боится, что все ее близкие люди могут внезапно умереть.

И если честно, если совсем честно — онабыла нужна и мне. Хоть на пару часов притвориться, что мир не сошёл с ума. Чтородители просто в командировке. Что запах маминых волос всё ещё живёт в подушкена том диване, где мы сидели несколько недель и рыдали, осознавая, что теперьнам можно положиться лишь друг на друга.

Я взяла в руки потёртый пластиковый бокс скассетой. Обложка выцвела, на углах – потёртости от множества чужих пальцев."Блондинка в законе". Когда-то это был наш с мамой любимый фильм дляпятничного вечера, когда она возвращалась с работы раньше обычного. Я помнила,как мы с ней смеялись над наивными сценами, а она гладила мои светлые волосы иговорила: "Смотри и запоминай, Энди. Умная блондинка всегда обведётмужчину вокруг пальца. Это закон природы".

— Мама обожала эту глупость, — тихосказала я, проводя пальцем по глянцевой плёнке обложки.

— Она была права, — Джеймс взял кассету измоих рук и понёс к кассе. — Это гениально. И вам с Молли нужно именно это.

Он был прав. И когда он протянул мне пакетс кассетой, наши пальцы ненадолго встретились. В его глазах не было привычнойнасмешливой искорки – только та самая, тяжёлая и тёплая, как шерстяное одеяло,серьёзность. И в этом простом жесте – в выборе этого конкретного фильма – былобольше понимания, чем в часах разговоров с психологом.

— Спасибо, — сказала я тише, чемпланировала.

— Не за что, — он коротко кивнул в сторонувыхода. — Пошли, а не то Роджерс Крегг вздёрнет нас на крюк за опоздание собеда.

Мы вошли в здание, и гул полицейскогоучастка тут же накрыл нас волной: стук клавиш, приглушённые разговоры, звончашек и необычайный аромат булочек. Всё как обычно. Слишком обычно.

— Ты в порядке? — он замедлил шаг, бросивна меня короткий взгляд.— Да, — я поспешно кивнула, пряча руки в карманы. —Просто… задумалась.

Он не стал настаивать. Знает: если я неготова говорить, давить бесполезно. Вместо этого кивнул в сторону кофейногоавтомата:

— Держишь курс на эспрессо? Я с тобой.

Я усмехнулась. Кофе – наш ритуал. Нашспособ притвориться, что всё под контролем. Пока машина гудела, взбивая пену, якраем глаза заметила отражение в металлическом боку автомата. Мы стояли рядом –два человека, которые знают друг о друге слишком много и одновременно почтиничего. Его профиль был напряжён: линия челюсти, шрам у виска, взгляд,устремлённый куда‑то сквозь стекло. Последняя капля кофе капнула в стакан. Явзяла его, чувствуя, как тепло просачивается сквозь картон.

— Пошли, — сказала я, не глядя на него. —Роджерс не любит ждать.

Мы с Джеймсом обменялись быстрымивзглядами, когда из-за двери кабинета начальника донесся приглушенный, нояростный поток ругани. Не просто раздражение – в голосе Роджера Крегга сквозилата ледяная ярость, которая появлялась только тогда, когда городская тишьвзрывалась чем-то по-настоящему чудовищным.

— Входите! — прогремело из-за двери вответ на наш стук, больше похожий на приказ.

Кабинет был наполнен густым сизым дымомсигары и напряжением, которое можно было резать ножом. Крегг, краснолицый,стоял у окна, спиной к нам, но его плечи были неестественно напряжены.

— А вот и наша сладкая парочка, — бросилон через плечо, не оборачиваясь. Голос был низким, хриплым от сдерживаемойзлости. — Знаете, я каждое утро молюсь, чтобы ваш талант к разгадываниюголоволомок хоть немного уравновешивался умением заполнять отчеты по графику.Но нет. Зато, когда в городе воняет настоящей кровью, а не подзатыльникамипьяных хулиганов, я почему-то первым делом смотрю на вас двоих. Идиотизм.

— Сэр? — осторожно спросила я, чувствуя,как по спине пробегает холодок. Злой Крегг — это всегда плохой знак.

Он наконец развернулся. Его взгляд,тяжелый и уставший, перешел с меня на Джеймса и обратно.

— Что случилось? — прорезал тишину Такер,его обычная насмешливость испарилась без следа.

— Случилось то, ради чего вас, собственно,и держат на зарплате, — отрезал Крегг, швыряя в нашу сторону тонкую папку. Онашлепнулась на край его стола. — Убийство 18-летней Кейти Риверс. Дом уКапитол-парка. Дело с самого начала воняет так, что проветривать будем год. Ионо, — он ткнул толстым пальцем сначала в меня, потом в Джеймса, — ваше. Штатдетективов, как вы знаете, сейчас состоит из вас, меня и вон того чахлогокактуса на подоконнике. Так что вперед, сияющие звезды детективной работы. Иесли хоть одна деталь уйдет от вас... я лично переведу ваши задницы на бумажнуюработу до пенсии. Вопросы есть?

Никаких вопросов не было. Было толькотихое щемящее чувство в груди, знакомое с первой минуты в этом кабинете пятьлет назад. Капитол-парк. Слишком близко к дому. Слишком тихо для обычногопреступления.

— Никаких, сэр, — четко сказала я, забираяпапку. Ее вес оказался неожиданно тяжелым.

— Тогда что вы тут стоите? — прошипелКрегг — Идите и сделайте так, чтобы мне не пришлось оправдываться перед мэромза то, что мои сотрудники не способны поднять свои ленивые задницы иразобраться с делом.

Мы вышли в коридор. Дверь за намизахлопнулась с таким звуком, будто захлопнулась крышка гроба. Джеймс выдохнул,проводя рукой по лицу.

— Ну что, партнер, — сказал он безтени улыбки. — Похоже, наша статистика идет на проверку прочностью. И пахнетэто дерьмом, а не пончиками.

У кирпичного фасада, ощетинившегося вморозном воздухе, уже кипела жизнь – неестественная, служебная. Синие мигалкиотбрасывали на стены судорожные тени, а клубы пара изо ртов полицейских ижильцов смешивались в тревожное облако. Я скользнула взглядом по собравшейсятолпе – испуганные лица, растерянные жесты. Показания. Их надо будет изучитьпотом, выловить в потоке слов ту самую, неуловимую нить, которую всегдаоставляет преступник. Но сначала – эпицентр.

Лестница на второй этаж показаласьбесконечно длинной. Каждая ступенька отдавалась в висках тяжелым, мерным стуком– отсчетом до чего-то, во что я еще не была готова войти. Дверь квартиры 13Вбыла приоткрыта, затянута черно-желтой лентой. А перед ней, подобно суровомустражу, возвышался Энтони Уэм.

Он стоял в дверном проеме, загородив егособой, в белоснежном комбинезоне, похожем на хирургический халат. В руках –кисть и пульверизатор с нингидрином. Его движения были медленными, почтицеремониальными, каждая деталь фиксировалась безжалостным глазом камеры наштативе. Казалось, сама смерть застыла в ожидании, пока этот педантичный жрецнауки не завершит свой обряд.

— Энди, Джеймс, — кивнул он, не отрываясьот работы. Голос у него был низкий, монотонный, как гул холодильника. — Неспешите. Здесь… очень чисто. Слишком чисто. Я собрал два отпечатка у двернойручки. Свежих. И ни одного – дальше прихожей. Как будто его здесь и не было.Только… результат.

Он отступил на полшага, дав нам узкую щельдля взгляда. И этого было достаточно. Внутри пахло не кровью. Пахло тишиной иландышами. Я встретилась взглядом с Джеймсом. В его глазах отразилось то жесамое, что сжало и мою грудь ледяной рукой: это было не просто убийство. Этобыло послание. И мы только что получили приглашение его прочитать.

— Энтони, — голос мой прозвучал мягче, чемя чувствовала, попытка осторожно вернуть его из мира пыли и отпечатков в наш,полный ледяного ужаса. — Нам нужно внутрь. Хотя бы взглянуть. Для первичногопрофиля.

Он медленно обернулся, и за стёкламизащитных очков его глаза были не просто сосредоточенными – они былиотстранёнными, будто видели не комнату, а сложную, болезненную схему,начертанную прямо в воздухе. Он расстегнул одну из застёжек на комбинезоне, жест,полный нехарактерного для него нервного напряжения.

— Милая моя Энди, — произнёс он, спривычной нежностью ко мне. — У меня пока нет протоколов. Нет химических проб.Но я готов спорить на свою годовую зарплату и свидание с тобой в самом дорогом ресторанеОгасты. Её убили не здесь.

Он сделал паузу, давая этим словамповиснуть в промёрзлом воздухе коридора.

— Здесь… её только оформили. Совкусом. Со знанием дела. Как дорогую куклу в витрине. И тот, кто это сделал… онне торопился. Он наслаждался тишиной. — Энтони снял очки, и его уставший,пронзительный взгляд перешёл с меня на Джеймса и обратно. — Девочка будто спит.Это выглядит страшно.

Я задержалась на пороге, дав Уэмузакончить его священнодействие с дверной ручкой. Когда он наконец кивнул, яперешагнула через ленту, и мир сузился до размеров этой неестественно тихойприхожей.

Воздух внутри был холодным, застоявшимся,но без привычного металлического запаха крови. Вместо него – приторная сладостьландышевого лосьона и пыли, взбаламученной чужими сапогами. Комната была…безупречной. Слишком безупречной. Подушки на диване лежали симметрично, журналына столике аккуратной стопкой, ни пылинки на лакированной поверхности ТВ-тумбы.Это не было похоже на жизнь. Это было похоже на музейную реконструкцию жизни.

И в центре этой стерильной композиции –она.

Кейти Риверс сидела, опираясь спиной наподлокотник дивана. Она была одета в простые темные джинсы и клетчатую рубашку,застегнутую до самой верхней пуговицы. Ее светлые волосы были аккуратнооткинуты за плечо, одна нога слегка согнута, будто она в любой моментсобиралась встать и налить себе кофе. Голова была повернута к огромному черномуэкрану телевизора. Ни крови, ни следов борьбы, ни беспорядка. Толькоабсолютная, леденящая неподвижность. Это было не убийство. Это была постановка.И от этого мне было в тысячу раз страшнее.

Мой взгляд скользнул дальше, в арочныйпроем на крошечную кухню. Там, за столом из светлого дерева, сидела женщина.Сидела не двигаясь, обхватив ладонями белую фарфоровую кружку, в которой давноостыл чай. Ее спина была прямой, почти деревянной, а взгляд уставлен в однуточку на столешнице. Мать. Ее тишина была громче любого крика, гуще смога отмигалок под окном. Она была единственной живой, дышащей частью этого спектакля,и ее присутствие делало всю сцену невыносимо реальной.

— Мэм? — мой голос прозвучал тише, чем япланировала, почти шёпотом, нарушающим только механическое жужжаниехолодильника. — Меня зовут детектив Энди. Я хочу выразить соболезнования. Вымама Кейт?

Женщина медленно подняла голову. Её глазабыли не красными от слёз – они были пустыми, словно выжженными изнутри. Онасмотрела на меня, но, казалось, не видела, её взгляд скользил сквозь меня,возвращаясь к тому, что осталось в гостиной.

— Она... не просыпается.

Голос женщины звучал так, будто словавыскребали из неё против воли — сухие, шершавые, лишённые слёз. Она смотрела накружку в своих руках, но не видела её. Пальцы сжимали фарфор слишком сильно,костяшки побелели, будто она пыталась удержаться за единственную твёрдую вещь вмире, который только что превратился в зыбучий песок.

— Я звала её... — губы шевельнулись, почтибеззвучно. — Звала, а она не просыпается. И сидит... сидит так странно.

Она подняла глаза, и я увидела в нихнепонимание — острое, детское, разрывающее. Не той женщины, что нашла мёртвуюдочь, а той, что пришла будить её утром и наткнулась на что-то неправильное,чему нет названия.

— Кейт так никогда не сидит, — выдохнулаона, и в голосе проступила первая живая нота — растерянность. Материнская,привычная, та, с которой замечают каждую мелочь. — Она вечно ноги под себяподожмёт, или развалится на диване, или головой в учебник уткнётся, пока шея незатечет. А тут... сидит ровно. Как чужая.

Голос дрогнул, сломался на полуслове, нослёзы не пришли. Шок сковал всё — лицо, плечи, даже воздух вокруг неё сталплотным, недвижимым.

— Я потрогала её руку... — она говорилатише, будто сама себе, будто пробовала слова на вкус и не могла проглотить ихгоречь. — Разбудить хотела. А она... холодная. И волосы...

Она замолчала, и в тишине было слышно, какгудит старый холодильник на кухне, как где-то внизу переговариваютсяполицейские. Женщина медленно, очень медленно поднесла свободную руку к лицу ипровела пальцами по воздуху, будто приглаживая что-то невидимое.

— Лежат слишком ровно. Кейт ненавидела,когда они лезут в лицо, вечно откидывает их, за уши закладывает. Но она женикогда... никогда не приглаживает их вот так. Как кукла. Как будто кто-тоуложил. Как будто...

Она не договорила. Не смогла.

Я опустилась на стул напротив неё —медленно, чтобы не спугнуть, не разрушить этот хрупкий шоковый кокон, в которомона ещё держалась. Пластмассовое сиденье было холодным, и этот холод пробиралсясквозь джинсы, напоминая, что я здесь, в реальности, а не провалилась вместе сней в ту черноту.

— Я понимаю, — сказала я тихо, и слова этиобожгли горло, потому что мы обе знали: это неправда. Никто не поймёт, если непережил. А я пережила другое — похожее настолько, что от этого сходствахотелось выть. — То, что вы говорите... это очень важно. Это детали, которые непридумать. Которые помогут нам найти того, кто это сделал.

Я подалась чуть вперёд, ловя её взгляд,пытаясь пробиться сквозь пелену.

— Скажите... когда вы уходили на смену,всё было как обычно? Кейт была дома? Она что-то говорила? Может, делала что-тоне так, как всегда?

Я ждала. В тишине кухни тикали часы —настенные, с кошачьим хвостом-маятником. Мать Кейт смотрела в кружку, и явидела, как она собирает себя по кусочкам, чтобы ответить. Потому что отвечать— это единственное, что она сейчас может сделать для дочери. И она будетговорить, даже если этот разговор окончательно разорвет ее сердце.

— Готовилась к экзамену. За столом вгостиной. В её наушниках играла эта... эта ужасная музыка. — Впервые в еёголосе прорвалась слабая, живая нота — знакомое материнское раздражение,мгновенно растворённое в пустоте. — Я сказала ей... сказала «не засиживайся» и«прикрой окно, а то заболеешь». Она... махнула мне рукой. Так, не глядя.

Она замолчала, и в тишине кухни этот жест— этот последний, небрежный, живой жест дочери – повис, между нами, ранящийсвоей обыденностью.

— А когда вы вернулись... дверь былазаперта? — спросил с порога Джеймс. Он не вошёл, оставаясь в тени, давая мневести диалог, но его присутствие было ощутимой поддержкой.

— Да, я вернулась в 8 утра… Ключом открыладверь… — её голос оборвался, потерявшись в гулкой пустоте комнаты.

— Спасибо за такую ценную информацию, мэм.Я свяжусь с вами, когда станет что-то известно. Вам есть у кого переночевать?

Пауза затянулась, стала физически плотной.

— Нет. Мы с дочкой… одни. Мама умерла,оставила квартиру… А теперь я… совсем одна.

Фраза ударила меня в солнечное сплетение,отозвавшись глухим эхом в моей собственной, давно зарубцевавшейся ране. Намгновение я увидела не её, а себя в ту первую, оглушительно тихую ночь в пустойквартире, с плачущей Молли на руках.

Я подавила спазм в горле, заставив себяоставаться в настоящем. Моя рука сама потянулась через стол, но я остановила еёв сантиметре от её пальцев, сведённых судорогой на холодном фарфоре.Прикосновение могло разрушить этот хрупкий шоковый барьер, и тогда её накроетволна, с которой мы уже не справимся.

— Вам не нужно быть одной сегодня, —сказала я твёрже, чем чувствовала. — Мы найдем, куда вам пойти. Я личнопрослежу за этим. — Я встретилась взглядом с Джеймсом в дверях. Он почтинезаметно кивнул: понял. Организует социальную службу или соседку.

Я осторожно поднялась, чтобы не спугнутьеё оцепенение. Моя тень легла на стол, и её глаза, казалось, на секундусфокусировались на этом движении.

— Я оставлю вам свою карточку, — сказалая, кладя визитку на стол рядом с кружкой. — На обратной стороне мой личныйномер. Позвоните в любое время, если вспомните что-то ещё. Даже если вам простопокажется, что это мелочь. Или... если просто станет невыносимо тихо.

Она не ответила. Её взгляд снова ушелвнутрь, в тот мир, где её дочь только что махнула ей рукой, не отрываясь отучебников. Я тихо вышла на кухню, к Джеймсу. Он уже говорил по рации тихим,быстрым тоном, вызывая психолога и распоряжаясь о временном размещении.

— Всё чисто, — прошептал он — Слишкомчисто. Ни следов, ни признаков проникновения. Как будто она сама впустила его.Или...

— Или он знал, где она живет, — закончилаего мысль я, — Он явно знал жертву, так что надо проверить камеры и посмотреть,никто не преследовал ли девушку в последнее время? Также надо опросить еедрузей и знакомых, вдруг, они видели кого-то странного в ее окружении.

Слова Энтони Уэма вернулись ко мне: «Еёубили не здесь. Здесь её только оформили».

— К тому же, он знал график матери, — также тихо сказала я. — У него было время. Он не спешил. Он... обустраивался. Этоне акт насилия, Джеймс. Это ритуал.

Джексон кивнул, его взгляд стал острым,сосредоточенным. Он уже доставал блокнот.

— Камеры вокруг парка в первую очередь.Потом — маршрут от университета до дома. Проверим всех, с кем онаконтактировала в последние недели. Соцсети, переписки. — Он сделал паузу, еговзгляд скользнул в сторону гостиной, где неподвижная фигура Кейт все еще«смотрела» в черный экран. — Ритуал... Это меняет всё. Такой не остановится наодной. Это послание, серийный почерк, или... одержимость. А может и все комборазом.

Он был прав. Холодный камень в моей грудистановился тяжелее. Я снова посмотрела на мать, застывшую за кухонным столом.Ее одиночество было зеркалом, в которое я боялась смотреть слишком долго.

— Он выбрал ее не случайно, — прошепталая, больше для себя. — Молодая женщина, живет с матерью... Что же его привлекло?Нужно дождаться отчетов криминалистов и судмедэксперта.

В этот момент Энтони Уэм появился вдверях, снимая перчатки. Его лицо было бледным.

— Энди, Джеймс. Взгляните на это, — онпротянул планшет. На экране был увеличенный снимок шеи Кейт, сделанный в особомспектре. Под линией ворота рубашки, почти невидимая невооруженным глазом,проступала тонкая, идеально ровная полоса – слабый след от давления. —Лигатура. Но не обычная. След слишком ровный и узкий. Специальный ремешок,или... что-то вроде гитарной струны. Смерть наступила от асфиксии, но безхарактерных кровоизлияний в глазах. Это было сделано... профессионально. Иаккуратно.

Он переключил изображение. Следующийснимок показывал аккуратную складку на рубашке у запястья.

— И вот это. Микроскопические частицы.Похоже на грунтовку для дерева или строительную пыль. Не отсюда. Я почтиуверен, он принес их с собой. На одежде, на подошвах.

— Отлично, Энтони. Сверим эти частицы сбазами. Джеймс, — я повернулась к напарнику, — подними все записи с камер врадиусе пяти кварталов. Каждую парковку, каждый вход, каждый уголок переддомом. Мне нужна каждая тень, которая двигалась вчера после заката.