Будь моей

— С её чувством юмора не всё в порядке, —сухо процедил Крегг, но в его тоне не было насмешки. Была лишь констатация ещёодной абсурдной детали в этой абсурдной ночи. — Пусть готовится. Здесьработы... на всю ночь.

В отдалении послышался ещё один войсирены, на этот раз — более высокий, медицинский. Скорая, вернее, машинамедицинского эксперта. Тарани Саммерс не заставила себя долго ждать.

Я отошла немного в сторону, давая местоподъезжающей технике и готовящейся к новой, не менее мрачной работе бригаде.Взгляд снова прилип к тому месту, где Уэм аккуратно упаковывал окровавленныедокументы. Час. Всего час. И у нас появится имя. Имя, которое, возможно, свяжетэту кровавую расправу в грязном переулке с изящной жестокостью «художника».Или, наоборот, навсегда разделит два этих дела, доказав, что в городе орудуютдва независимых монстра. Тарани, появившись из темноты в своёмнеизменном халате (сегодня, кажется, с вышитыми летучими мышами), однимвзглядом оценила обстановку. Её лицо стало профессионально-бесстрастным, лишьна мгновение взгляд задержался на Джеймсе, но в нём не было ни намёка на былуюигривость. Только усталость.

— Всё моё, — коротко бросила она бригаде,указывая на тело и на заброшенные в угол волосы. — Предварительные выводы кутру. Полный отчёт — как всегда, когда успею.

Она не стала задавать лишних вопросов. Веё профессии чем меньше знаешь до вскрытия, тем объективнее результат.

Нам здесь больше нечего было делать, кромекак мешать. Крегг остался координировать, его фигура в свете фар казаласьодиноким монументом посреди хаоса. Мы с Джеймсом молча сели в машину. Тишинавнутри была густой, но не неловкой — она была тишиной истощения.

— Кафе? — хрипло спросил Джеймс, заводилмотор. — Есть шанс, что Уэм прочистит бумаги быстрее, если мы будем поближе кучастку. И... я не помню, когда ел в последний раз.

Я кивнула. Мы поехали не в нашу обычнуюзабегаловку, а в круглосуточную закусочную на окраине района — безликое,светлое место с липкими столешницами и запахом старого масла. Здесь нас никтоне знал. Здесь мы были просто двумя уставшими людьми, а не детективами сокровавленными руками.

Мы заказали кофе и что-то, смутнонапоминающее сэндвичи. Ели молча, уставившись в стол. Мы ждали. Это была самаямучительная часть работы — пауза между адом на месте преступления и следующимадом, который начнётся с телефонного звонка. Я думала о том лице в снегу. Осломанной челюсти. Она была юной. Очень юной. Почти ребёнком. Скоро нампридётся найти её родителей, постучаться в их дверь в середине ночи ипроизнести те слова, после которых их мир рухнет навсегда. Я знала этот путь. Ясама стояла по ту сторону порога, когда Джеймс, тогда ещё молодой офицер,сообщал мне о родителях. И теперь мне предстояло стать вестником такого жебесконечного утра. Часы на стене ползли невыносимо медленно. Джеймс пыталсяшутить о чём-то, но шутки срывались и падали, как камни в колодец. Мы простождали.

И тогда зазвонил телефон. Не служебный, аличный Джеймса. На экране — «Уэм». Он нажал на громкую связь, положив телефонмежду нами на стол.

— Говори, Энтони.

Голос Уэма звучал в трубке отчётливо, безэмоций, как диктор, зачитывающий прогноз погоды в аду.

— Лана Моррис. Девятнадцать лет. При нейбыла страховка и водительское удостоверение, живёт на Мюррей Хилл. Точный адресотправлю в смс.

Я взглянула на часы. Светящиеся цифрыпоказывали без пяти минут девять. Вечер. Не ночь ещё, но уже и не день — товремя, когда в нормальных домах садятся ужинать, смотрят телевизор, спрашиваютдруг у друга, как прошёл день. Не время для стука в дверь, после которого жизньразделится на «до» и «после».

— Сорок минут езды, — пробормотал Джеймс,уже сгребая со стола ключи от машины, забыв о недоеденном сэндвиче. — Если безпробок. И если…

Он не договорил. И если мы успеемдо того, как новости просочатся в эфир. До того, как какая-нибудь соцсеть илиместный новостной портал выложат кричащий заголовок о «теле в переулке». Родителидолжны услышать это от нас. Не из телевизора. Не от соседей. Это последнее, чтомы могли сделать для Лены Моррис. И для них.

Мой телефон тихо вздрогнул — пришло смс отУэма. Адрес. Чёткий, недвусмысленный. Координаты горя, ещё не осознанного теми,кому оно предназначалось.

— Поехали, — сказала я, вставая. Телодвигалось само, на автомате: поправить кобуру, проверить, на месте лиудостоверение. Ритуал, отделявший частную жизнь от служебной. Только сегодняграница была особенно призрачной. Мне предстояло смотреть в глаза людям, чьяболь будет зеркалом моей собственной, старой, никогда не заживающей до конца.

Мы вышли на холодный воздух, и ветер сноваударил в лицо, будто пытаясь отговорить, остановить. Мы сели в машину. Джеймсрванул с места, мигалки зажглись, разрезая темноту. Город проплывал за окном,уже знакомый, уже чужой. Сорок минут. Сорок минут тишины в салоне, чтобыподготовиться. Сорок минут, чтобы попытаться найти слова, которых несуществует.

И где-то впереди, в уютном, наверное, домена Мюррей Хилл, ещё жили последние мгновения неведения. Сейчас они, может,волнуются, почему дочь не звонит. Ищут её номер в телефоне. Смотрят в окно.Ждут. Мы ехали, чтобы положить конец этому ожиданию. И начать для них что-тобесконечно худшее.

Машина Джеймса замерла у тротуара,заглушив мотор. Тишина, наступившая после рёва двигателя, показаласьоглушительной. Дом на Мюррей Хилл стоял тёмным силуэтом на фоне ночного неба,лишь в одном окне первого этажа горел живой, жёлтый свет — полоска тёплой,обыденной жизни, которую нам предстояло перерезать.

Я вышла из машины, и холодный воздухвпился в лицо, как укол. Джеймс последовал за мной. Мы медленно прошли порасчищенной дорожке к парадной двери. На крыльце валялась детская игрушка —ярко-красная пластмассовая лейка. Я на миг задержала на ней взгляд. Здесь жилине просто взрослые. Здесь была семья.

Мы с Джеймсом переглянулись. Никаких словне было нужно. Он дал мне едва заметный кивок: «Ты ведёшь». Яподняла руку. Пауза, в которой поместилась целая вечность. Потом три чётких,негромких стука в тёмное дерево двери.

Внутри послышались шаги. Неторопливые,домашние. Женский голос, приглушённый дверью, спросил: «Кто там?» — неиспуганно, а с лёгкой ноткой раздражения от нежданного визита так поздно.

Я откашлялась, заставляя голос звучатьровно.

— Полиция. Миссис Моррис, пожалуйста,откройте.

Тишина за дверью стала иной — натянутой,настороженной. Послышался звук цепочки, щелчок замка. Дверь приоткрылась ровнонастолько, насколько позволяла стальная петля. В щели показалось лицо женщины —милое, усталое, с остатками дневной пудры на щеках. Миссис Моррис. Её взглядскользнул по моему лицу, по лицу Джеймса, замер на наших кобурах. В её глазах,всего секунду назад спокойных, вспыхнула и тут же погасла искорка животного,неосознанного страха.

— Я детектив Энди, — сказала я, показываяудостоверение. — Это мой напарник, детектив Такер. Мы можем войти? Нам нужно свами поговорить.

— Про Лану? — выпалила она, и её пальцывцепились в край двери так, что побелели костяшки. Цепочка не расстёгивалась.Это был её последний барьер, последняя иллюзия безопасности.

Я встретила её взгляд, не отводя глаз.Сделать это нужно было сразу. Чётко. Без намёков, без полутонов, которые лишьпродлят муку.

— Миссис Моррис, — мой голос прозвучалнизко и, как мне показалось, невыносимо громко в этой ночной тишине. — Ксожалению, у нас очень плохие новости. Ваша дочь, Лана... Она найдена. Онамертва.

Слово «мертва» повисло в ледяном воздухемежду нами. Лицо Сары Моррис не исказилось сразу. Оно просто… опустело. Свет вглазах погас, будто кто-то щёлкнул выключателем. Цепочка бессильнозадребезжала, и дверь медленно распахнулась.

За её спиной, в глубине коридора, замерламужская фигура — мистер Моррис. Он стоял, держа в руке газету, и его лицо быломаской непонимания.

— Что? Что случилось? — его голоспрозвучал глухо.

Мы вошли в тёплый, пахнущий корицей идомашним уютом дом, принося с собой холод улицы и окончательный, бесповоротныйприговор. Дверь закрылась за нами с тихим щелчком, отсекая прошлое. Для семьиМоррис только что началась новая жизнь. Та, в которой их дочь Лана большеникогда не засмеётся на этой кухне и не оставит свою игрушку на крыльце.

Тишина в гостиной после моих слов сталафизически плотной, давящей. Мистер Моррис опустился в кресло, будто у негоподкосились ноги. Сара стояла посередине комнаты, обхватив себя руками, еёвзгляд был прикован к нам, но казалось, она смотрит сквозь.

— На данный момент, — продолжил Джеймс,его голос был тихим, но чётким, как хирургический скальпель, — мы не можемсказать ничего подробнее об обстоятельствах, кроме того, что смерть вашейдочери была насильственной. Расследование только началось.

Сара медленно покачала головой, её губыбеззвучно шевелились. Потом она выдохнула вопрос, в котором тлела последняя,безумная надежда:

— Вы... вы уверены, что это наша Лана?Может... может, нам стоит съездить? Опознать её? Может, это ошибка?

В её голосе была такая беззащитная,детская мольба, что у меня сжалось горло. Я вспомнила лицо в снегу,изуродованное до неузнаваемости. Вести их на такой просмотр сейчас было быактом непоправимой жестокости.

— Мы нашли при ней личные вещи, —осторожно сказала я, опуская взгляд на блокнот, чтобы не видеть её глаз. —Сумку с документами. Но для полной, стопроцентной достоверности и исключениялюбой, даже самой малой, возможности ошибки... нам потребуются образцы ДНК длясравнения. Это стандартная процедура.

Слово «ДНК» прозвучало в уютной гостинойкак что-то кощунственное, холодное и техногенное. Оно окончательно уничтожилопризрачную надежду на ошибку. Опознание по фото или лично можно оспорить вшоке. Цифры генетического кода — нет.

Мистер Моррис поднял на меня взгляд. Егоглаза были сухими и очень старыми.

— Что нужно делать? — спросил он просто.

Джеймс уже доставал из поясной сумкистерильные наборы для забора буккального эпителия — ватные палочки виндивидуальных упаковках.

— Это безболезненно. Нужно просто провеститакой палочкой по внутренней стороне щеки. У вас и у вас, — он кивнул обоимродителям. — Это даст нам эталонный образец. Мы сравним его с... с полученнымина месте.

Сара безропотно кивнула, как автомат. Япомогла ей провести палочкой, её рука была ледяной и неподвижной. Мистер Морриссделал всё сам, его движения были резкими, точными. Когда я запечатывала пробыв пробирки с бирками, звук застёгивающихся пакетов казался самым громким звукомв мире.

— Как... как это могло произойти? —прошептала Сара, когда процедура была закончена. Она смотрела на ватную палочкув пробирке, будто это была какая-то священная и ужасная реликвия. — Она же быладома... она сказала, что просто встретится с...

Она запнулась, и в её глазах мелькнулочто-то острое — обрывок воспоминания, который теперь, наверное, будет мучить еёвсю оставшуюся жизнь.

— С кем, миссис Моррис? — мягко, нонастойчиво спросил Джеймс. — С кем она должна была встретиться?

Сара Моррис отвела взгляд в сторону, ксемейной фотографии на камине, где Лана сияла, обняв родителей. Её голос сталтише, почти извиняющимся.

— С Томасом Филлипсом. Со своим женихом. —Она судорожно сглотнула. — Они... они часто ссорились и мирились. Я подумала...я подумала, может, она снова осталась у него на пару дней. Он живёт недалеко отколледжа, ей удобно. Она иногда так делала... после ссор.

— О чём они ссорились? — поинтересоваласья, записывая имя «Томас Филлипс» в блокнот. Пока что — просто имя. Первое всписке.

— Он… он очень ревнив, — выдохнула Сара. —Вечно думал, что она ему изменяет. Но я-то знаю свою девочку, она не такая!

— Понимаем, — кивнул Джеймс. — Возможно, веё окружении был кто-то, кто проявлял к Лане нездоровый интерес? Может, кто-то,кому она отказала?

Сара задумалась, её взгляд сталотсутствующим.

— Она была красивой… — прошептала она. —Может… Филип Райдер? Он её преследовал. Названивал, поджидал. Муж даже как-то сним говорил, чтобы отстал.

— Филип Райдер? — встревоженно произнесДжеймс. Он перевёл на меня взгляд, и в его глазах вспыхнуло то самое, остроепонимание, которое возникает, когда кусок пазла с грохотом встаёт на место —некрасивое, грязное, но своё. Он наклонился ко мне, понизив голос до шёпота,который в тишине гостиной прозвучал громче крика: — Филип Райдер обнаружил тело.Это был его звонок в дежурку.

Лёд пробежал по спине. Совпадения бывают,но не такие. Не в деле с переломанной челюстью и отрезанными волосами. Явстретила взгляд Джеймса и едва заметно кивнула: понимаю. В моём блокнотенапротив имени «Филип Райдер» теперь мысленно горел жирный знак вопроса,подозрительности и первого круга ада.

Сара Моррис, заметившая наш немой обменвзглядами, инстинктивно сжалась. Её материнское сердце, уже разбитое, уловилоновую волну опасности — на этот раз исходящую не от неизвестного маньяка, а отзнакомого, осязаемого человека, чьё имя она сама только что произнесла.

— Он… он что, что-то сделал? — выдохнулаона, её пальцы вцепились в рукава кардигана.

— Слишком рано что-либо предполагать,миссис Моррис, — сказала я, и мой голос прозвучал ровнее, чем я чувствовала.Внутри всё сжалось в холодный, твёрдый ком. — Мы проверим все версии. В томчисле поговорим и с мистером Райдером. Стандартная процедура.

Но это была ложь во спасение. Процедурауже перестала быть стандартной. Теперь у нас был человек, который находился вдвух критических точках: в жизни Ланы как её преследователь и в её смерти какпервооткрыватель. Это было либо чудовищным невезением, либо чудовищнымрасчётом.

Мы закончили формальности, забрали образцыДНК и вышли в ночь, оставив в доме Моррисов тишину, в которой теперь витало нетолько горе, но и новый, конкретный страх.

В машине, пока Джеймс заводил двигатель, янабрала номер Уэма. В трубке послышались короткие гудки, а затем его ровный,слегка сонный голос.

— Энтони, теперь приоритетная задача — этодело. Сможешь до утра изучить улики? У нас есть подозреваемые, и я хочу иметьчто-то на руках, чтобы им предъявить, — спросила я, прикрыв дверь, чтобы непропускать холод.

На той стороне линии послышалось лёгкое,почти неуловимое покашливание, а затем его голос приобрёл ту самую, редкую длянего, живую нотку.

— Энди, дорогая, — сказал он, и в его тонепромелькнула тень усталой, но искренней игривости. — Ты же знаешь, для тебя явсегда найду время, даже если оно закончилось ещё вчера. Не сомневайся в моёмпрофессионализме… и в моей мотивации. Завтра с утра всё будет у тебя на столе.Разложу по полочкам, подпишу и даже бантиком перевяжу, если захочешь.

Он сделал паузу, и я услышала, как назаднем плане звякнула стеклянная колба.

— А если серьёзно, — его голос снова сталделовым, но чуть мягче обычного, — у меня уже идёт первичный анализ с места.Так что можешь спокойно отдохнуть сегодня!

Я улыбнулась, несмотря на тяжесть в груди.Уэм никогда не был многословным, и эти редкие всплески заботы, замаскированныепод профессиональную вовлечённость, всегда были от него чем-то вродекомплимента.

— Спасибо, Энтони. Без тебя мы бы пропали,— сказала я искренне и положила трубку.

Джеймс, уже выруливая на дорогу, бросил наменя быстрый взгляд.

— Уэм в ударе? — спросил он, и в углу егорта дрогнула усмешка.

— В своём обычном, слегкахимически-романтическом режиме, — ответила я, глядя в окно. — Но он сделаетвсё, что нужно.

Глава 8

***

Прошло три дня с убийства Кейти, и яостался безнаказанным. Вернувшись с работы, я посмотрел газеты и новости:кто-то уже окрестил меня «Художником», кто-то просил быть осторожным и недоверять незнакомцам. На одном из каналов показывали мемориал Кейти, но я былнедостаточно глуп, чтобы прийти к нему. До второго убийства мне надопритаиться, иначе моя игра быстро закончится.

Но они не давали мне покоя. Они отвлекалимою девочку. Я смотрел на экран телевизора, где репортёрша с натянутым лицомговорила о новом теле в переулке. Лана Моррис. Девятнадцать лет. Избита донеузнаваемости. Грязно, быстро, без изящества. Это была работа дилетанта.Шумного, беспорядочного, жалкого.

Я чувствовал раздражение, острое и жгучее,как кислотный ожог. Они смели. Они смели ворваться в наш диалог, в нашу тихую,выверенную симфонию, со своим примитивным барабанным боем насилия. Энди теперьдумала не обо мне. Она думала о сломанных костях, о рваных ранах, о каком-тожалком ревнивце или маньяке-неудачнике

Это было оскорблением.

Я выключил телевизор. Тишина в моейстерильной квартире стала гулкой. Я подошёл к окну. Город жил своей жизнью,слепой и глухой к тому, что творилось в его утробе. Они праздновали маленькуюпобеду — мемориал Кейти, её светлый образ в СМИ. Думали, что переписали мойнарратив.

Они ничего не поняли.

***

И снова эту ночь я плохо спала. Джеймспереехал на диван в зале и спал как убитый всю ночь, мой защитник, ничего нескажешь. Я ворочалась, впиваясь взглядом в потолок, где трещина у карнизаизвивалась знакомым маршрутом — я знала каждый её изгиб наизусть. За окномзавывал ветер, швыряя в стекло колючий снег. Каждый порыв казался шагами.Каждая тень на стене — его силуэтом. Я встала с постели тактихо, как только могла, на цыпочках прошла на кухню. Свет из окна падал наспящего Джеймса. Он лежал на спине, одна рука закинута за голову, другая — всёещё на рукояти пистолета, лежавшего на полу рядом с диваном. Лицо в полумракеказалось моложе, без привычной ироничной складки у губ. Он храпел тихо,по-детски. Вид его, такого беззащитного и в то же время готового в любой мигвскочить и защищать, вызвал во мне внезапный, острый приступ вины. Он был здесьиз-за меня. Из-за моей игры, в которую я даже не соглашалась играть.

Я заварила кофе, стараясь, чтобы звукмельницы не разбудил его. Когда аромат разлился по кухне, за моей спинойпослышался сонный голос:

— А мне с сахаром. Если не сложно.

Я обернулась. Джеймс сидел на краю дивана,потирая лицо ладонями. Он выглядел измотанным, но глаза уже были острыми,бодрыми — этот проклятый полицейский переключатель, который щёлкал в нём дажепосле четырёх часов сна на кривом диване.

— Доброе утро, мой милый принц. Всехпринцесс в своём сне спас? Потому что с твоей способностью так крепко спать,тебя в жизни и обокрасть успеют, и убить.

Уголок его рта дрогнул в полуулыбке. Онпотянулся так, что хрустнуло в спине, и его взгляд, всё ещё сонный, задержалсяна мне чуть дольше, чем нужно.

— Тебя не затмит ни одна принцесса, такчто зачем мне спасать их во сне? И да, я слышал, как ты вставала ночью заводой, не так и крепко я сплю, — сказал он хриплым от сна голосом, в которомсквозила знакомая, чуть насмешливая нежность.

Он поднялся, прошёл на кухню и взял состола свою кружку, уже наполненную мной. Его пальцы ненадолго коснулись моих,когда он забирал её.

— Кофе пахнет убийственно, — заметил он,делая первый глоток и морщась, но с удовлетворением. — Но если это цена завозможность лицезреть тебя в домашних тапочках с оленями, я готов страдатьежедневно. Хотя оленей я не одобряю. Они подозрительны.

Я покачала головой, но не смогла сдержатьлёгкую улыбку. Эта их старая игра — притворяться раздражёнными, пряча заботу вшутках.

— Я видела, как ты пялился на эти тапочки,когда думал, что я не смотрю. Признавайся, завидуешь.

— Завидую? — Он приподнял бровь, и в егоглазах мелькнула та самая, тёплая искорка, которую я замечала всё чаще. —Детектив, это не зависть. Это профессиональный интерес. Я пытаюсь понять, какчеловек, способный одним взглядом заставить смутиться отпетого бандита,выбирает себе тапочки с оленями. Это или гениальная конспирация, или у тебяочень холодные ноги, мне и в носках у тебя жарко.

— Мои ноги в порядке, — парировала я,чувствуя, как привычный утренний ритуал на секунду отгоняет тяжёлые мысли. — Вотличие от твоего чувства стиля. Спал в куртке, Такер? Это новый уровень.

— Это стратегия, — он отпил ещё кофе, иего взгляд стал серьёзнее, хоть и не утратил той же лёгкой глубины. — Чтобыбыть готовым в любой момент броситься за тобой в погоню или принять бой. Хотя,судя по твоим синякам под глазами, ты воевала с подушкой всю ночь и без моейпомощи.

— О боже, я работаю с самим ШерлокомХолмсом! — Джеймс приложил руку к сердцу с преувеличенным благоговением, ноглаза его смеялись. — Да, я не могу спать спокойно, пока в мире есть злодеи.Особенно когда один из них решил, что можно задействовать меня и мою семью вделе. Это добавляет моей бессоннице особого, личного оттенка тревоги.

Он допил кофе и поставил кружку в раковинус таким видом, будто разряжает оружие.

— Ладно, Ватсон. Твой план, как всегда,безупречен и лишён радости. Заваривай травяной взрыв для Уэма — он, наверное,уже третьи сутки не отходит от микроскопа и ждёт своей дозы, ну и тебя. —Джеймс взял со стола ключи, подбросил их в воздухе и поймал. — Саммерс,надеюсь, сегодня в носках с единорогами. Она обещала показать мне новую пару —с крыльями. Говорит, это символизирует полёт её мысли над бренной плотью. Ябоюсь представить, что это значит.

Я покачала головой, доставая с полки банкус зелёным чаем Уэма — тот самый, редкий сорт, который он обожал и который мы вшутку называли «успокоительным для криминалиста».

— Ты слишком много внимания уделяешь еёноскам, Такер. Это не профессионально.

— А я и не профессионал в вопросах носков,Энди. Я — ценитель. Как и в вопросах партнёров. — Он прислонился к косякудвери, и его голос стал тише, лишённым привычной шутливости. — Особенно тех,кто варит чай в пять утра для коллеги-криминалиста, сама не сомкнув глаз. Тыкогда-нибудь просто... останавливаешься?

Я залила кипятком чайные листья в термос,наблюдая, как они медленно разворачиваются, отдавая воде тонкий, травянистыйаромат.

— Останавливаюсь. Сейчас, например.

— Нет, — он мягко, но настойчивоперехватил мою руку, ещё держащую крышку термоса. Его пальцы были тёплыми. —Останавливаешься по-настоящему. Не между делом. Не когда варишь чай длядругого. Когда делаешь что-то только для себя.

Я замерла, чувствуя тепло егоприкосновения через тонкую ткань рукава.

— Джеймс, если я сейчас остановлюсь, торухну. А рухнуть я могу только тогда, когда его не будет. Когда я его посажу.Или убью. — Я посмотрела ему прямо в глаза. — Ты же понимаешь.

Он понял. Он всегда понимал. Его пальцыразжались, но он не отстранился.

— Знаю. Но когда это случится — а этослучится, — он произнёс это с такой железной уверенностью, что мне на мгновениезахотелось в это поверить, — я лично прослежу, чтобы ты проспала сутки. Апотом, может быть, даже сходила куда-нибудь, где не пахнет формалином иотчаянием.

Он взял термос из моих рук, и его мизинчикснова на секунду коснулся моего.

— А пока что, ценитель и вынужденный шут,предлагаю ехать. А то Уэм и Саммерсубьют нас за то, что мы спим, а они работают уже третьи сутки.

Я кивнула, и в углу губ снова дрогнула тасамая, почти забытая улыбка.

— Поехали. Но если она сегоднядействительно в носках с крыльями, ты не смеешь над этим смеяться.

— Клянусь своими самыми скучными чёрныминосками, — он притворно-торжественно поднял руку, открывая дверь. — Будувосхищаться молча. И, возможно, украдкой сфотографирую для будущих поколенийдетективов. Как пример стойкости духа перед лицом... ну, перед лицом всегоэтого.

Мы вышли в холодное утро, и его шутки, каквсегда, стали тем самым мостом, по которому я могла перейти от ночных кошмаровк дневной работе. Он был прав. Я не могла остановиться. Но пока он был рядом,мне и не нужно было останавливаться одной.

Морг встретил нас знакомым холодом,пробивающим даже плотную ткань куртки, и резким, стерильным запахомантисептика, за которым всегда угадывалась сладковатая нота смерти. Тишиназдесь была иной — приглушённой, поглощающей звуки, будто само пространство давилона барабанные перепонки.

Тарани Саммерс появилась из-за углакоридора, и её фиолетовые волосы, обычно такие яркие, казались приглушённымипод тусклым светом люминесцентных ламп. На её медицинском халате сегоднякрасовались вышитые единороги, скачущие по радуге, но сама она выглядела так,будто эта радуга давно померкла. Под глазами — те же тени, что и у нас, толькоеё были скрыты под слоем тонального крема, нанесённого с чисто профессиональнойбеспристрастностью.

— А вот и динамичный дуэт, — произнеслаона, и в её голосе не было обычной игривой ноты, только усталая ровность. —Привезли мне подарки? — Её взгляд упал на биологический контейнер в моих руках.

— Образцы ДНК родственников Ланы Моррис, —подтвердила я, передавая контейнер. — Для сравнения и официальнойидентификации.

Тарани взяла его с кивком, движенияточные, автоматические.

— Будет готово через сутки. Пока что яполучила только её данные и готовлю материалы для сравнения спермы с образцамиДНК подозреваемых.

— То есть, жертву изнасиловали? — спросилая, и мои собственные слова прозвучали чужим, плоским голосом. Меня всегдапробирает дрожь, когда в основе убийства сексуальный подтекст, ведь она совсемребенок.