Будь моей

— Кафе? — хрипло спросил Джеймс, заводил мотор. — Есть шанс, что Уэм прочистит бумаги быстрее, если мы будем поближе к участку. И... я не помню, когда ел в последний раз.

Я кивнула. Мы поехали не в нашу обычную забегаловку, а в круглосуточную закусочную на окраине района – безликое, светлое место с липкими столешницами и запахом старого масла. Здесь нас никто не знал. Здесь мы были просто двумя уставшими людьми, а не детективами с окровавленными руками.

Мы заказали кофе и что-то, смутно напоминающее сэндвичи. Ели молча, уставившись в стол. Мы ждали. Это была самая мучительная часть работы –пауза между адом на месте преступления и следующим адом, который начнётся с телефонного звонка. Я думала о том лице в снегу. О сломанной челюсти. Она была юной. Очень юной. Почти ребёнком. Скоро нам придётся найти её родителей, постучаться в их дверь в середине ночи и произнести те слова, после которых их мир рухнет навсегда. Я знала этот путь. Я сама стояла по ту сторону порога, когда Джеймс, тогда ещё молодой офицер, сообщал мне о родителях. И теперь мне предстояло стать вестником такого же бесконечного утра. Часы на стене ползли невыносимо медленно. Джеймс пытался шутить о чём-то, но шутки срывались и падали, как камни в колодец. Мы просто ждали.

И тогда зазвонил телефон. Не служебный, а личный Джеймса. На экране высветилось имя: «Уэм». Он нажал на громкую связь, положив телефон между нами на стол.

— Говори, Энтони.

Голос Уэма звучал в трубке отчётливо, без эмоций, как диктор, зачитывающий прогноз погоды в аду.

— Лана Моррис. Девятнадцать лет. При ней была страховка и водительское удостоверение, живёт на Мюррей Хилл. Точный адрес отправлю в смс.

Я взглянула на часы. Светящиеся цифры показывали без пяти минут девять. Вечер. Не ночь ещё, но уже и не день – то время, когда в нормальных домах садятся ужинать, смотрят телевизор, спрашивают друг у друга, как прошёл день. Не время для стука в дверь, после которого жизнь разделится на «до» и «после».

— Сорок минут езды, — пробормотал Джеймс, уже сгребая со стола ключи от машины, забыв о недоеденном сэндвиче. — Если без пробок. И если

Он не договорил. И если мы успеем до того, как новости просочатся в эфир. До того, как какая-нибудь соцсеть или местный новостной портал выложат кричащий заголовок о «теле в переулке». Родители должны услышать это от нас. Не из телевизора. Не от соседей. Это последнее, что мы могли сделать для Ланы Моррис. И для них.

Мой телефон тихо вздрогнул – пришло смс от Уэма. Адрес. Координаты горя, ещё не осознанного теми, кому оно предназначалось.

— Поехали, — сказала я, вставая. Тело двигалось само, на автомате: поправить кобуру, проверить, на месте ли удостоверение. Ритуал, отделявший частную жизнь от служебной. Только сегодня граница была особенно призрачной. Мне предстояло смотреть в глаза людям, чья боль будет зеркалом моей собственной, старой, никогда не заживающей до конца.

Мы вышли на холодный воздух, и ветер снова ударил в лицо, будто пытаясь отговорить, остановить. Мы сели в машину. Джеймс рванул с места, мигалки зажглись, разрезая темноту. Город проплывал за окном, уже знакомый, уже чужой. Сорок минут. Сорок минут тишины в салоне, чтобы подготовиться. Сорок минут, чтобы попытаться найти слова, которых не существует.

И где-то впереди, в уютном и тихом доме на Мюррей Хилл, ещё жили последние мгновения неведения. Сейчас они, может, волнуются, почему дочь не звонит. Ищут её номер в телефоне. Смотрят в окно. Ждут. Мы ехали, чтобы положить конец этому ожиданию. И начать для них что-то бесконечно худшее.

Машина Джеймса замерла у тротуара, заглушив мотор. Тишина, наступившая после рёва двигателя, показалась оглушительной. Дом на Мюррей Хилл стоял тёмным силуэтом на фоне ночного неба, лишь в одном окне первого этажа горел живой, жёлтый свет – полоска тёплой, обыденной жизни, которую нам предстояло перерезать.

Я вышла из машины, и холодный воздух впился в лицо, как укол. Джеймс последовал за мной. Мы медленно прошли по расчищенной дорожке к парадной двери. На крыльце валялась детская игрушка – ярко-красная пластмассовая лейка. Я на миг задержала на ней взгляд. Здесь жила маленькая семья.

Мы с Джеймсом переглянулись. Никаких слов не было нужно. Он дал мне едва заметный кивок: «Ты ведёшь». Я подняла руку. Пауза, в которой поместилась целая вечность. Потом три чётких, негромких стука в тёмное дерево двери.

Внутри послышались шаги. Неторопливые, домашние. Женский голос, приглушённый дверью, спросил: «Кто там?» – не испуганно, а с лёгкой ноткой раздражения от нежданного визита в такой поздний час.