Будь моей

Джексон кивнул, его взгляд стал острым, сосредоточенным. Он уже доставал блокнот.

— Камеры вокруг парка в первую очередь. Потом – маршрут от университета до дома. Проверим всех, с кем она контактировала в последние недели. Соцсети, переписки. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул в сторону гостиной, где неподвижная фигура Кейт все еще «смотрела» в черный экран. — Ритуал... Это меняет всё. Такой не остановится на одной. Это послание, серийный почерк, или... одержимость. А может и все комбо разом.

Он был прав. Холодный камень в моей груди становился тяжелее. Я снова посмотрела на мать, застывшую за кухонным столом. Ее одиночество было зеркалом, в которое я боялась смотреть слишком долго.

— Он выбрал ее не случайно, — прошептала я, больше для себя. — Молодая женщина, живет с матерью... Что же его привлекло? Нужно дождаться отчетов криминалистов и судмедэксперта.

В этот момент Энтони Уэм появился в дверях, снимая перчатки. Его лицо было бледным.

— Энди, Джеймс. Взгляните на это, — он протянул планшет. На экране был увеличенный снимок шеи Кейт, сделанный в особом спектре. Под линией ворота рубашки, почти невидимая невооруженным глазом, проступала тонкая, идеально ровная полоса – слабый след от давления. — Лигатура. Но не обычная. След слишком ровный и узкий. Специальный ремешок, или... что-то вроде гитарной струны. Смерть наступила от асфиксии, но без характерных кровоизлияний в глазах. Это было сделано... профессионально. И аккуратно.

Он переключил изображение. Следующий снимок показывал аккуратную складку на рубашке у запястья.

— И вот это. Микроскопические частицы. Похоже на грунтовку для дерева или строительную пыль. Не отсюда. Я почти уверен, он принес их с собой. На одежде, на подошвах.

— Отлично, Энтони. Сверим эти частицы с базами. Джеймс, — я повернулась к напарнику, — подними все записи с камер в радиусе пяти кварталов. Каждую парковку, каждый вход, каждый уголок перед домом. Мне нужна каждая тень, которая двигалась вчера после заката.

— Уже на связи с дорожным патрулем и коммунальными службами, — кивнул Джеймс, его пальцы уже летели над экраном планшета.

Я натянула латексные перчатки с тихим щелчком. Звук отсекал все лишнее, переводя в рабочее состояние. На столе, рядом с аккуратно сложенными учебниками Кейт, стоял её ноутбук.

— А я, — сказала я тихо, больше себе, беря в руки холодный корпус устройства, — я поговорю с её призраком. Узнаю, кого она впускала в свою жизнь, когда двери были закрыты.

Я включила ноутбук. Экран загорелся, запросив пароль. Я ввела комбинацию цифр, составивший ее дату рождения. Рабочий стол открылся передо мной: фото Кейт с подругами на фоне университетского кампуса, несколько папок с лекциями, иконки мессенджеров.

Это был самый интимный момент расследования – вторжение в цифровую душу. Социальные сети, переписки, история поиска, сохраненные фото. Здесь человек часто бывает откровеннее, чем в реальной жизни. Здесь остаются следы не только действий, но и желаний, страхов, связей.

— И что говорит нам призрак? — спросил Джеймс, не отрываясь от своего экрана, но его внимание было приковано ко мне.

— Пока молчит похлеще самого тела, — пробормотала я, открывая историю браузера. — Сначала факты. Маршруты, расписание, привычки. Потом – эмоции. Кому она писала в последний вечер. Кого добавляла в друзья. На какие темы подписывалась... Кто мог наблюдать за ней из этого тихого, цифрового угла.

Мои пальцы скользили по тачпаду. Лекции по политологии. Рецепт веганского брауни. Поиск: «стоит ли менять специализацию на втором курсе». Переписка с мамой («Не забудь купить молоко»). С подругой о невыполнимости последнего проекта. Всё обыденно, невинно, по-студенчески разрозненно.

Но чутье мне подсказывало, что нужно искать дальше, ведь где-то здесь есть зацепка. Я хотела понять не просто как жила жертва. Я хотела понять, как её видел он. Какую картинку она завершала в его больной голове. Потому что именно так мы найдём следующую – до того, как он снова начнёт свой тихий, методичный ритуал.

В мониторе отражалось мое бледное, искаженное напряжение лицо. Я пролистала папку за папкой: входящие – счета, рассылки университета, письма от матери. Спам – реклама, фейковые конкурсы. Даже корзина была пуста. Раздражение начало подтачивать железную собранность. Что я упускаю?

Инстинктивно, почти машинально, я взяла телефон и открыла свою собственную рабочую почту. Проверяла входящие на всякий случай, по привычке. И замерла.

Среди служебных рассылок и отчетов горело одно непрочитанное письмо. Отправитель – неопознанный адрес, набор случайных букв и цифр. Тема – пустая. Время отправки – ровно 20 минут назад, в это время мы только вошли в квартиру. Ледяная волна прошла по спине. Я медленно, будто в замедленной съемке, щелкнула.

Текст письма состоял из одной строки. Без приветствия, без подписи. Только сухая, отточенная фраза, которая впилась в сознание лезвием:

«Найди меня, детектив Энди.»

Воздух в комнате стал густым и давящем так, что я схватилась за грудь. Тиканье часов на кухне превратилось в гулкий бой барабанов. Это была не просто дерзость. Это был вызов, брошенный прямо мне в лицо. Он знал мое имя. Он следил не только за Кейти. Он следил за мной. Или... он выбрал свою жертву, зная, что расследовать буду именно я.

— Джеймс, — голос сорвался у меня в хриплый шепот. Я не отрывала взгляда от строки, будто она могла измениться или испариться, стоит мне моргнуть. — Ко мне. Сейчас.

Он мгновенно оказался рядом, наклонился к экрану. Я видела, как его лицо застывает, как исчезает всякая тень привычной иронии, сменяясь холодной, сфокусированной яростью.

— Чертовщина, — выдохнул он. — Он играет с тобой.

— Он играет с нами, — поправила я, уже нажимая комбинацию кнопок для снимка экрана и запуская утилиту для обратного поиска и анализа метаданных. — Энтони! — крикнула я криминалисту. — Мне нужен полный анализ этого устройства на предмет шпионского ПО, кейлоггеров, всего. Он мог следить за ней через этот ноутбук. И, возможно, знал, что мы его возьмем.

Мои пальцы летали по экрану, создавая запросы, блокируя отправителя, хотя я почти была уверена, что адрес – одноразовый. Это было послание, спланированное, как и само убийство. Ритуал включал в себя и этот цифровой след, оставленный специально для меня.

Я откинулась на спинку стула, встречаясь взглядом с Джеймсом. В его глазах горело то же понимание.

— Он не остановится, — тихо сказала я. — Это только начало. И теперь это мое дело. В самом личном смысле этого слова.

В воздухе повисла густая, звенящая тишина, нарушаемая лишь едва слышным жужжанием ноутбука. Слова на экране пульсировали в сознании, превращаясь из текста в прямую угрозу. Найди меня.

— Джеймс, — мой голос прозвучал непривычно плоско, как будто кто-то выдавил из меня воздух. — Он не просто убил её. Он... буквально нанял меня на эту работу.

Напарник медленно выпрямился, его взгляд стал остекленевшим, острым. Вся его легкомысленная энергия ушла в ноль, сменившись холодной сталью.

— Он знал, что ты будешь ведущим детективом, значит, он знает, как работает полиция. Ему зачем-то нужна именно ты, а не кто-то другой — он произнес это без эмоций, констатируя факт. Самый страшный факт.

Я закрыла глаза на секунду, отгоняя внезапно нахлынувший образ: Молли дома одна, свет в окне нашей квартиры, и чья-то тень, наблюдающая из темноты. Он знает мое имя. Что еще он знает?

— Энтони! — я обернулась к криминалисту, и на этот раз в моем голосе прозвучал металл. — Приоритет номер один – этот ноутбук и мое письмо. Мне нужны IP, метаданные, следы любого удаленного доступа. Он наблюдал за ней. Возможно, долго. И теперь... теперь он наблюдает за мной. Через это.

Уэм, не задавая лишних вопросов, уже кивал, сжимая ноутбук с бережностью, которую обычно уделяют бомбе.

— Буду работать в лаборатории. Ни одна цифровая пылинка не уйдет. Однако полный отчет будет готов лишь завтра вечером, извини.

Когда он вышел, я снова посмотрела на Джеймса. В моей груди бушевала метель из страха и ярости, но лицо, я чувствовала, было каменным.

— Он прав в одном, — сказала я тихо, глядя на пустой экран, где только что горели эти роковые слова. — «Найди меня». Это именно то, что я собираюсь сделать. Но не по его правилам.

Я встала, отодвинув стул. Профессиональная машина внутри меня уже щелкала шестеренками, выстраивая новые связи, отбрасывая старые предположения.

— Меняем фокус, — сказала я Такеру. — Проверим не только её окружение. Проверим и моё. Все дела, где я была ведущим детективом за последние... нет, за все пять лет. Всех, кто мог затаить обиду. Всех, кого мы посадили. И особенно... особенно тех, кто вышел. Он педантичен, мстителен и считает это искусством. Такие не рождаются в вакууме. У него есть причина смотреть именно на меня.

Я подошла к окну, глядя на мигающие синие огни внизу. Холодный, чужой мир внезапно сомкнулся вокруг, став полем боя. Джеймс молча смотрел на меня, и в его взгляде не было ни осуждения, ни попытки урезонить. Была лишь усталая, тяжёлая ясность.

— Энди, — он произнёс моё имя мягко, но твёрдо, как ставят точку. — Я знаю. Для тебя это теперь дело важнее чем все твои потребности. И для меня теперь тоже. Но сегодня мы упёрлись в стену. Лаборатория, камеры, запросы –всё спит. И мы поспим. Поедем. Я отвезу тебя к Молли.

Он сделал паузу, дав этим словам – имени моей сестры – повиснуть в воздухе, как противовес всему, что было сказано до этого.

— Завтра, с первым отчётом, мы начнём снова. И твой монстр никуда не денется. Ему тоже нужно спать.

— Поехали, — кивнула я Джеймсу, снимая перчатки и бросая их в доказательственный пакет. — Но сначала заедем в участок. Я хочу взять дела, которые нужно проверить. — я на мгновение замолчала, глотая внезапный комок в горле.

Джеймс не стал спорить. Только кивнул – коротко, по-своему, понимающе. Дорога до участка тянулась в молчании. Но это было не пустое молчание – оно заполнило салон до краёв, густое, как выхлопной смог, въедливое. Я смотрела в окно, на мелькающие огни фонарей, но видела за ними не улицы – лица. Лица из старых дел, искажённые болью, злостью, отчаянием. Каждая папка, которую я вела, была замкнутой вселенной – со своей гравитацией, своей тьмой, своими мёртвыми. И в одной из них, возможно, зародился этот червь. Который теперь точит не просто чужую жизнь – мою собственную.

Джеймс вёл машину сосредоточенно, не отвлекаясь. И я была благодарна ему за эту тишину. За то, что не лез. За то, что просто был рядом – тёплый, живой, надёжный. В участке было пусто и зябко. Лампы дневного света гудели устало, призрачно, выхватывая из темноты пустые столы и грязные кружки. Мои шаги гулко отдавались в коридоре, когда я шла к своему столу.

Папки лежали стопкой рядом с моим столом, так как уже не было места на наши полках. Я взяла их, и в нос ударил запах пыли, старой бумаги, чужих трагедий, въевшийся в картон. Вес оказался не только физическим – он отозвался где-то глубоко, под рёбрами, тяжестью, которую не сбросить.

Джеймс молча забрал половину. Наши пальцы на миг встретились под весом папок, и этого короткого касания хватило, чтобы у меня немного покраснели уши.

Мы снова сели в машину. Свет в окне Молли горел, что уже было заметно за километр до нашего дома. Желтый, уютный, невинный. Он резанул по нервам острее любого крика. Подъезд нашего дома вдруг показался мне уязвимым.

— Подождешь? — спросила я Джеймса, кладя руку на ручку.

— Буду внизу. На связи, — он показал на рацию.

Я поднялась с водительского сиденья, и вес папок ощущался не в руках – он давил изнутри, где-то под рёбрами, тупой, ноющий груз нераскрытого дела. В другой ладони, почти невесомой, я сжимала пластиковую коробку с диском. «Блондинка в законе». Контраст, от которого хотелось то ли рассмеяться, то ли закричать. Элли Вудс против анонимного кукловода.

Дверь распахнулась сразу, словно Молли стояла у глазка с того самого момента, как я припарковалась. В её взгляде мгновенно столкнулись два течения: искреннее облегчение от того, что я цела, и острая тревога профессионала, прочитавшего по моей осанке то, что не требовало слов.

— Энди! Заходи. Я как раз — Она запнулась. Её взгляд скользнул по крафтовой папке с маркировкой «Дело », затем замер на знакомой коробке в моей руке. — Ты взяла наш фильм, — произнесла она тихо, и посмотрела на меня, прищурившись. Юридическая школа не прошла даром: Молли научилась читать не слова, а улики и поведение.

— Да, — голос прозвучал глуше, чем мне хотелось бы. — Показалось, что сегодня он нужен.

Я сгрузила папки у порога, как нечто контаминированное, словно бумага впитала всю боль матери. Скинула куртку. Диск лёг на столик рядом с недоеденной коробкой пиццы – символ нормальной жизни, в которую вторглось моё расследование. Молли смотрела на диск, потом на меня. Она не носила жетона, но унаследовала отцовский талант слышать тишину и считывать напряжение в изломе плеч. Чёрт возьми, в этом она была настоящим виртуозом.

— Чай? — только и спросила она, разворачиваясь к кухне. Вопрос прозвучал как приглашение к исповеди, смягчённое заботой.

— Да. И покрепче.

Я осталась в гостиной, обводя взглядом знакомые вещи. Книжные полки с корешками учебников по гражданскому праву и уголовному процессу. Плед, который мы выбирали вместе на блошином рынке. Это был другой мир – мир, который я поклялась оградить стеной от того, что видела на выездах.

Молли вернулась с двумя кружками, от которых поднимался горьковатый пар. Она села рядом, поджав ноги под себя, и её поза была полной противоположностью моей – я же сидела как натянутая струна.

— Джеймс внизу?

— Угу.

Она кивнула, отпила чаю. Не спрашивала. Ждала, что я все расскажу.

— Молл... — голос сорвался. Я сделала глоток обжигающей горечи. — У нас новое дело. Убийство молодой девушки. Убийца крайне педантичный и расчетливый. Пока ни одной улики или подозреваемых нет. Но он Он следил не только за ней, но и за мной.

Молли побледнела, но не отпрянула. Ее взгляд стал острым, оценивающим.

— Угрожает?

— Не прямо. Он... играет. Он оставил мне письмо: «Найди меня, детектив Энди».

Молли побледнела, но не отшатнулась. Её взгляд мгновенно стал тем самым — острым, аналитическим, тем, что приносил ей высшие баллы на мок-судах. Я видела, как в её голове закрутились шестерёнки: состав преступления, степень угрозы, возможные статьи.

— Угрожает? Конкретные действия или только психологическое давление? — спросила она, и её голос приобрёл ту самую сталь, что когда-то заставила меня понять: младшая сестра пойдёт не в домашние юристы, а в прокуроры.

— Не прямо. Он играет. Классическое поведение организованного несоциального типа. Ему важен процесс, а не результат. Пока это шахматная партия.

— И ты полагаешь, он может расширить радиус поражения? — Её глаза сузились. — Опасен для тебя лично? Или для меня?

Вопрос был задан с чёткостью юриста, но под ним я услышала то, что Молли пыталась скрыть за профессиональной маской — дрожь сестры, которая однажды уже чуть не потеряла меня на задании.

— Он опасен для всего, до чего способен дотянуться, — тихо ответила я. — Чтобы доказать, что может. Чтобы доказать мне. Его мотив – интеллектуальное превосходство. И я должна быть уверена, что с тобой что здесь всё герметично и безопасно.

Я не смогла закончить фразу. Слова застряли где-то между профессиональным жаргоном профайлера и простым «я боюсь за тебя». Молли протянула руку и накрыла мою ладонь своей. Её кожа была тёплой, почти горячей – контраст с моими вечно ледяными пальцами.

— Со мной всё в порядке, Энди. — Она говорила ровно, но в уголках глаз я заметила влажный блеск, который она пыталась подавить усилием воли. — У нас тревожная кнопка, камера у двери с ночным видением. И, кстати, Джеймс – та ещё липучка, он скорее умрёт, чем позволит кому-то приблизиться к этой двери без его ведома. Я давно не ребёнок, Энди, и я могу постоять за себя сама.

Она помолчала, её взгляд снова упал на диск. И в этом взгляде промелькнула тень – воспоминание о том, как мы смотрели этот фильм до похорон родителей, вспоминая, как у нас было все хорошо.

— А ты? Когда брала это, — она кивнула на коробку, — ты уже знала? Что привезёшь эти папки?

— Нет. — Я покачала головой, чувствуя, как усталость наваливается бетонной плитой. — Это было до того, как всё завертелось. Я просто хотела отвлечься. Посмотреть кино с тобой, как раньше. Но я не могу бросить это дело, Мол. Я должна найти его. Это моя работа.

— Это никогда не было просто работой для тебя. — Её голос отвердел, и я узнала эту интонацию: так она резала аргументы оппонентов на учебных дебатах. — Это личное. Я вижу по тебе. Ты уже не тот детектив, расследующий преступление насилие у бара и ловящая воришек у ломбарда. Это одно из первых твоих серьезных дел в роли ведущего детектива, где уже нет опытных напарников и наставников.

Она пристально посмотрела мне в глаза, и в её взгляде засветилось то самое упрямство, что когда-то заставило её – девчонку, боявшуюся вида крови, – выбрать юридическую стезю. Чтобы защищать. Чтобы быть рядом, даже если не на передовой.

— И я не буду говорить «будь осторожнее». Потому что это бесполезно. Ты всё равно полезешь в самое пекло. Я скажу другое. — Она подалась вперёд, и её голос зазвучал тихо, но с такой силой, что у меня перехватило дыхание. — Найди его, Энди. Размажь по стенке. В суде. По всем правилам, чтобы ни одна апелляция не прошла. А если понадобится адвокат – я уже почти отучилась. И для этого дела я буду лучшей. Мои услуги обойдутся тебе всего лишь в самую вкусную пиццу. Но имей в виду: я закажу с двойным сыром и халапеньо. И ты будешь есть со мной, даже если ненавидишь острое.

— А ты? Когда брала это, — она кивнула на коробку, — ты уже знала? Что привезёшь эти папки?

— Нет. — Я покачала головой, чувствуя, как усталость наваливается бетонной плитой. — Это было до того, как всё завертелось. Я просто хотела отвлечься. Посмотреть кино с тобой, как раньше. Но я не могу бросить это дело, Мол. Я должна найти его. Это моя работа.

— Это никогда не было просто работой для тебя. — Её голос отвердел, и я узнала эту интонацию: так она резала аргументы оппонентов на учебных дебатах. — Это личное. Я вижу по тебе. Ты уже не тот детектив, расследующий преступление насилие у бара и ловящая воришек у ломбарда. Это одно из первых твоих серьезных дел в роли ведущего детектива, где уже нет опытных напарников и наставников.

Она пристально посмотрела мне в глаза, и в её взгляде засветилось то самое упрямство, что когда-то заставило её – девчонку, боявшуюся вида крови, – выбрать юридическую стезю. Чтобы защищать. Чтобы быть рядом, даже если не на передовой.

— И я не буду говорить «будь осторожнее». Потому что это бесполезно. Ты всё равно полезешь в самое пекло. Я скажу другое. — Она подалась вперёд, и её голос зазвучал тихо, но с такой силой, что у меня перехватило дыхание. — Найди его, Энди. Размажь по стенке. В суде. По всем правилам, чтобы ни одна апелляция не прошла. А если понадобится адвокат – я уже почти отучилась. И для этого дела я буду лучшей. Мои услуги обойдутся тебе всего лишь в самую вкусную пиццу. Но имей в виду: я закажу с двойным сыром и халапеньо. И ты будешь есть со мной, даже если ненавидишь острое.

— Давай досмотрим этот твой противовес, — она взяла пульт и ткнула в кнопку. — Но сначала приведи сюда Джеймса, у него точно есть пиво в багажнике. А оно нам сейчас пригодится.

Я рассмеялась коротким, хрипловатым, но искренним звуком, который, казалось, разорвал внутри туго натянутую струну.

— Тебе еще нет двадцати одного, бунтарка, — сказала я, но уже доставала телефон.

— В моем организме достаточно стресса от конституционного права, чтобы обезвредить пару банок, — парировала Молли с напускной серьезностью. — Это терапевтическая доза. Для обоих. И скажи ему, что я его тоже подпущу к нашему священному ритуалу. Заслуги за службу и верность.

Я набрала Джеймса.

— Эй. Поднимись. Молли требует выкуп за твое вторжение в наше женское общество. Говорит, у тебя в багажнике есть пиво.

В трубке послышался его тихий, усталый смех.

— Она права. Я уже паркуюсь. Минутку.

Когда он вошел, держа упаковку светлого пива, обстановка в комнате сдвинулась, перестроилась. Из пространства для исповедальных разговоров оно превратилось во что-то более простое и спасительное: трое уставших людей, которым нужна передышка. Джеймс поставил пиво на стол рядом с пиццей.

— Законное? — строго спросила Молли, поднимая одну банку и изучая этикетку.

— Самое что ни на есть законное, — поклялся он, снимая куртку. — Я же детектив, а не барыга какой-то! Всего один раз принес пиво без опознавательных знаков, а все мне не доверяешь.

— Принято, — Молли щелкнула кольцом и протянула одну банку мне. — Энди, разгружайся. Джеймс, садись. Кино уже на паузе.

Мы расселись. Я прижалась ногами к Молли под общим пледом, Джеймс устроился в кресле. На экране ожила нелепая, яркая сказка о другом праве – простом и победном. Холодная банка в руке, горьковатый вкус пива, смех сестры над глупой шуткой – все это сплеталось в плотный, живой кокон. На пару часов я позволила папкам у двери просто быть коробками с бумагой. А монстру – подождать.

Завтра игра начнется снова.

Глава 2

***

Я сидел в кофейне и пил свежезаваренный зеленый чай. Ненавижу кофе и не понимаю, как люди пьют эту горькую, обжигающую горло жидкость. Она напоминает им о бодрости, о спешке, о том бессмысленном шуме, что они называют жизнью. Чай – другое дело. Он требует терпения. Тихого ожидания, пока лист отдаст воде свой характер, свой цвет, свою душу. Контролируемый процесс. Как и всё, что я делаю.

Вдали, наконец, подъехала та самая машина – серебристая, невыразительная, как и её хозяйка. Полчаса опоздания. Непунктуальность – признак небрежности. Неуважение к чужому времени. К моему времени. Но она об этом не знает. Она даже не подозревает, что её уже ждут. Что её скромный, усталый выход «в свет» после месяцев затворничества с ребёнком – на самом деле долгожданное появление на сцене. Моей сцене.

Она вышла из машины, поправила сумку на плече. Простая блузка уже во всю застиранная, старые джинсы, минимум макияжа. Усталая мать, вырвавшаяся на часок к подругам. Они будут смеяться, говорить о быте, жаловаться на мужей. Она будет улыбаться, но взгляд её будет всё возвращаться к телефону – не написал ли муж, всё ли в порядке с малышом.

Как трогательно.

Сегодня с ребёнком сидит муж. Преданный, заботливый. Скоро ему придётся сидеть с ним всегда. И ухаживать. И вспоминать её. Вспоминать, как она сегодня, сияющая от этой мнимой свободы, заказала латте с сиропом и смеялась чуть громче, чем нужно. А потом потом стала тихой. Очень тихой. И идеально неподвижной.

Я отпил чаю. Зелёный, с лёгкой горчинкой. Вкус чистоты и предвкушения.

Она вошла в кофейню, оглядываясь в поисках подруг. Увидела их, махнула рукой, и на её лице расплылось то самое, простое, обывательское счастье. Последнее в её жизни. Я позволил себе лёгкую улыбку. Никто её не заметил. Для всех здесь я – просто мужчина в очках с книгой и чашкой чая. Они устроились за столиком у окна. Она сняла куртку, и я разглядел линию её шеи. Хрупкую, изящную. Идеальный холст. Мои пальцы невольно сомкнулись в кармане, нащупывая гладкую, прохладную поверхность того особого ремешка. Совсем скоро он обретёт своё новое предназначение.

Я поймал её взгляд на секунду – случайно, как все взгляды в таких местах. Она тут же отвела глаза, смущённая. Не узнала, конечно. Как могла бы узнать та, другая – детектив Энди. Та смотрит слишком внимательно. Она ищет узор. И, боюсь, скоро найдёт. Но не сегодня. Сегодня её внимание занято другим. Старыми делами, мёртвой девушкой у телевизора, письмом на экране. Она думает, что игра идёт по её правилам. Что она меняет нарратив.

Пусть думает.

Пока она пытается переписать прошлое, я творю настоящее. И следующая глава моей истории будет ещё совершеннее. Потому что в ней будет не только красота смерти, но и красота жизни, которую я ей позволил прожить на секунду дольше. Красота её последней, небрежной улыбки.