Будь моей

— Уже на связи с дорожным патрулем икоммунальными службами, — кивнул Джеймс, его пальцы уже летели над экраномпланшета.

Я натянула латексные перчатки с тихимщелчком. Звук отсекал все лишнее, переводя в рабочее состояние. На столе, рядомс аккуратно сложенными учебниками Кейт, стоял её ноутбук.

— А я, — сказала я тихо, больше себе, беряв руки холодный корпус устройства, — я поговорю с её призраком. Узнаю, кого онавпускала в свою жизнь, когда двери были закрыты.

Я включила ноутбук. Экран загорелся,запросив пароль. Я ввела комбинацию цифр, составивший ее дату рождения. Рабочийстол открылся передо мной: фото Кейт с подругами на фоне университетскогокампуса, несколько папок с лекциями, иконки мессенджеров.

Это был самый интимный моментрасследования — вторжение в цифровую душу. Социальные сети, переписки, историяпоиска, сохраненные фото. Здесь человек часто бывает откровеннее, чем вреальной жизни. Здесь остаются следы не только действий, но и желаний, страхов,связей.

— И что говорит нам призрак? — спросилДжеймс, не отрываясь от своего экрана, но его внимание было приковано ко мне.

— Пока молчит, — пробормотала я, открываяисторию браузера. — Сначала факты. Маршруты, расписание, привычки. Потом —эмоции. Кому она писала в последний вечер. Кого добавляла в друзья. На какиетемы подписывалась... Кто мог наблюдать за ней из этого тихого, цифрового угла.

Мои пальцы скользили по тачпаду. Лекции пополитологии. Рецепт веганского брауни. Поиск: «стоит ли менять специализацию навтором курсе». Переписка с мамой («Не забудь купить молоко»). С подругой о невыполнимостипоследнего проекта. Всё обыденно, невинно, по-студенчески разрозненно.

Но чутье мне подсказывало, что нужноискать дальше, ведь где-то здесь есть зацепка. Я хотела понять не просто какжила жертва. Я хотела понять, как её видел он. Какую картинку оназавершала в его больной голове. Потому что именно так мы найдём следующую – дотого, как он снова начнёт свой тихий, методичный ритуал.

В мониторе отражалось мое бледное,искаженное напряжение лицо. Я пролистала папку за папкой: входящие – счета,рассылки университета, письма от матери. Спам – реклама, фейковые конкурсы.Даже корзина была пуста. Раздражение начало подтачивать железную собранность. Чтоя упускаю?

Инстинктивно, почти машинально, я взялателефон и открыла свою собственную рабочую почту. Проверяла входящие на всякийслучай, по привычке. И замерла.

Среди служебных рассылок и отчетов горелоодно непрочитанное письмо. Отправитель – неопознанный адрес, набор случайныхбукв и цифр. Тема – пустая. Время отправки – ровно 20 минут назад, в это времямы только вошли в квартиру. Ледяная волна прошла по спине. Я медленно, будто взамедленной съемке, щелкнула.

Текст письма состоял из одной строки. Безприветствия, без подписи. Только сухая, отточенная фраза, которая впилась всознание лезвием:

«Найди меня, детектив Энди.»

Воздух в комнате стал густым и тяжелым.Тиканье часов на кухне превратилось в гулкий бой барабанов. Это была не простодерзость. Это был вызов, брошенный прямо мне в лицо. Он знал мое имя. Он следилне только за Кейти. Он следил за мной. Или... он выбрал свою жертву, зная, чторасследовать буду именно я.

— Джеймс, — голос сорвался у меня вхриплый шепот. Я не отрывала взгляда от строки, будто она могла измениться илииспариться. — Ко мне. Сейчас.

Он мгновенно оказался рядом, наклонился кэкрану. Я видела, как его лицо застывает, как исчезает всякая тень привычнойиронии, сменяясь холодной, сфокусированной яростью.

— Чертовщина, — выдохнул он. — Он играет стобой.

— Он играет с нами, — поправила я, уженажимая комбинацию кнопок для снимка экрана и запуская утилиту для обратногопоиска и анализа метаданных. — Энтони! — крикнула я криминалисту. — Мне нуженполный анализ этого устройства на предмет шпионского ПО, кейлоггеров, всего. Онмог следить за ней через этот ноутбук. И, возможно, знал, что мы его возьмем.

Мои пальцы летали по экрану, создаваязапросы, блокируя отправителя, хотя я почти была уверена, что адрес –одноразовый. Это было послание, спланированное, как и само убийство. Ритуалвключал в себя и этот цифровой след, оставленный специально для меня.

Я откинулась на спинку стула, встречаясьвзглядом с Джеймсом. В его глазах горело то же понимание.

— Он не остановится, — тихо сказала я. —Это только начало. И теперь это мое дело. В самом личном смысле этого слова.

В воздухе повисла густая, звенящая тишина,нарушаемая лишь едва слышным жужжанием ноутбука. Слова на экране пульсировали всознании, превращаясь из текста в прямую угрозу. Найди меня.

— Джеймс, — мой голос прозвучал непривычноплоско, как будто кто-то выдавил из меня воздух. — Он не просто убил её. Он... буквальнонанял меня на эту работу.

Напарник медленно выпрямился, его взглядстал остекленевшим, острым. Вся его легкомысленная энергия ушла в ноль,сменившись холодной сталью.

— Он знал, что ты будешь ведущимдетективом. Ему зачем-то нужна именно ты, а не кто-то другой — он произнес этобез эмоций, констатируя факт. Самый страшный факт.

Я закрыла глаза на секунду, отгоняявнезапно нахлынувший образ: Молли дома одна, свет в окне нашей квартиры, ичья-то тень, наблюдающая из темноты. Он знает мое имя. Что еще он знает?

— Энтони! — я обернулась к криминалисту, ина этот раз в моем голосе прозвучал металл. — Приоритет номер один — этотноутбук и мое письмо. Мне нужны IP, метаданные, следы любого удаленногодоступа. Он наблюдал за ней. Возможно, долго. И теперь... теперь он наблюдает замной. Через это.

Уэм, не задавая лишних вопросов, ужекивал, сжимая ноутбук с бережностью, которую обычно уделяют бомбе.

— Буду работать в лаборатории. Ни однацифровая пылинка не уйдет. Однако полный отчет будет готов лишь завтра вечером,извини.

Когда он вышел, я снова посмотрела наДжеймса. В моей груди бушевала метель из страха и ярости, но лицо, ячувствовала, было каменным.

— Он прав в одном, — сказала я тихо, глядяна пустой экран, где только что горели эти роковые слова. — «Найди меня». Этоименно то, что я собираюсь сделать. Но не по его правилам.

Я встала, отодвинув стул. Профессиональнаямашина внутри меня уже щелкала шестеренками, выстраивая новые связи, отбрасываястарые предположения.

— Меняем фокус, — сказала я Такеру. —Проверим не только её окружение. Проверим и моё. Все дела, где я была ведущимдетективом за последние... нет, за все пять лет. Всех, кто мог затаить обиду.Всех, кого мы посадили. И особенно... особенно тех, кто вышел. Он педантичен,мстителен и считает это искусством. Такие не рождаются в вакууме. У него естьпричина смотреть именно на меня.

Я подошла к окну, глядя на мигающие синиеогни внизу. Холодный, чужой мир внезапно сомкнулся вокруг, став полем боя.

— Он думает, что ведет игру. Что онрежиссер, а мы — его актеры. — Я повернулась к Джеймсу, и в этот момент во мнене осталось ничего, кроме леденящей решимости. — Ошибка. Теперь это моя игра. Ия собираюсь найти его, разобрать по косточкам его идеальный ритуал и посмотретьему в глаза, прежде чем захлопнуть дверь камеры. Это теперь моё дело. В самомличном, самом тёмном смысле этого слова.

Джеймс молча смотрел на меня, и в еговзгляде не было ни осуждения, ни попытки урезонить. Была лишь усталая, тяжёлаяясность.

— Энди, — он произнёс моё имя мягко, нотвёрдо, как ставят точку. — Я знаю. Для тебя — да. И для меня теперь тоже. Носегодня мы упёрлись в стену. Лаборатория, камеры, запросы — всё спит. И мыспим. Поедем. Я отвезу тебя к Молли.

Он сделал паузу, дав этим словам – именимоей сестры – повиснуть в воздухе, как противовес всему, что было сказано доэтого.

— Завтра, с первым отчётом, мы начнёмснова. И твой монстр никуда не денется. Ему тоже нужно спать.

— Поехали, — кивнула я Джеймсу, снимаяперчатки и бросая их в доказательственный пакет. — Но сначала заедем в участок.Я хочу взять дела, которые нужно проверить. — я на мгновение замолчала, глотаявнезапный комок в горле.

Джеймс не стал спорить. Только кивнул —коротко, по-своему, понимающе. Дорога до участка тянулась в молчании. Но этобыло не пустое молчание — оно заполнило салон до краёв, густое, как выхлопнойсмог, въедливое. Я смотрела в окно, на мелькающие огни фонарей, но видела заними не улицы — лица. Лица из старых дел, искажённые болью, злостью, отчаянием.Каждая папка, которую я вела, была замкнутой вселенной — со своей гравитацией,своей тьмой, своими мёртвыми. И в одной из них, возможно, зародился этот червь.Который теперь точит не просто чужую жизнь — мою собственную.

Джеймс вёл машину сосредоточенно, неотвлекаясь. И я была благодарна ему за эту тишину. За то, что не лез. За то,что просто был рядом — тёплый, живой, надёжный. В участке было пусто и зябко.Лампы дневного света гудели устало, призрачно, выхватывая из темноты пустыестолы и грязные кружки. Мои шаги гулко отдавались в коридоре, когда я шла ксвоему столу.

Папки лежали стопкой рядом с моим столом, таккак уже не было места на наши полках. Я взяла их, и в нос ударил запах пыли,старой бумаги, чужих трагедий, въевшийся в картон. Вес оказался не толькофизическим — он отозвался где-то глубоко, под рёбрами, тяжестью, которую несбросить.

Джеймс молча забрал половину. Наши пальцына миг встретились под весом папок, и этого короткого касания хватило, чтобы уменя немного покраснели уши.

Мы снова сели в машину. Свет в окне Моллигорел, что уже было заметно за километр до нашего дома. Желтый, уютный,невинный. Он резанул по нервам острее любого крика. Подъезд нашего дома вдругпоказался мне уязвимым.

— Подождешь? — спросила я Джеймса, кладяруку на ручку.

— Буду внизу. На связи, — он показал нарацию.

Я поднялась, чувствуя вес папок не вруках, а где-то под ребрами. В другой руке, невесомой, я сжимала диск впрокатной коробке. «Блондинка в законе». Дверь открылась сразу. Молли стояла напороге, и на ее лице смешались облегчение и тревога.

— Энди! Заходи. Я как раз… — ее взглядскользнул с моего лица на стопку папок, а затем на диск в моей руке. Оназамолкла на полуслове. — Ты взяла наш фильм, — сказала она тихо, констатируяфакт. Не вопрос. Прочтение моего состояния через один простой предмет.

— Да, — мой голос звучал хрипло. —Показалось, что сегодня он нужен.

Я поставила папки у двери, будто они былигрязными, и сняла куртку. Диск лег на стол рядом с коробкой от пиццы. Моллисмотрела на него, потом снова на меня. Она не была детективом. Но она была моейсестрой. И юристом на последнем курсе. Она умела читать тишину, напряжение вплечах и безошибочный язык отчаянных жестов. Черт возьми, она в этом мастер!

— Чай? — просто спросила она, уходя накухню.

— Да. Крепкий.

Я осталась в гостиной, гладя взглядомзнакомые вещи. Другой мир. Мир, который я должна была оградить стеной отсвоего. Но стена дала трещину, и теперь я тащила сюда обломки обеих вселенных:тяжелые папки со злом и легкий диск с призраком счастья.

Молли вернулась с двумя кружками. Она селарядом, поджав ноги.

— Джеймс внизу?

— Угу.

Она кивнула, отпила чаю. Не спрашивала.Ждала, что я все расскажу.

— Молл... — голос сорвался. Я сделалаглоток обжигающей горечи. — У нас новое дело. Убийство молодой девушки. Убийцакрайне педантичный и расчетливый. Пока ни одной улики или подозреваемых нет. Ноон… Он следил не только за ней, но и за мной.

Молли побледнела, но не отпрянула. Еевзгляд стал острым, оценивающим.

— Угрожает?

— Не прямо. Он... играет. Он оставил мнеписьмо: «Найди меня, детектив Энди».

— И ты думаешь, он... опасен для тебялично? — спросил она, — Или для меня?

— Он опасен для всего, до чего можетдотянуться, — тихо сказала я. — Чтобы доказать, что может. Чтобы доказать мне.Я должна быть уверена, что с тобой... что здесь все...

Я не смогла закончить. Молли протянуларуку и накрыла мою ладонь своей. Ее рука была теплой.

— Со мной все в порядке, Энди. У нас жетревожная кнопка, камера у двери. Да и к тому же Джеймс та еще липучка, всегдапридет к нам на защиту. Я уже не ребенок. — Она помолчала, ее взгляд снова упална диск. — А ты? Когда брала это, ты уже знала? Что привезешь эти папки?

— Нет, это было до всего этого, мне простохотелось отвлечься и отдохнуть вдвоем. Но я хочу, чтобы ты знала, что я неброшу это дело, Мол, я должна найти его, это моя работа.

— Это не просто работа теперь, — отрезалаМолли. — Это личное. Я вижу по тебе. И я не буду говорить «будь осторожнее». Яскажу другое. — Она пристально посмотрела мне в глаза, и в ее взглядезасветилась та самая сталь, что когда-то заставила ее пойти по юридическойстезе. — Найди его, Энди. Размажь по стенке. А если понадобится адвокат — я ужепочти юрист. И для этого дела я буду лучшим. Бесплатно.

У меня неожиданно дрогнули губы, углы ртапотянулись вверх в подобии улыбки. Впервые за весь этот бесконечный день что-товнутри слегка разжалось.

— Спасибо, сестренка.

— Давай досмотрим этот твой противовес, —она взяла пульт и ткнула в кнопку. — Но сначала приведи сюда Джеймса, у неготочно есть пиво в багажнике. А оно нам сейчас пригодится.

Я рассмеялась — коротким, хрипловатым, ноискренним звуком, который, казалось, разорвал внутри туго натянутую струну.

— Тебе еще нет двадцати одного, бунтарка,— сказала я, но уже доставала телефон.

— В моем организме достаточно стресса отконституционного права, чтобы обезвредить пару банок, — парировала Молли снапускной серьезностью. — Это терапевтическая доза. Для обоих. И скажи ему, чтоя его тоже подпущу к нашему священному ритуалу. За службу и верность.

Я набрала Джеймса.

— Эй. Поднимись. Молли требует выкуп затвое вторжение в наше женское общество. Говорит, у тебя в багажнике есть пиво.

В трубке послышался его тихий, усталыйсмех.

— Она права. Я уже паркуюсь. Минутку.

Когда он вошел, держа упаковку светлогопива, обстановка в комнате сдвинулась, перестроилась. Из пространства дляисповедальных разговоров оно превратилось во что-то более простое испасительное: трое уставших людей, которым нужна передышка. Джеймс поставилпиво на стол рядом с пиццей.

— Законное? — строго спросила Молли,поднимая одну банку и изучая этикетку.

— Самое что ни на есть законное, —поклялся он, снимая куртку. — Я же детектив, а не барыга какой-то! Всего одинраз принес пиво без опознавательных знаков, а все мне не доверяешь.

— Принято, — Молли щелкнула кольцом ипротянула одну банку мне. — Энди, разгружайся. Джеймс, садись. Кино уже напаузе.

Мы расселись. Я прижалась ногами к Моллипод общим пледом, Джеймс устроился в кресле. На экране ожила нелепая, яркаясказка о другом праве – простом и победном. Холодная банка в руке, горьковатыйвкус пива, смех сестры над глупой шуткой – все это сплеталось в плотный, живойкокон. На пару часов я позволила папкам у двери просто быть коробками сбумагой. А монстру — подождать.

Завтра игра начнется снова.

Глава 2

***

Ясидел в кофейне и пил чай. Ненавижу кофе и не понимаю, как люди пьют этугорькую, обжигающую жидкость. Она напоминает им о бодрости, о спешке, о томбессмысленном шуме, что они называют жизнью. Чай — другое дело. Он требуеттерпения. Тихого ожидания, пока лист отдаст воде свой характер, свой цвет, своюдушу. Контролируемый процесс. Как и всё, что я делаю.

Вдали,наконец, подъехала та самая машина — серебристая, невыразительная, как и еёхозяйка. Полчаса опоздания. Непунктуальность – признак небрежности. Неуважениек чужому времени. К моему времени. Но она об этом не знает. Она даже неподозревает, что её уже ждут. Что её скромный, усталый выход «в свет» послемесяцев затворничества с ребёнком – на самом деле долгожданное появление насцене. Моей сцене.

Онавышла из машины, поправила сумку на плече. Простая блузка, джинсы, минимуммакияжа. Усталая мать, вырвавшаяся на часок к подругам. Они будут смеяться,говорить о быте, жаловаться на мужей. Она будет улыбаться, но взгляд её будетвсё возвращаться к телефону – не написал ли муж, всё ли в порядке с малышом.

Кактрогательно.

Сегодняс ребёнком сидит муж. Преданный, заботливый. Скоро ему придётся сидеть с нимвсегда. И ухаживать. И вспоминать её. Вспоминать, как она сегодня, сияющая отэтой мнимой свободы, заказала латте с сиропом и смеялась чуть громче, чемнужно. А потом… потом стала тихой. Очень тихой. И идеально неподвижной.

Яотпил чаю. Зелёный, с лёгкой горчинкой. Вкус чистоты и предвкушения.

Онавошла в кофейню, оглядываясь в поисках подруг. Увидела их, махнула рукой, и наеё лице расплылось то самое, простое, обывательское счастье. Последнее в еёжизни. Я позволил себе лёгкую улыбку. Никто её не заметил. Для всех здесь я –просто мужчина в очках с книгой и чашкой чая. Они устроились за столиком уокна. Она сняла куртку, и я разглядел линию её шеи. Хрупкую, изящную. Идеальныйхолст. Мои пальцы невольно сомкнулись в кармане, нащупывая гладкую, прохладнуюповерхность того особого ремешка. Совсем скоро он обретёт своё новоепредназначение.

Япоймал её взгляд на секунду – случайно, как все взгляды в таких местах. Она тутже отвела глаза, смущённая. Не узнала, конечно. Как могла бы узнать та, другая –детектив Энди. Та смотрит слишком внимательно. Она ищет узор. И, боюсь, скоронайдёт. Но не сегодня. Сегодня её внимание занято другим. Старыми делами,мёртвой девушкой у телевизора, письмом на экране. Она думает, что игра идёт поеё правилам. Что она меняет нарратив.

Пустьдумает.

Покаона пытается переписать прошлое, я творю настоящее. И следующая глава моейистории будет ещё совершеннее. Потому что в ней будет не только красота смерти,но и красота жизни, которую я ей позволил прожить на секунду дольше. Красота еёпоследней, небрежной улыбки.

Ядопил чай, поставил чашку бесшумно. Время почти пришло. Но не сейчас. Сейчас –наблюдение. И ожидание. Самые сладкие части процесса. Она засмеялась, и звукбыл таким живым, таким надрывно-радостным, что мне захотелось его… сохранить.Остановить. Превратить в вечный, немой экспонат.

Скоро.

Совсемскоро.

***

Титульнаямузыка «Блондинки в законе» смолкла, сменившись тихим жужжанием телевизора врежиме паузы. Молли, сонно улыбнувшись, потянулась и, обняв на прощание,поплелась в спальню, унося с собой плед и последние крошки пиццы. Уютный хаосвечера растворился, оставив после себя только пустые банки на столе, мерцающийэкран и ту самую, теперь уже знакомую, тяжесть в воздухе.

—Ну, шоу закончилось, — вздохнул Джеймс, с грохотом укладывая пустые банки впакет. — Пора возвращаться в нашу унылую реальность, где злодеев ловят некрасотки в мини-юбках, а мы с тобой на чистом кофеине и злости. И, кстати,Крегг. Он же будет жать на нас с утра, как на лимон, пока не выдавит отчёт.Если к семи утра у нас на столе не будет внятной бумажки, он нашпигует насбюрократическими взысканиями, а потом использует как удобрение длякактуса.

Якивнула, отнеся кружки на кухню. Вода, хлынувшая из-под крана, была ледяной иотрезвляющей.

—Знаю. Потому и не ложусь. Давай хотя бы каркас набросаем, чтобы было чтоподсунуть под его гневный взор.

Когдая вернулась, Джеймс уже подвинул к дивану журнальный столик, освободив егоповерхность. Тяжелые папки, до этого стоявшие у двери как немые сторожа, теперьлегли между нами.

—Систематизируем, — сказала я, открывая первую. — Всё, что сегодня собрали.Потом – моя гипотеза. Проверяем её против фактов, пока они не разбежались.

Яразложила фотографии с места преступления: Кейти на диване, крупный план шеи,следы на запястье, снимок прихожей. Они лежали на столе, как части пазла,который кто-то нарочно перемешал.

—Начнём с очевидного, — сказала я, проводя пальцем по фотографии дверногокосяка, где не было ни сколов, ни царапин. — Взлома нет. Значит у него были ключи.Или она сама открыла.

Джеймсоткинулся на спинку дивана, закинув руку за голову.

—Уэм говорил — отпечатки на ручке свежие, но, скорее всего, один набор. Значит,вошёл в перчатках. Или… вытер после себя. Нарочно.

—Следы окажутся матери, — уверенно парировала я, перекладывая снимок. — Наш маньякслишком педантичен, чтобы оставить свою ладонь на видном месте. И встречатьсявпервые в квартире? Нет. Он её где-то подкараулил. Выждал. Проводил.

Джеймсвыдохнул, и в его взгляде мелькнуло понимание.

—Тогда он знал её маршрут от и до. Нужно запросить камеры у университета, попути домой и у того круглосуточного магазина, где она, по словам матери, браласэндвичи по вечерам.

Яоткрыла следующую папку – распечатки из соцсетей, списки друзей, переписка.Бумага шуршала под пальцами, пахла тонером и чем-то чужим, цифровым.

—Проверим всех, кто мог знать её расписание. Одногруппники, преподаватели,соседи. Но… — я остановилась, уткнувшись взглядом в дату последнего сообщенияот матери. — Он знал не только её график. Он знал, когда мать вернётся.

Джеймспротянул руку, взял лист с распечаткой переписки Кейти с матерью.

—Здесь. За три дня до убийства мать пишет: «Задерживаюсь, смена до шести утра».И Кейти отвечает: «Хорошо, я буду дома». Он мог видеть это, если имел доступ кеё телефону или аккаунту.

—Или если следил за матерью, — добавил Джеймс, его голос стал тише, будто боялсяспугнуть рождающуюся мысль. — Может, он сначала выбрал мать как цель, а потом…переключился на дочь?

—Нет, — ответила я, обдумав эту идею. — Слишком рассчитано. Он не переключался.Он хотел именно девушку с самого начала. Но почему её? Молодая, жила с матерью…Напоминает ему кого-то?

Вопросповис в воздухе. Джеймс не ответил, но его взгляд стал острым, изучающим. Онпонял, куда я клоню.

Япровела рукой по распечаткам, ощущая шершавость бумаги под пальцами.

—Он не просто убивал. Он создавал сцену. Идеальную, стерильную, безупречную. Какбудто… исправлял чью-то неидеальную жизнь. Или мстил за неё.

Глава 3

***

Энди,Энди, Энди…

Тыуже нашла мой ультрамарин под её ногтями? Услышала шёпот мидазолама в её венах?Я почти слышу, как шестерёнки в твоей голове щёлкают, пытаясь сложить моюмозаику. Ты хороша. Лучше, чем я тебя помню. Ты не просто копаешься в уликах —ты чувствуешь музыку. Ты слышишь мой диссонанс.

Гдеже твои зубки, детектив? Я жду твоего ответного хода.

Пойдёшьли ты в «Мемориал», рыскать по коридорам, выспрашивать у уставших медсестёр омужчине со спокойными руками? Будешь ли ты смотреть на графики смен, проводитьпальцем по фамилиям, останавливаясь на тех, кто умеет держать скальпель нетолько для спасения? Ты уже поняла, что это был чистый, осмысленный, почтилюбовный надрез?

Или…или ты пойдёшь по другому пути? По пути, который я для тебя припас как особый,изощрённый тест. Твоя маленькая, отчаянная идея — выступить перед прессой.Переписать мой нарратив. Сделать из моей симфонии тихий, забытый фон длячьей-то скучной истории о любви. Дерзко. Очень дерзко.

Тыдумаешь, это ранит меня? О, нет. Это будоражит. Это заставляет кровь бежатьбыстрее, а пальцы — сжиматься в предвкушении. Давай же моя девочка, удиви меня.

Янаблюдаю. Я всегда наблюдаю.

Вотты выходишь из морга, бледная, но не сломленная. Твои плечи напряжены, но шагтвёрд. Ты садишься в машину к своему верному псу Джеймсу. Он пытается бытьскалой, но я чувствую, как дрогнул его взгляд, когда Тарани говорила о сердце.Он боится не за себя. Он боится за тебя. И это… мило. Трогательно. Бесполезно.Я тебя не трону. Не сейчас.

Авпереди у тебя — Крегг. Его гнев, его давление. Ты приготовила для него слова?Собираешься ли рассказать ему всю правду? Или прикроешь часть, чтобы не пугатьего маленький, бюрократический ум? Я почти надеюсь, что ты скажешь всё. Мнеинтересно, как он справится с мыслью, что в его тихом городке гуляет не маньяк,а хирург с художественным взглядом на анатомию.

Какже меня будоражит это… это танго. Ты делаешь шаг, я делаю шаг. Тынаходишь синюю краску, я оставлю тебе сюрприз. Ты ищешь врача, а я… а я ужевыбрал следующий холст.

Онасмеётся в кофейне. Её шея такая хрупкая на свету. Она ещё не знает, что ужестала частью чего-то большего. Частью моего диалога с тобой, Энди.

Спеши.Думай. Ищи. Каждая твоя мысль — это кисть, которой я дорисовываю свою картину.Каждая твоя догадка — нота в моей симфонии.

Найдименя.

Попробуй.

***

КабинетКрегга встретил нас тем же густым сигарным смогом, но на этот раз в нём виселане ярость, а тяжёлая, ошеломлённая тишина. Он сидел за столом, уставившись вотчёт Тарани Саммерс, который мы бросили перед ним как гранату без чеки. Еголицо, обычно краснощекое от вечного недовольства, было серым, как пепел. Онмедленно поднял на нас взгляд. В его глазах не было ни крика, ни угрозы. Былапустота, которую мы только что заполнили леденящим душу содержанием.

—Хирург, — произнёс он хрипло, не как вопрос, а как приговор. — Вы говорите, чтоэтот… этот сукин сын вырезал у девушки сердце. Пока она была жива. И это сделалкто-то, кто знает, как это делать. Кто-то с руками и знаниями врача.