Шоу бизнес. Книга четвёртая

Жена, тёща, кот – аргументы, против которых бессильна любая логика; Коля и не знал слова «рынок», но описал его суть точнее любого учебника: когда жрать надо всем, никто не спрашивает, откуда товар. И правота его была из тех, которые убивают, – не громкая, не принципиальная, а тихая, бытовая, кухонная: просто на рубль дешевле, и всё, и спорить не о чем.

Кассета в руке подрагивала – мелко, почти незаметно. Белая болванка, этикетка – ксерокопия, даже не офсет. Себестоимость рублей пять, продажная – двадцать, маржа триста процентов против его сорока.

– Это не тот же товар. Это пиратка. Контрафакт.

– А мне-то чё? Народ берёт, слушает, не жалуется. Играет – и ладно. Мне бабки делать надо, Андрей Николаич. Вам-то тоже.

В этом «вам-то тоже» содержалась формула эпохи, которую не преподавали ни в одном институте: деньги не пахнут, товар не спрашивает происхождения, а совесть – категория, которую рынок обнулил вместе с рублём. Ты записываешь артиста, вкладываешь в студию, в ночные смены – а потом приходит человек с десятком дубликаторов и продаёт то же втрое дешевле; закон вроде бы на твоей стороне, но закона нет, милиция разводит руками, суд затянется на годы, а пират к тому времени десять раз сменит адрес. Право собственности в России девяносто второго защищалось примерно так же надёжно, как достоинство в привокзальном буфете – то есть никак.

* * *

– Откуда товар? Кто привозит?

– К Эдику сходите. Он первый начал, остальные подхватили.

– Остальные?

– Полплощади, Андрей Николаич.

Слово «полплощади» было страшнее любых угроз – оно означало, что королевство рушилось не снаружи, а изнутри: не враг пришёл и не чиновник закрыл, а свои же, двадцать три подданных, тихо и без объявления войны перешли к тому, кто предложил цену ниже. Называется это красиво – утрата лояльности, а по-русски – предательство, мелкое, бытовое, привокзальное, из тех, что в летописи не попадают, а жрут поедом.

К Эдику он почти бежал – папка подпрыгивала под мышкой, и продавцы провожали его новыми взглядами: не почтительными, нет – оценивающими, насмешливыми, – людей, уже посчитавших в уме, сколько выиграют на пиратках и сколько потеряет этот странный парень с блокнотом.

Эдик – маленький, суетливый, с нервным тиком левого глаза – увидел Андрея издалека и попытался спрятать коробку, но руки знали своё дело хуже, чем глаза.

– Показывай.

Коробка – десятки кассет, Лапина, «Комбинация», «Технология», весь каталог «Серебряного диска», только не жёлтые фирменные, а белые болванки с кривыми ксерокопиями. Работа на коленке – и расклад убийственный: против его сорок процентов маржи выглядели как детский самокат рядом с грузовиком.

– Кто привозит? Когда будут ещё?

– Через неделю. Разберут быстро – цена хорошая.

– Позвонишь мне, когда приедут. Марка машины, номер, приметы. Всё запишешь.

– А мне за это что?

– Тебе за это – что я кредитную линию не закрою. Что ты продолжишь работать на этой площади, а не пойдёшь торговать носками на Черкизовский.

Эдик проглотил молча. Но на лице его промелькнуло выражение, которое Андрей не сумел прочитать, а стоило бы: не страх и не покорность, а расчёт – холодный, быстрый, расчёт человека, который уже решил, что позвонит не Андрею, а тому, кто привозит белые болванки, и продаст информацию о том, что начальник продаж «Серебряного диска» интересуется. Информация в новой России стоила дороже товара, а Эдик, в отличие от Андрея, не путал порядок с бизнесом.

* * *

Дождь начался – не ливень, а тот мелкий, московский, от которого не спасает зонт, потому что он летит не сверху, а отовсюду, как дурные новости. Продавцы натягивали целлофан на киоски, покупатели разбегались по переходам, площадь пустела, обнажая подлинную свою суть – грязный асфальт, мусор и провода между фонарями, как нервы города, оголённые и искрящие.

Андрей стоял посреди этого – мокрый, с пиратской кассетой в руке, с кривой ксерокопией обложки «БОЛЬ», на которой Алина Лапина улыбалась размытой, третьесортной улыбкой, – и понимал то, что понимать не хотел: порядок, который он выстраивал три месяца – цифра за цифрой, точка за точкой, – оказался столбиком цифр, написанным мелом, – кто-то провёл мокрой тряпкой, и всё. Не потому что плохо строил, – строил на совесть, копейка к копейке, – а потому что в стране, где закон не работает, всё держится на страхе, а страх кончается в тот момент, когда кто-то предлагает на рубль дешевле.

Откуда взялись белые болванки, Андрей не знал. Спросил бы у Эдика – Эдик не знал бы тоже; и посредники не знали, и дубликаторщики, – цепочка тянулась так далеко и через столько рук, что концов не нашёл бы и следователь, не то что начальник продаж.

В кармане лежал номер Валеры. Набрать – значило признать: система дала сбой. Для человека, который строил мир на цифрах, это было мучительно – как для верующего признать, что Бога нет, – но не звонить было ещё хуже: пиратские кассеты не исчезнут от того, что ты закроешь глаза.

Гудки шли долго. Валера был занят – Валера всегда был занят.

– Валерий Иванович, это Андрей. Проблема на Павелецком. Пираты. Контрафакт. Лапина, «Комбинация», весь каталог. Полплощади уже берёт у них.

Тишина в трубке – долгая, тяжёлая, тишина человека, который услышал то, чего боялся. Внутренние ссоры – дело домашнее; переругаются и помирятся. А вот когда чужие руки лезут в карман – тут уже не до семейных разборок.

– Стой там. Еду.

Трубка замолчала, и Андрей остался стоять под дождём – с пиратской кассетой в одной руке и амбарной книгой в другой, – привыкая к тому, что порядок кончился, – а для этого в его амбарной книге не было ни графы, ни строчки. И не будет.

Глава 10. Пиратка

или Подделывают только ценное – слабое утешение для обворованных

«Девятка» встала на Кожевнической, метрах в двухстах от вокзала. Хлопнула дверца, и февральский ветер тут же забрался под пальто – ветер со стороны путей, пропахший мазутом и тем неуловимым запахом транзитной жизни, что висит над любым вокзалом мира: чемоданы, расставания, дешёвая еда.

Андрей ждал у телефонной будки – плащ нараспашку, папка под мышкой, вид человека, увидевшего привидение и прибежавшего рассказать.

– Показывай, – вместо приветствия.

Папка раскрылась прямо на капоте. Кассеты легли рядком – оригинальная и пять пиратских; близнецы, только один законный, а остальные рождены в подвале из ворованной музыки и дешёвого пластика. Валера взял одну, повертел в пальцах – не с ужасом и не с отвращением, а с интересом, почти с удовольствием, как коллекционер разглядывает подделку редкой монеты.

– Семнадцать точек проверил, – голос Андрея срывался, заикание вернулось втрое сильнее обычного. – В одиннадцати – подделки. Одиннадцать из семнадцати, Валерий Иванович. Шестьдесят пять процентов.

Рука махнула в сторону площади, туда, где за крышами угадывались ряды киосков.

– Мои точки. Мои продавцы. У каждого второго – вот это.

Было в этой картине что-то эпическое и одновременно жалкое: февральские сумерки, капот как стол переговоров, белые кассеты с кривыми этикетками – и начальник продаж, предъявляющий хозяину свидетельства первого серьёзного удара извне. Один из двоих удара пока не видел.

– Ну вот. – И в голосе была улыбка, хотя губы оставались неподвижны. – Началось.

– Что началось?! Мы теряем деньги! Нас грабят!

– Нас начали подделывать.

Прислонился к крылу, закурил. Дым поплыл в февральский воздух – туда, где он смешивался с паром от дыхания и растворялся, как и все планы, составленные на капоте машины.

– Ты понимаешь, что это значит?

– Что мы разоримся?

– Это значит, что мы победили.

Есть люди, у которых на любую катастрофу найдётся улыбка – не от равнодушия и не от глупости, а от привычки видеть на три хода вперёд; и то, что другим кажется концом, для них является началом следующей партии. Валера был из таких, и качество это бесило Андрея примерно так же, как бесит шахматиста-любителя гроссмейстер, начинающий улыбаться в проигранной позиции, – он видит то, чего любитель не увидит никогда.

* * *

– Садись в машину. Объясню.

В «девятке» пахло «Мальборо» и бензином. На заднем сиденье валялась стопка контрактов и недопитая «Боржоми». Радио бормотало «Эхо Москвы» – Валера выключил.

– Когда начали подделывать Levi's? – спросил он, и вопрос был из тех, на которые отвечают не слушатели, а сам лектор. – Когда они стали культом. Символом. Когда парень в «ливайсах» мог снять любую девушку просто потому, что он в «ливайсах». Когда начали пиратить Beatles? Когда они стали явлением. В Союзе их переписывали на рентгеновских снимках – «музыка на костях». На костях мертвецов слушали живую музыку – вот это, я понимаю, признание.

В тесном салоне эта речь звучала как лекция в Гарварде, прочитанная в коммунальной кухне, – масштаб мысли не совпадал с масштабом помещения, и от несоответствия казалась ещё убедительнее, словно большая правда, втиснутая в маленькое пространство, уплотняется.

– Никто не подделывает дерьмо, Андрей. Никто не тратит время копировать никому не нужный товар. Подделывают доллары, швейцарские часы, сумки Hermès. И теперь – наши кассеты. Это не катастрофа. Это сертификат. Признание, что мы создали продукт, который выгодно воровать.

– Но цифры… – калькулятор из кармана, спасательный круг. – Если они продают на рубль ниже и забирают тридцать процентов рынка…

– Теряем. Но деньги – не главное. Главное – позиция. Бренд. «Серебряный диск» теперь не название на этикетке – это знак качества. Раз подделывают – значит, доверяют. Раз доверяют – можем поднять цену. Раз поднимем – отобьём потери и выйдем в плюс.

Логика была безупречной – и именно поэтому ей не верилось. Убыток есть убыток, минус не становится плюсом оттого, что ты назовёшь его «признанием», – так думал Андрей, и так думал бы любой человек, привыкший жить внутри цифр. Но Валера жил не внутри цифр, а поверх них – он видел доску целиком, а не отдельные фигуры, и это умение стоило дороже любых цифр, хотя в бухгалтерской книге ему не было места.

– Мы должны что-то делать. Нельзя сидеть и радоваться, что нас грабят.

– Конечно. Поехали на Якиманку.

Ехали молча – каждый считал своё: Валера – ходы, Андрей – убытки. «Девятка» ползла по Садовому, и молчание в тесном салоне было из тех, что заменяет разговор, – когда оба понимают масштаб беды, но один видит в ней возможность, а другой – конец.

* * *

К вечеру офис опустел – курьеры разъехались, только охранник дремал внизу. В кабинете Валера нажал кнопку селектора:

– Лиза, зайди.

Андрей вздрогнул. Зачем она? Это его доклад, его открытие, его – если не врать себе – поражение. Зачем ей?

Елизавета вошла через минуту – собранная, с блокнотом, готовая записывать. Валеру приветствовала взглядом; по Андрею скользнула, не задержавшись, – отметила присутствие, как отмечают стул, на котором никто не сидит.

В каждой конторе девяностых иерархия выстраивалась за считанные недели – негласная, неписаная, но ощутимая кожей: кого вызывают в кабинет, а кого посылают на рынок; кому поручают переговоры, а кому – разведку; кто садится в кресло, а кто стоит у стены. Андрей стоял.

– Лиза, проблема. Пираты. По всей Москве продают наши кассеты – контрафакт. Нужно реагировать.

– Масштаб?

– Больше половины точек на Павелецком. Полагаю, Горбушка и Казанский – то же самое.

– Понятно. Какие шаги?

– Свяжись с капитаном Жуковым из ОБЭП. Помнишь, работали по таможне?

– Помню. Берёт дорого, но делает чисто.

– Договорись о встрече. Нам нужна официальная проверка торговых точек – с протоколами, изъятием товара. Пусть пираты почувствуют, что за «Серебряным диском» есть ресурс.

Два человека разговаривали так, словно третьего в комнате не было. Ей – переговоры с милицией, ей – деньги на операцию, ей – доверие; а тот, кто обнаружил проблему, кто бегал под дождём по рынку, кто первый поднял тревогу, – стоял у стены и слушал, как распределяют задачи, в которых для него места не нашлось.

– Андрей, – поворот в его сторону, и в голосе была интонация начальника, дающего поручение подчинённому, – мне нужна полная картина. Сколько точек торгуют пиратками, откуда везут, кто поставщики. Выйди на подпольный цех. У тебя неделя.

Пауза. Валера посмотрел на телефон, и что-то изменилось в лице – не тревога даже, а тень тревоги, которую он тут же спрятал за деловым тоном.

– И ещё. Сергей. Третий день не отвечает. Не звонит, не появляется. – Обращался к Елизавете, не к Андрею. – Подними все контакты. Друзей, знакомых. Мне плевать, где он и с кем. Завтра он должен быть здесь.

– Поняла, – Елизавета записала, не поднимая головы.

Дверь тогда хлопнула по-уральски, от души, и с тех пор – тишина: ни звонка, ни весточки, ни объяснений. Компаньон, которого отправили на склад считать коробки, ушёл к метро, а от метро – в никуда; и Валера, произносивший десять минут назад лекцию про Levi's, сейчас выглядел человеком, до которого начало доходить, что трещина, данная в феврале, за неделю стала шире.

Хотел возразить – хотел спросить, почему ей переговоры с капитаном, а ему беготня по рынкам. Но ответ был известен заранее, и от этого «заранее» делалось только хуже: она умеет смотреть в лицо и не отводить взгляда, а он заикается. Она говорит с людьми, он – с цифрами. В новом мире это решало всё.

– Вопросы?

– Нет.

– Лиза, деньги на расходы возьми в бухгалтерии. Жукову – сколько попросит, в пределах разумного. Андрей, тебе на разведку – пятьсот долларов. Хватит?

Пятьсот. Ей – «сколько попросит», ему – пятьсот. Даже в деньгах – разница, которую видно без калькулятора: одного ценят по потолку, другого – по полу. Оба наняты после переезда конторы в Москву, оба пришли в январе, но она уже рядом с хозяином, правая рука, – а он при складе, при точках, при рынке, который без него бы не работал и о существовании которого наверху вспоминают, только когда цифры падают.

Математика унижения проста и не требует Casio: она определяется не заслугами, а близостью к тому, кто распределяет деньги. А близость эта не покупается – она либо есть, либо нет, и Андрей это чувствовал задницей, которая всё ещё сидела в дешёвом стуле.

– Хватит.

Голос мёртвый. Елизавета вышла первой – уверенно, как выходят люди, знающие своё место. Андрей поднялся медленно.

– Андрей, – окликнул Валера у двери. – Не бери в голову. Ты хорошо работаешь. Просто у каждого своя роль.

Своя роль. Фраза, после которой хочется ударить и от которой вместо этого кивают – потому что сто пятьдесят долларов в месяц, потому что жить на что-то надо, потому что гордость в пустой холодильник не положишь. Те, кого недооценивали, во все времена делились на две категории: одни спивались, другие запоминали. Андрей спиртного не любил.

* * *

Остался один в кабинете – Валера и Елизавета ушли обсуждать Жукова за закрытой дверью, и в том, что обсуждали без него, содержалось всё, что нужно было знать о своём месте в этой компании.

Кассеты лежали на столе – оригинал и подделка, как обвинение и приговор.

Валера мыслил масштабами – бренд, позиция, стратегия; слова, за которыми начальнику продаж слышалась та особая музыка, которую играют только для избранных, а остальным выдают затычки для ушей. Бренд – это прекрасно. Позиция – замечательно. Но позицию защищает тот, кто бегает по рынкам, а не тот, кто произносит речи в тёплой машине. Без его двадцати трёх точек, без его ежедневного обхода, без его цифр – не было бы ни офиса на Якиманке, ни переговоров с капитанами, ни пальто за три тысячи долларов, в котором хозяин приезжает на Павелецкий раз в год, когда уже горит. Продажи – кровь бизнеса, и он, Андрей, качал эту кровь каждый день, киоск за киоском, – но кровь не принято благодарить, она течёт молча, и все считают это нормой, пока однажды не хлынет в другую сторону.

Война начинается, а второй хозяин – неизвестно где. Те, кто остался, делят задачи, и ему, Андрею, в этом делёжке досталась разведка – беготня, черновая работа, то, что поручают тем, кого не жалко.

Лифт приехал с тихим звоном – старый, советский, пахнущий машинным маслом. Двери закрылись.

Февральская ночь ударила в лицо. В кармане лежали пятьсот долларов на разведку. В кабинете наверху остались двое – хозяин и его правая рука, обсуждавшие стратегию без того, кто стратегию обеспечивал.

Завтра начнётся – рынки, продавцы, подпольные цеха. То, что велели. Кто обнаружил пожар – тому и тушить, а кто сидел в кабинете – тому решать, кого наградить. Пока – то, что велели.

«Пока» – самое опасное слово в русском языке: оно означает, что человек ещё не решил, но уже начал думать. А когда человек с калькулятором начинает думать не о чужих цифрах, а о своих – мир меняется. Не сразу, не с грохотом, но необратимо.

Глава 11. Где Серый?

или Куда пропадают партнёры, когда они нужнее всего

Телефон зазвонил в шесть тридцать утра – и этот звонок был первым за ночь, принёсшим живой голос вместо длинных гудков в пустоту, в которую Валера вслушивался с часу ночи, как вслушиваются в молчание за стенкой, когда сосед замолчал подозрительно надолго.

– Валерий Иванович, – голос Елизаветы хриплый, прокуренный, севший от двенадцати часов непрерывных звонков. – Нет его. Нигде.

Валера сидел на кухне, уронив голову на руки, и выглядел так, как выглядят люди, которым ночь не принесла ни сна, ни ответов, – а только пепел, остывший кофе и три смятых листа с телефонными номерами, перечёркнутыми один за другим. Из крана капало – мерно, монотонно, как метроном в репетиционной, откуда все разбежались, – стучит и стучит, а слушать некому. За окном разгоралось февральское утро – серое, промозглое, из тех, когда хочется лечь и не вставать до весны; но бизнес не ждёт, пираты не ждут, и компаньон четвёртый день неизвестно где – а четыре дня молчания означали либо запой, либо морг, и оба варианта одинаково не устраивали.

На подоконнике транзистор бормотал «Маяком»: курс доллара, реклама МММ, прогноз погоды, которому никто не верил, – обычное утро необычной страны, давно переставшей удивляться собственным новостям.

– Куда звонила?

– Везде. Домой – гудки. Каждые полчаса, всю ночь, как Гленн Клоуз в «Роковом влечении», только там хотя бы трубку брали. А тут – ничего. Больницы – все, от Склифа до Боткинской. Даже в Кащенко – мало ли, белая горячка, с ним бывало. Нигде не поступал. «Пропал, пропал бесследно…» – это Гоголь, если что. Хотя у Гоголя хотя бы шинель нашли.

– Морги?

Пауза – тяжёлая, набухшая, – слова после неё приходилось выталкивать, как пробку из бутылки. Слышно, как щёлкает зажигалка, как затягивается, как выдыхает – всё по телефону, но так отчётливо, словно сидели в одной комнате и курили одну сигарету на двоих.

– И морги. Представлялась сестрой. Описывала – высокий, широкоплечий, шрам на брови, наколки. Нигде. Либо жив и прячется, либо лежит там, где ещё не нашли. Москва большая, Валерий Иванович, – особенно для тех, кто не хочет, чтобы их нашли.

Москва и правда была большой – слишком большой для тех, кто в ней терялся, и слишком тесной для тех, кто в ней прятался; в девяностых пропасть в этом городе мог любой – вышел за хлебом и не вернулся, поехал на встречу и встреча оказалась прощальной, задолжал не тому и долг списали вместе с должником. Город глотал людей ежедневно, не морщась и не запивая, – и каждый раз, когда кто-то не возвращался, оставшиеся говорили «ничего, объявится», а потом переставали говорить, а потом переставали вспоминать, и на этом заканчивалась история, которую некому было дописать.

Трубку – на плечо, свободной рукой – турку под воду, трубы загудели, за стеной лифт поехал вниз, – дом просыпался, втягиваясь в утреннюю рутину, и только здесь время стояло, зацепившись за телефонный провод, как за тонкую надежду.

– С бабами его говорила?

– Три постоянных, пять переменных – у меня список, помните, составляла на всякий случай? Две не берут трубку, одна не видела неделю. Таня, рыжая, из Бибирева, – говорит, звонил в четверг, обещал приехать и не приехал. Голос трезвый, никаких странностей, и – тишина.

Четверг – последний контакт, потом – как отрезало; блокнот с подоконника, карандаш черкнул дату, и в этом жесте – блокнот, карандаш, дата – было что-то одновременно деловое и отчаянное, как бывает, когда человек не знает, что делать, и делает единственное, что умеет: записывает.

– Что ещё говорила?

– Что он упомянул какую-то встречу. С кем – не сказала, или не знает, или боится; по телефону давить бесполезно – люди чувствуют расстояние и прячутся за него.

Турка поставлена на газ, синее пламя лизнуло медное дно, и запах кофе был то немногое, что ещё удерживало на поверхности; всё остальное тянуло вниз – тревога, бессонница, бессилие человека, привыкшего контролировать всё и обнаружившего, что контролировать нечего. Компаньон, с которым десять лет назад в ресторане «Исеть» делили первую бутылку водки и первый бизнес-план на салфетке, взял и растворился в феврале, как снег в луже, – и некого было спросить, и некуда было позвонить, и страшно было не потому, что мог погибнуть, а потому, что мог уйти. Насовсем. По-настоящему. Как уходят те, кого обидели глубже, чем думали, и чья обида не лечится ни словом, ни деньгами, ни временем.

Деловой союз – штука жестокая, куда жёстче любой любви, потому что в любви хотя бы врут красиво, а в бизнесе врут цифрами. Выбираешь человека не потому, что хороший, а потому, что нужный; не потому, что легко, а потому, что без него невозможно. Терпишь недостатки, злишься, проклинаешь – но бросить не можешь, а когда один исчезает, второй чувствует себя так, словно ему отрезали руку – левую, ту, что бьёт исподтишка, ту, без которой правая сильна вдвое меньше, чем думала.

– Лиза, послушай. – Голос стал жёстче, и жёсткость эта была не начальственная, а человеческая – голос мужчины, который боится и не хочет, чтобы это слышали. – Обзвони ещё раз. Таню из Бибирева – лично, поезжай к ней. По телефону врать легко, в глаза сложнее. Узнай про встречу – с кем, где, зачем.

– Поняла. А вы?

– Я к Жукову. Капитан ждать не любит, и нельзя показывать слабость – пусть думают, что бизнес работает, хозяин на месте, всё под контролем.

Хотя ничего под контролем не было, и Валера это знал, и Елизавета это знала, и оба делали вид, что не знают, – так устроены люди, которые ещё не сдались: они договариваются не замечать очевидного, и этот договор держится ровно до тех пор, пока очевидное не ломает дверь.

– Если что узнаешь – сразу на пейджер.

– Хорошо. И… Валерий Иванович? «Делай что должно, и будь что будет.» Кажется, Марк Аврелий. Или Толстой. – Слабая улыбка в голосе, усталая и тёплая, единственное тепло за всю ночь. – Найдётся.

Трубка легла на рычаг, и квартира наполнилась гулом холодильника, далёким трамваем за окном и той пустотой, в которой отчётливо слышно, как стучит собственное сердце, а больше – ничего. За сутки – сорок с лишним звонков, и ни один не принёс того, что было нужно: короткого «нашёлся», после которого можно выдохнуть, выругаться и жить дальше; но «нашёлся» не было, и жить дальше приходилось без него.

* * *

Допил кофе – обжёгся, выругался, и ругательство было первым искренним словом за утро. Холодная вода в лицо, горячая, снова холодная – пока кожа не загорелась и не стало больно настолько, чтобы перебить другую боль. Бритва скребла по щетине с тем сухим звуком, от которого передёргивает всех, кроме того, кто бреется и думает при этом не о бритье. Одеколон обжёг щёку, глаза заслезились, и в зеркале он увидел лицо, постаревшее за ночь лет на пять: красные глаза, складки у рта, которых вчера не было, – в тридцать пять так не выглядят, но в тридцать пять обычно не теряют тех, без кого не работает ни бизнес, ни жизнь.

Оделся – пиджак, рубашка, галстук; маска, в которой ходили все, кто в этом городе чего-то стоил, и которую снимали только дома, да и то не всегда. Задержался перед зеркалом в прихожей – в отражении стоял совершенно другой человек: собранный, жёсткий, при галстуке, и ничего общего с тем, кто минуту назад курил в трусах над переполненной пепельницей. Маска сидела плотно – потому что надевалась каждый день, а снималась всё реже, и Валера уже не помнил точно, где заканчивается галстук и начинается горло.

Проверил карманы: документы, деньги, визитка Жукова, пейджер – чёрная коробочка с зелёным экранчиком, символ эпохи, когда человека можно было найти, но нельзя было поймать. Мобильные уже появились у самых богатых и самых наглых, стоили как подержанная «девятка», и Валера пока обходился малым, хотя «пока» затягивалось, как и всё остальное. Ключи от машины – на тумбочке, рядом с «Мальборо» и забытой вчерашней газетой, на первой полосе которой улыбался Ельцин, обещая стабильность; а стабильность – слово, котировавшееся ниже узбекского сума, и улыбка президента внушала ровно столько же доверия, сколько прогноз погоды на «Маяке».