Тихая улица

Сэм будет приезжать на выходные. Будут играть в бейсбол во дворе. Говорить о школе, о девченках, о планах на будущее.

Все будет хорошо.

Надо только время.

И терпение.

И немного виски.

Том налил себе еще. Щедро. Откинулся в кресле, закрыл глаза. Дом обнимал его тишиной и покоем. Может, Кларк был прав насчет хорошего знака. Может, этот дом действительно принесет удачу?

Пока что можно просто сидеть и пить. Не думать ни о чем. Ни о мертвых детях с их ростомерами. Ни о живых, которых он потерял по собственной дурости. Просто пить и слушать, как тикают старые часы где-то в глубине дома.

Тик-так.

Тик-так.

Время идет. Для всех, кроме тех, кто остался на ростомерах навсегда.

Виски приятно согревал изнутри. Том налил еще – третий стакан или четвертый? Какая разница. Цифры перестали иметь значение давно. Еще в том доме, когда все начало рушиться. Когда дела пошли под откос, когда Бриджит стала смотреть на него как на чужого.

Дом молчал вокруг него. Не пугающе – просто молчал, как старый друг, который понимает, что слова сейчас не нужны. Стены помнили смех, детский топот по лестнице, колыбельные на ночь. А теперь в них поселилась тишина. И он, Том Харрис, бывший детектив, нынешний никто.

Подходящая компания друг для друга.

Он поднял стакан к свету лампы. Содержимое переливалось, как жидкое золото. Красиво. Почти как закат над тем озером с фотографии. Только этот закат можно было выпить.

Сэм любил закаты. Маленьким всегда просил: «Папа, посмотри, какое красивое небо!». Тянул за рукав, показывал пальцем на горизонт. А Том обычно торопился – работа, дела, вечно какая-то срочная ерунда. «Потом, сынок. Потом посмотрим».

Теперь потом наступило. И Сэм смотрит на закаты с Ричардом. Который, наверняка, находит время остановиться и полюбоваться красивым небом. Потому что он правильный. Стабильный. Надежный.

Том допил стакан. Встал – покачнулся, но устоял. Алкоголь еще не победил. Пока что они играли в ничью.

Подошел к окну. На улице никого. Только под фонарем на углу маячила фигура. Женщина в темном пальто, с собакой на поводке. Стояла и смотрела на его дом. Не просто проходила мимо – именно стояла и смотрела.

Соседка? Любопытная местная жительница, которая хочет посмотреть на нового жильца? Или просто случайность – гуляет с псом и задумалась о своем.

Женщина постояла еще минуту, потом пошла дальше. Собака – похоже, небольшая, может быть, терьер какой-нибудь – семенила рядом. Обычная вечерняя прогулка.

Он вернулся к креслу, но садиться не стал. Беспокойство поселилось где-то под ребрами и не давало покоя. Может, это виски – иногда он действовал не как успокоительное, а наоборот.

Он налил еще. Рука подрагивала – совсем чуть-чуть, но заметно. Начинается. Скоро будет хуже. Потом легче. Потом снова хуже. Замкнутый круг, из которого нет выхода.

Есть. Выход всегда есть. Надо просто перестать пить. Взять себя в руки. Найти работу. Доказать всем, включая себя, что он еще чего-то стоит.

Завтра. Завтра он начнет новую жизнь. А сегодня можно еще немного посидеть.

Том допил виски. До дна. До последней капли. И поставил пустой стакан на журнальный столик – резко, со стуком. Алкоголь согревал изнутри, приятным жаром растекался по венам.

Паркет поскрипывал под ногами. Приятно, по-домашнему. В гостиной горели только две лампы. Углы тонули в тенях, но не в тех зловещих тенях детства. В хороших, уютных тенях. Спокойных. Тихих.

Совсем не так, как в том доме, где он вырос. Если это можно назвать домом.

Воспоминание пришло внезапно. Как удар кулаком. Резко, больно, от которого перехватывает дыхание. Может, виски виновато – развязывает язык и память. А может, просто обстановка. Тишина эта проклятая. Покой. Ощущение защищенности, к которому он все еще не привык. Все то, чего никогда – никогда! – не было в его детстве.

Их квартира в рабочем районе. Называть ее квартирой было преувеличением. Две коморки на третьем этаже дома, который давно пора было снести. Кирпичная коробка без души, без жизни. Обшарпанные стены, вечно текущий потолок, батареи, которые грели через раз.

Вонь в подъезде… Въедалась в одежду, в волосы, в саму кожу. Моча – человеческая и кошачья. Сигареты – дешевые, вонючие. Вечный запах выпивки и что-то еще, что он тогда не мог определить. Теперь знал. Теперь точно знал – это пахла безнадега. Пахли сломанные жизни и разбитые мечты. Пахла нищета, от которой никуда не деться.

Мать встречала его после школы уже пьяная. Всегда. Каждый чертов день. Не мертвецки пьяная – нет, у Дженни Харрис была чугунная печень. Наследственность, видимо. Она могла выпить бутылку водки и еще стоять на ногах, еще орать, еще драться. Но достаточно пьяная, чтобы глаза стали стеклянными, мутными. Чтобы голос стал злым и резким, как наждак по металлу.

«Где ты шлялся?», – первый вопрос всегда был одинаковым. Всегда! Как заезженная пластинка. Не важно, что он пришел из школы, из библиотеки или просто гулял во дворе с друзьями. Она всегда спрашивала, где он шлялся. Словно десятилетний мальчишка мог шляться по борделям или наркопритонам.

«В школе, мама. Были дополнительные занятия по математике».

Он всегда отвечал честно. Всегда надеялся, что на этот раз она поверит. Что на этот раз все будет по-другому.

«Врешь!», – И тут же затрещина. Быстрая, неожиданная, от которой в глазах вспыхивали искры. Звезды боли. «Не смей мне врать! Я все про тебя знаю, ублюдок!».

Что она могла знать? Черт побери, что? Что он получил четверку по математике вместо пятерки? Что подрался с Тони из-за того, что тот назвал его мать пьяницей? Хотя тот был прав – она и была пьяницей. Что сидел в библиотеке до самого закрытия, читал книги про далекие страны, потому что не хотел домой? Боялся идти домой?

Но Дженни Харрис знала только одно. Твердо знала, как дважды два. Весь мир против нее. Все – включая собственного сына. Все хотят ее унизить, обмануть, использовать. Даже Том с его круглыми детскими глазами и вечно сбитыми коленками. Особенно Том.

«Ты такой же, как твой папаша!», – кричала она, размахивая руками, как ветряная мельница. В одной руке обязательно была сигарета. В другой – стакан с остатками дешевого джина или водки. Смотря что было в магазине подешевле. «Такой же лжец и ублюдок! Думаешь, я не понимаю, что ты задумал? Думаешь, я дура?».

Он не задумывал ничего. Ничего! Просто хотел, чтобы она перестала кричать. Перестала размахивать руками. Позволила ему спокойно сделать уроки при нормальном свете, а не при мерцающей лампочке. Хотел ужинать не всухомятку – хлебом с маргарином, – а нормальной едой. Супом, котлетами, как в семьях одноклассников. Хотел, чтобы его мать была как другие матери. Чтобы спрашивала про школу с интересом, а не с подозрением. Помогала с домашними заданиями. Читала сказки на ночь добрым, теплым голосом.

Но Дженни Харрис не умела быть матерью. Понятия не имела, как это делается. Умела только пить и вонять нестиранной одеждой. Кричать и бить. Обвинять весь мир в собственных неудачах.

Отца Том не помнил. Точнее, почти не помнил. Тот свалил, когда ему было три года. Достаточно взрослый, чтобы запомнить мужской голос в доме, но слишком маленький, чтобы запомнить лицо. Остались только обрывки. Смутные, туманные. Запах сигарет – других, не таких вонючих, как у матери. Звук включаемого телевизора рано утром. Хлопанье входной двери. И тишина после хлопка.

«Бросил нас», – говорила мать, когда была в особенно мерзком, ядовитом настроении. Обычно после очередной пьянки, когда похмелье делало ее злобнее обычного. «Увидел, каким ублюдком ты растешь, и свалил. Не захотел возиться с таким отродьем».

Отродьем… В шесть лет Том не понимал, что это значит. Но чувствовал нутром – что-то плохое. Что-то грязное, постыдное. Что-то, за что его можно бить. И будут бить.

Били его часто. За любую мелочь, за любой повод. За разбитую чашку – затрещина. За плохую оценку – ремень по заднице. За четверку вместо пятерки – тоже ремень, потому что «могла быть и пятерка, если бы не ленился». За то, что включил телевизор без разрешения – подзатыльники. За то, что заплакал после ремня – еще один ремень, потому что «мужики не ревут, как бабы».

Хуже всего было, когда мать напивалась до состояния белочки. До полного отключения мозгов. Тогда она начинала видеть в нем отца. Того самого, который их бросил. Обзывала его названиями, которые восьмилетний мальчишка не понимал, но которые звучали как самые грязные ругательства.

«Ты думаешь, ты лучше меня?» – орала она, тыча ему в лицо пальцем с облезлым красным лаком. Маникюр делала сама, дешевым лаком из магазина. «Думаешь, можешь от меня уйти, как он ушел? Думаешь, найдешь себе жизнь получше? Никуда ты не денешься! Ты мой! Мой ублюдочный сын!»

И опять била. Била руками, тапком, кухонным полотенцем, всем, что попадалось под руку. Том научился прятаться. Быстро, незаметно. Под кровать, в шкаф. Научился быть тихим, незаметным, словно призрак. Чтобы не провоцировать новый приступ ярости. Не давать повода.

Научился не плакать. Это было самое важное правило. Слезы только злили ее больше. «Что, разнылся? Мужики не ревут!» И доставалось еще сильнее.

В девять лет он впервые подумал о том, чтобы убить мать. Не всерьез, конечно. Просто детская фантазия, способ справиться с болью. Представлял, как толкает ее с балкона. Или подсыпает яд в джин – не весь, а понемногу, чтобы не заподозрила. Представлял, как она лежит в гробу, наконец-то тихая. Потом ему было стыдно за такие мысли. Но они приходили снова и снова, как наваждение.

В двенадцать он понял, что может дать сдачи. Случилось это во время очередного пьяного скандала. Мать била его кухонным полотенцем – мокрым, тяжелым – за то, что он не вынес мусор. Том устал. Просто устал до смерти. Устал бояться, устал прятаться, устал получать за то, в чем не виноват.

Он перехватил ее руку и сильно сжал запястье. Сильнее, чем хотел. Услышал, как она ахнула от боли.

«Не надо», – сказал он тихо. Очень тихо, но твердо. «Или я сделаю тебе больно».

Дженни Харрис остановилась и уставилась на сына. Широко открытыми глазами. В них мелькнуло что-то новое – не ярость, не злоба. Страх. Впервые она испугалась собственного ребенка. Увидела в его глазах что-то холодное и жестокое.

С того дня она била его реже. Не потому что стала лучше – куда там. А потому что поняла: мальчик больше не жертва. Он вырос, окреп, и в его глазах иногда мелькало что-то такое, что заставляло ее сделать шаг назад.

В четырнадцать лет Том был выше матери на голову. Широкоплечий, сильный. В шестнадцать начал подрабатывать после школы – мыл посуду в забегаловке, разгружал фуры, – чтобы не зависеть от ее денег. Чтобы иметь возможность сказать «нет». В восемнадцать ушел из дома навсегда. Собрал вещи в старый чемодан и ушел, не оглядываясь.

Последний раз Том видел мать на выпускном из полицейской академии. Она пришла пьяная – конечно, пьяная. В мятом платье и с размазанной помадой. Пыталась обнять его перед всеми, говорила, как гордится сыном. Хотела показать всем, какая она хорошая мать.

«Мой мальчик стал полицейским!» – кричала она, пытаясь привлечь внимание других родителей. Нормальных родителей, которые пришли трезвыми. «Я всегда знала, что он особенный! Я его воспитала!»

Том отстранился от ее объятий. Жестко, без сожаления. И больше с ней не разговаривал. Ни слова. Она пыталась что-то сказать, но он развернулся и ушел. Через два года пришла похоронка – цирроз печени. Даже чугун не выдержал. Он не поехал на похороны. Даже не подумал об этом.

Теперь, стоя в тишине своего нового дома, держа в руке пустой стакан, Том понимал, почему так тянуло к этому месту. Здесь было то, чего он был лишен в детстве. Покой – настоящий, не тревожный. Безопасность – когда можно расслабиться и не ждать удара. Ощущение дома – того места, куда хочется возвращаться, а не того, от которого хочется бежать.

Миллер, видимо, любил этот дом. Вкладывал в него душу, деньги, время. Создавал уют для семьи – для жены, для сына. Покупал добротную мебель, качественный паркет, дорогие лампы. Думал о будущем, строил планы.

Жаль только, что семья не выдержала испытаний. Не выдержала того, что жизнь на них вывалила.

Выйдя на крыльцо, Том сразу почувствовал, как изменился воздух после дождя. Резко. Кардинально. Будто мир умылся и стал чище. Нет – не просто чище. Обновился. Переродился.

Дождь смыл городскую пыль. Выхлопные газы. Всю эту гадость, которая оседает на домах, деревьях, людях. Оставил после себя свежесть – настоящую, живую. И густой аромат мокрой земли и опавших листьев. Запах, который проникал в легкие и заставлял дышать глубже.

Улица выглядела как с тех календарей – умытой, блестящей. Словно кто-то прошелся по ней с влажной тряпкой, вытирая до блеска. Листья на старых кленах и дубах переливались в свете уличных фонарей. Золотые. Медные. Бронзовые. Как будто кто-то развесил гирлянды из драгоценных пластинок. Каждый листок – маленькое чудо, ловящее свет и отражающее его обратно.

На соседней лужайке, возле мусорного бака, две здоровенные вороны устроили драку за какой-то кусок. Настоящую битву. С карканьем, с маханием крыльев, с попытками клюнуть противника. Наверное, кто-то выбросил остатки ужина, а птицы решили поделить добычу по справедливости. То есть никак не поделить. Одна ворона – побольше, с глянцевыми черными перьями, как маленький дракон – защищала свою находку, растопырив крылья и каркая во всю глотку. Вторая, помельче, пыталась подскочить сбоку и урвать кусочек. Неплохая тактика.

– Эй, девочки, хватит скандалить! – крикнул им Том. – На всех хватит.

Вороны посмотрели на него с таким выражением, словно хотели послать его куда подальше. Но драться перестали. Большая схватила добычу и улетела, оставив соперницу ни с чем. Справедливость по-птичьи. Сильный забирает все.

Первой он встретил ту самую пожилую женщину, которая махала ему рукой днем. Она до сих пор сидела в плетеном кресле-качалке на крыльце, укутанная в толстую шерстяную шаль цвета перезрелой вишни. В руках – вязание, какая-то сложная штуковина с узорами. Косы. Ромбы. Вещица, которая требовала терпения и мастерства. На коленях лежал полосатый кот – серый с белым, который лениво помахивал хвостом и недоверчиво щурил глаза.

– Добро пожаловать на нашу улицу, дорогой! – окликнула она его, откладывая спицы в корзину. Голос у нее был теплый, бабушкин. Из тех, что сразу напоминают о печенье с изюмом и горячем какао с зефиром. О детстве, которое пахнет корицей и пирогами. – Я Элен Карлсон. Живу здесь уже сорок лет, можете сказать – местная достопримечательность. Или реликт, – засмеялась она.

– Том Харрис, – представился он, подходя к низкому белому забору, который отделял ее участок от тротуара. – Очень приятно познакомиться, миссис Карлсон.

– Просто Элен, дорогой. Мы здесь не церемонимся. – Она внимательно посмотрела на него, и Том вдруг понял, что она видит. Видит все. Его слегка расширенные зрачки. Чуть замедленные движения. Запах алкоголя, который, наверное, чувствуется даже на свежем воздухе. Ему стало неловко. Будто его поймали с поличным. Словно школьника, которого застали за курением в туалете. – Мистер Кларк упоминал, что вы полицейский, – продолжила Элен, но в голосе не было осуждения. Просто констатация факта. Сухая информация. – Или были полицейским? Хорошо, что на нашей улице снова поселится порядочный человек. Здесь давно никто не следил за порядком по-настоящему.

– Бывший полицейский, – поправил Том, переминаясь с ноги на ногу. Ему хотелось объяснить, почему он выпил. Оправдаться. Но это прозвучало бы еще хуже. Только усугубило бы ситуацию. – Теперь, можно сказать, на пенсии.

– Рановато для пенсии, – мягко заметила старушка, наклонив седую голову. Ей было за шестьдесят, но глаза оставались живыми и внимательными. Проницательными. – Но я понимаю. Очень тяжелая работа у вас была. Мой покойный муж Гарольд тоже служил – двадцать пять лет патрульным. Всегда говорил, что видел слишком много человеческой подлости, чтобы спать спокойно. Особенно после дел с детьми.

Том резко поднял голову. Случайно попала в точку или что-то знает? Или все полицейские одинаково ломаются?

– К концу службы он стал выпивать, – продолжила Элен, поглаживая кота за ушами. Тот замурлыкал, довольный. – Не каждый день, не до беспамятства. Просто рюмочку-другую перед сном, чтобы кошмары не мучили. Я не осуждала. Понимала, что это его способ справляться с тем, что он видел на работе. С тем, что не мог забыть.

– Мудрая женщина, – тихо заметил Том.

– Старая женщина, – улыбнулась Элен. – А с возрастом приходит понимание. Не все можно лечить таблетками и разговорами. Иногда виски помогает лучше любого психолога. Хотя бы на время заглушает боль.

Она явно намекала, что заметила его состояние. Но делала это так деликатно, что не было стыдно. Наоборот – появилось чувство, что его понимают. Что не судят. Редкое чувство в наше время.

– А что вы можете рассказать о предыдущем владельце моего дома? – спросил он, опираясь на забор. – О Роберте Миллере?

Лицо Элен сразу помрачнело. Словно над ним пробежала тень. Тяжелая, темная тень.

– О, Роберт… Бедный, несчастный Роберт. – Она покачала головой, и кот недовольно мяукнул от того, что прекратились поглаживания. – Прекрасный был человек. Добрый, отзывчивый. Настоящий доктор – не из тех, что только деньги считают. Он реально хотел людям помочь. Особенно детям. У него был дар – умел найти подход к любому ребенку. Даже к самым трудным. Но жизнь его не пощадила. Совсем не пощадила.

Она замолчала, глядя куда-то в сторону дома Тома. В темные окна.

– Потерял семью год назад, – продолжила она тише. – Жену Лизу и маленького Алана. После этого Роберт… он словно умер заживо. Перестал быть самим собой.

– Они ехали на пикник. Алан так радовался поездке, все утро собирал свои игрушки. А Лиза… она была такая счастливая в тот день. Роберт потом говорил, что давно не видел ее такой веселой.

Элен помолчала, собираясь с мыслями.

– Пьяный водитель. Выехал на встречную полосу на большой скорости. Роберт ничего не мог сделать – все произошло за секунды. Он говорил, что помнит только звук удара и то, как машина перевернулась. А потом… тишина.

– Ужасно, – пробормотал Том.

– Роберт, когда пришел в сознание и узнал, что Лиза и Алан… – Элен содрогнулась. – Медсестры говорили, что его крик был слышен по всему отделению. Он кричал, что хочет умереть вместе с ними.

– А пьяный водитель?

– Погиб на месте. Даже наказать некого было. Роберт месяцами винил себя. Чувство вины его съедало изнутри. Буквально пожирало.

– Как он справлялся?

– Никак. Когда выписался из больницы, он превратился в тень самого себя. Физические раны зажили, но душевные… Почти не выходил из дома. Соседи видели его только изредка – когда он шел в магазин за продуктами. И за спиртным. Очень много спиртного.

Том молчал, переваривая услышанное. Такой удар сломал бы кого угодно.

– А потом он исчез?

– Около месяца назад он вдруг сказал Кларку, что продает дом и уезжает. Сказал, что больше не может здесь жить, что каждый уголок напоминает о том, чего больше нет. И знаете что самое странное? – Элен наклонилась ближе, понизив голос. – Он исчез среди ночи. Просто взял сумки и уехал. Даже не попрощался ни с кем. А ведь он всегда был таким вежливым, воспитанным мужчиной… До трагедии.

– Куда уехал?

– Понятия не имею. Кларк говорил что-то про дальних родственников в Калифорнии, но я не верю. По-моему, Роберт просто… пропал. Как будто решил, что доктор Роберт Миллер должен перестать существовать. Раствориться. Исчезнуть без следа. Может, он считает, что не заслуживает жить, раз не смог спасти свою семью.

Они помолчали.

– Не думайте плохо о доме, дорогой, – сказала Элен, поправляя шаль. – В нем было много счастья. Роберт и Лиза были очень счастливы. А Алан… он наполнял дом смехом и радостью. Дети умеют это делать, правда ведь? Они как солнечный свет – проникают везде и согревают все вокруг. До того ужасного дня этот дом был полон любви.

Том вспомнил Сэма. О том, как тот хохотал, когда они играли в полицейских и грабителей. О том, как мальчик строил крепости из подушек и требовал, чтобы папа был злодеем, которого нужно поймать.

– Да, умеют, – хрипло ответил он.

– У вас есть дети? – спросила Элен, и в ее голосе прозвучала интонация, с которой пожилые люди задают болезненные вопросы.

– Сын. Живет с матерью.

– Развод?

– Да.

– Понимаю. – Она кивнула с сочувствием. – Трудное время. Но дети прощают родителей больше, чем мы думаем. Главное – не сдаваться. Не делать то, что сделал Роберт.

– Что именно?

– Не отгораживаться от мира. Не винить себя за то, что изменить нельзя. – Она посмотрела на него внимательно. – У каждого ведь свои демоны, дорогой. Важно не позволить им победить.

– Спасибо, что рассказали о Миллере, – сказал Том, отходя от забора. – И за… понимание.

– Если что понадобится – обращайтесь, не стесняйтесь, – сказала старушка. – Я часто сижу здесь по вечерам, особенно когда погода хорошая. Мы тут все друг другу помогаем. Это добрая улица, мирная. Хотя и с печальной историей.

Том попрощался и пошел дальше по мокрому тротуару. Листья под ногами хлюпали, прилипали к подошвам ботинок.

Возле дома 39 он увидел женщину, которая пыталась затащить в дом большого ретривера. Собака упиралась, не желая покидать лужайку, где она явно резвилась в лужах. Женщина лет тридцати пяти, в джинсах и свитере, тянула пса за ошейник и что-то говорила ему строгим, но ласковым тоном.

– Бадди, немедленно в дом! Ты весь мокрый, натащишь грязи!

Пес виновато махал хвостом, но продолжал сопротивляться. Заметив Тома, он радостно залаял и попытался к нему подбежать, но женщина крепко держала ошейник.

– Извините! – крикнула она Тому. – Он очень дружелюбный, просто любит знакомиться! Бадди, сидеть!

– Ничего страшного, – ответил Том, подойдя ближе.

Женщина выпрямилась, отбросив со лба мокрые темные волосы. Лицо у нее было открытое, симпатичное, с легкой россыпью веснушек на носу. Усталое – так выглядят матери-одиночки, которые тянут на себе все.

– Я Сьюзен, – представилась она, протягивая руку. – А это наш неугомонный Бадди. Вы, наверное, новый сосед? Купили дом доктора Миллера?

– Том Харрис. Да, переехал сегодня.

– Добро пожаловать! – улыбнулась Сьюзен, но улыбка показалась немного натянутой. – Мы живем здесь уже четыре года. Тихое место, хорошее для детей.

Бадди тем временем сел у ног Тома и смотрел на него с каким-то почти человеческим пониманием. Большие глаза, мокрая морда, капли на золотистой шерсти. Том инстинктивно отступил на шаг.

– У вас есть дети? – спросила Сьюзен, заметив его реакцию на собаку.

– Сын. Живет с матерью, – коротко ответил он.

– А у меня тоже сын. Дэн, девять лет. Сейчас спит уже. – В ее голосе прозвучала какая-то печальная нота. – Мы с ним… сами по себе. Муж ушел три года назад, когда Дэну было шесть.

– Понимаю. Сочувствую.

– Да ладно, – махнула рукой Сьюзен, но было видно, что тема болезненная. – Справляемся. Дэн хороший мальчик, взрослый не по годам. А Бадди нам помогает – и охранник, и друг, и… почти что отец, – она грустно засмеялась.

Том кивнул, не зная, что сказать. Еще одна разрушенная семья, еще один ребенок без отца.

– Странно, – заметила Сьюзен, наблюдая за собакой. – Бадди обычно очень осторожен с незнакомцами. А к вам так тянется… Должно быть, чувствует, что вы хороший человек.

Пес действительно не сводил с Тома глаз, словно узнавал в нем что-то знакомое. Что-то важное.

– Знаете, – продолжила Сьюзен, поглаживая Бадди за ушами, – у доктора Миллера тоже был ретривер. Почти такой же, как наш. Звали Густав. Алан – его сын – просто обожал эту собаку. Они все время играли во дворе, мальчик учил пса разным командам…

Она замолчала, поняв, что затронула болезненную тему.

– После того, что случилось с Аланом, доктор Миллер отдал собаку, – тихо продолжила она. – Сказал соседям, что не может больше на нее смотреть. Слишком много воспоминаний. Бедный Густав… он несколько недель ждал мальчика, сидел у ворот, скулил.

– Куда он его отдал?

– В приют для животных. – Сьюзен вытерла слезу. – Представляете? Собака прожила в семье пять лет, была полноправным членом семьи, а потом… Хорошо еще, что Густава быстро забрали. Ретриверы популярны, их охотно берут семьи с детьми.

Том подумал о том, что и у Томпсонов, и у Миллера были ретриверы. Странное совпадение.

– Мне пора, – сказал он. – Дождь опять начинается.

– Конечно! – спохватилась Сьюзен. – Не хотела вас задерживать. Просто… если что-то понадобится, мы рядом. Дэн очень общительный мальчик, любит новых людей. Может быть, как-нибудь познакомится с вашим сыном, когда тот приедет в гости?