Тихая улица

Тихая улица

Марк Арнаутов

© Марк Арнаутов, 2025

ISBN 978-5-0068-8055-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ГЛАВА 1

Дождь начался где-то между развязкой у торгового центра и поворотом к жилому району – именно там, где шоссе делает предательский изгиб, и многие водители не справляются с управлением в мокрую погоду. Том Харрис знал эту статистику наизусть: сорок три аварии за последние два года, семь со смертельным исходом. Цифры въелись в память, как и многое другое из его прошлой жизни детектива.

Сначала дождь был почти игрушечным – редкие капли, которые можно было сосчитать на лобовом стекле. Том не включал дворники, экономя омывающую жидкость. Старая привычка, оставшаяся с тех времен, когда жалованье полицейского приходилось растягивать до последнего цента. Теперь деньги были не проблемой – выходное пособие позволяло жить несколько лет. Но привычки умирают медленно, особенно те, что формировались два десятка лет службы.

Потом дождь усилился. Стал настойчивее, злее, словно небо решило высказать все, что думает о его решении начать новую жизнь в сорок четыре года. Пришлось включить дворники, и их монотонный скрип под аккомпанемент радио создал какую-то печальную, почти погребальную мелодию. Под такую музыку хорошо думается о том, что осталось позади. А позади осталось чертовски много.

Слишком много для одной жизни.

По радио зазвучала старая песня Саймона и Гарфанкела – «Звук тишины». Том потянулся к кнопке переключения станции, но рука замерла в воздухе, словно парализованная внезапной болью. Бриджит обожала эту песню. Напевала ее по утрам, готовя завтрак, и он всегда думал тогда, что нет на свете ничего прекраснее ее голоса в тишине их кухни. Голос был не особенно красивым – чуть хрипловатым после первой сигареты, которую она обязательно выкуривала с кофе – но родным до боли.

Теперь эта мелодия резала по нервам.

«Здравствуй, тьма, мой старый друг…», – пел Саймон, и Том подумал, что тьма действительно стала его другом. Особенно после дела Тимми Роджерса. Особенно после тех бессонных ночей, когда он сидел в детской Сэма и смотрел на спящего сына, представляя, что может случиться с восьмилетним пацаном в этом мире. Какие чудовища могут прийти за ним во тьме.

Бриджит не понимала.

«Ты параноишь, Том», – говорила она, когда заставала его за этими ночными бдениями. «Сэм в безопасности. Мы живем в хорошем районе. У нас сигнализация, замки, ты же сам их проверял раз сто».

Но она не видела того, что видел он. Тело семилетнего Тимми в парке Риверсайд, маленькие ручки, которые не смогли защитить его от монстра. Синие губы, широко раскрытые от попытки последнего крика глаза. И самое страшное – выражение удивления на мертвом лице. Тимми не понимал, почему с ним это происходит. Дети никогда не понимают.

Убийцу так и не нашли. Дело висело уже больше года, и каждый день этого года Том чувствовал себя все большим неудачником. Лучший детектив участка, как его называли в прессе. Человек с самым высоким процентом раскрываемости за последние десять лет. И что толку от всех этих званий, если где-то на свободе ходит тот, кто убивает детей?

Том притормозил у знака «Морган-стрит» и бросил взгляд в зеркало заднего вида. Грузовик с его вещами – жалкими остатками жизни – плелся следом. Водитель явно был недоволен погодой, то и дело высовываясь из кабины и что-то крича, размахивая руками. Затем зло сплевывал и ехал дальше, закуривая новую сигарету.

Том его понимал. Конечно, понимал. Потому что сам был недоволен.

Недоволен октябрем – боже, какой же мерзкий выдался октябрь! Даже по местным меркам, а здесь погода всегда была хреновой. То дождь хлещет как из ведра. То туман такой плотный, что собственных рук не видно. А то – хуже всего – это противное, мерзкое нечто среднее. Когда воздух становится жидким, густым, словно кисель. Дышать им – как хлебать болотную воду. А мысли… мысли вязнут в голове, как муха в капле меда.

Недоволен собой – кто бы сомневался. Своей новой жизнью, которая еще даже толком не началась, а уже казалась чудовищной ошибкой. Глобальным провалом. Катастрофой вселенского масштаба.

Недоволен Бриджит. О да, особенно Бриджит. Которая не смогла – нет, не захотела! – пережить трудные времена. Сбежала при первой же возможности. К своему драгоценному бухгалтеру Ричарду. Конечно, к Ричарду. У него же есть стабильность. Деньги. Скучная, предсказуемая жизнь среднестатистического обывателя.

А этот Ричард… Том недоволен был им больше всего. Ведь Ричард теперь формально – какое мерзкое слово – считался отчимом Сэма. Отчимом! Как будто кто-то спрашивал мнение Сэма по этому поводу.

Но больше всего – больше дождя, больше Бриджит, больше всего остального – злило то простое, очевидное, режущее как тупой нож обстоятельство, что Ричарду Сэм был не нужен. Совершенно. Абсолютно. На кой черт он ему сдался? Зачем этому самодовольному ублюдку чужой подросток? Обуза. Лишний рот. Чужая проблема, которая досталась в нагрузку к Бриджит.

Том повернул направо. Медленно. Очень медленно. Будто оттягивал неизбежное. И поехал по новой улице. По «своей» улице, – какая ирония в этом слове.

За свою треклятую жизнь он сменил множество адресов. Чертову кучу. Съемные квартиры в студенческие годы – о боже, какой кошмар. Приходилось делить комнату с соседом-алкашем. Этот придурок блевал в раковину каждые выходные. Иногда и в будни тоже. Запах стоял такой, что можно было сдохнуть. А убираться он не убирался – конечно же. Зачем?

Потом была первая собственная квартирка после академии. Студия. В паршивом районе – в самом что ни на есть дерьмовом. Где по ночам стреляли чаще, чем на полицейском стрельбище. Бах-бах-бах – колыбельная для местных жителей. А днем – о, днем было еще веселее – торговали наркотой прямо на детских площадках. При детях. При их матерях. Всем было плевать.

А потом… потом был дом с Бриджит. Их дом. Который они выбирали вместе – часами, неделями высматривая объявления. Где планировали растить детей. Много детей. Где собирались стареть вместе, держась за руки на веранде. Идиотские мечты. Наивные, глупые, прекрасные мечты.

Но никогда – никогда за всю его жизнь – переезд не казался таким окончательным. Таким… финальным. Словно он не просто менял адрес. Не просто перевозил вещи из точки А в точку Б. Словно хоронил одну жизнь – свою настоящую жизнь – и пытался реанимировать другую. Незнакомую. Чужую.

Словно становился совершенно другим человеком. Не детективом Харрисом, которого знали в участке. Не мужем Бриджит – любящим, преданным, надежным. Не отцом Сэма, которого он так подвел.

Просто… каким-то Томом. Обычным Томом. Одиноким мужчиной средних лет – вот что из него получилось. С багажом ошибок размером с товарный поезд. С упущенными возможностями, которые снились ему по ночам и не давали спать. С пустотой внутри, которая разрасталась как опухоль.

Морган-стрит… Вот это тишина… Не та мертвая, гробовая тишина, которая висит над заброшенными кварталами. Не тишиной кладбища, где остались только призраки и надгробия с выцветшими фотографиями. Нет.

Это была другая тишина. Живая. Дышащая. Почти осязаемая.

Тишина места, где люди чувствуют себя в безопасности. Где дети могут играть во дворах до самой темноты, а родители не хватаются за телефон каждые пять минут. Не боятся отпускать их из виду. Представить только! В наше-то время.

Дома… дома стояли в ряд, как игрушечные солдатики из детского набора. Ровно. Дисциплинированно. Каждый со своим лицом, со своими особенностями, со своими маленькими секретами. Но все вместе создавали удивительную гармонию. Словно кто-то очень умный, очень терпеливый расставлял их по одному, с любовью и пониманием.

Одноэтажные строения пятидесятых-шестидесятых. Времена Эйзенхауэра и молодого Кеннеди. С аккуратными палисадниками – не дворцовыми садами, а просто аккуратными. И широкими верандами, помнящими еще времена Рейгана. Архитектура эпохи, когда в Америке еще верили. По-настоящему верили в светлое будущее. В белые заборчики. В то, что завтра будет лучше, чем вчера.

Когда отцы семейств – настоящие отцы, а не формальность – возвращались с работы ровно к шести. Как по часам. И жены встречали их в накрахмаленных фартуках. В фартуках! Пахнущих ванилью и домашним пирогом. Не вонючими полуфабрикатами из микроволновки, а настоящим пирогом, который пекли два часа.

Времена американской мечты. До того, как она превратилась в американский кошмар.

На лужайках – зеленых, ухоженных лужайках – то тут, то там валялись детские велосипеды. Красный с плетеной корзинкой и ржавым звонком. Синий, со спущенным задним колесом – наверное, наехал на гвоздь. Желтый с белыми ручками и разноцветными кисточками на руле, которые трепетали на ветру как знамена маленькой армии.

Кто-то забыл скакалку на тротуаре – розовую, с пластиковыми ручками. Кто-то оставил футбольный мяч под кустом можжевельника, потому что мама позвала ужинать, и было некогда убирать.

Обычные приметы детства. Самые обычные. Но почему-то – черт его знает почему – они вызвали у Тома острую, почти физическую боль. В груди. В животе. Везде сразу.

Может быть, потому что Сэм никогда не оставлял свои игрушки разбросанными. Никогда. Парень был аккуратным. Складывал книжки стопочкой по размеру. Расставлял машинки в гараже по цветам – сначала красные, потом синие, потом зеленые. Всегда убирал велосипед в положенное место. В гараж. На крючок.

«Как настоящий детектив», – шутил тогда Том. В те времена, когда еще мог шутить. «У детективов все должно быть на своих местах, парень. Иначе можно упустить самую важную улику».

И Сэм смеялся! – салютовал серьезно, по-военному: «Есть, сэр! Детектив Харрис младший к вашим услугам, сэр!» Как маленький солдатик. Как герой из фильмов, которые они смотрели вместе по выходным. Когда-то смотрели.

А теперь… теперь его сын жил в другом доме. С другим мужчиной, которого он вынужден был называть «папа Ричард». Папа Ричард! Как будто настоящего папы не существует. Как будто Том Харрис умер и его заменили.

И возможно – эта мысль грызла изнутри – возможно, Сэм теперь разбрасывал игрушки. Потому что настоящего папы не было рядом, чтобы научить его порядку. А Ричарду было просто наплевать. На порядок. На воспитание. На все.

Или – что еще хуже, намного хуже – мальчик перестал играть вообще. Дети разведенных родителей… они взрослеют слишком быстро. Слишком рано. Пытаясь понять, в чем они виноваты. Что они сделали не так. Почему их семья развалилась.

Том поймал себя на мысли, что не звонил Сэму… два месяца. Два чертовых месяца! Шестьдесят дней. Без единного звонка. Без «привет, сынок». Без «как дела в школе». Ничего.

Сначала он объяснял это себе занятостью – как же, очень занят был. Оформление документов на дом. Море бумажек. Увольнение из полиции – еще больше бумажек. Сборы. Коробки. Упаковка всей своей никчемной жизни в картонные коробки.

Потом… потом стало стыдно звонить. Как объяснить восьмилетнему ребенку, что папа переехал? Что теперь они будут видеться еще реже? Что расстояние между ними стало не только эмоциональным, но и физическим?

Но все изменится. Том цеплялся за эту мысль, как утопающий за спасательный круг. Как наркоман за последнюю дозу. Теперь, когда он заживет по-новому… когда разберется с собой, с выпивкой. Когда избавится от кошмаров, которые приходят каждую ночь.

Тогда все будет по-другому. Все!

Сэм подрастет, поймет, наконец, что папа не такой уж и хреновый – просто сломанный. Просто переживает трудные времена. Самые трудные в своей жизни. И тогда – обязательно тогда – пацан переедет к нему.

Они будут жить вместе в этом доме. На этой идеальной улице. И Том научит его всему, что знает сам. Как читать людей – по глазам, по жестам, по интонации. Как находить правду среди океана лжи. Как защищать тех, кто слабее. Как быть настоящим мужчиной.

Как не стать таким неудачником, как его отец.

Том притормозил у дома номер 45. Резко. Тормоза взвизгнули – надо бы заменить колодки.

На крыльце соседнего дома, под дурацким полосатым навесом – красно-белые полоски, как на цирковом шатре – сидела пожилая женщина с вязанием в руках. Спицы мелькали с невероятной скоростью, нитки – какие-то ярко-желтые, веселые.

Она подняла голову и помахала рукой. Просто так. Улыбнулась – широко, искренне, без всякой задней мысли. Черт побери, когда он видел такую улыбку в последний раз? Такие улыбки… они бывают только у людей, которые прожили долгую отличную жизнь. Которые пережили войны, потери, разочарования. И научились радоваться мелочам. Солнечному дню после недели дождей. Письму от внуков с корявыми каракулями. Новому соседу, который, возможно – кто знает? – скрасит серое однообразие их медленно тянущихся дней.

Том помахал в ответ. Машинально. И вдруг – что-то теплое шевельнулось в груди. Еле знакомое чувство. Почти забытое. Когда это было? Когда ему кто-то махал просто так? Без причины, без повода, без скрытого умысла? Когда кто-то был искренне рад его видеть? Не ожидая ничего взамен – ни отчетов, ни объяснений, ни извинений?

В департаменте? Хрена с два! В департаменте все было по-другому. Его коллеги в последние месяцы смотрели на него так, словно он был заразным. Прокаженным. Неудачником, от которого может передаться невезение. Переговаривались шепотом, когда он проходил по коридору – думали, он не слышит? Слышал каждое слово! Бросали осторожные взгляды. Полные жалости и опаски в равных пропорциях. Говорили дежурные фразы – о том, что «не все дела можно раскрыть». Что «иногда правосудие работает медленно». Что «такое случается с каждым». Но в глазах читалось совсем другое.

Харрис сломался. Лучший детектив участка – бывший лучший – не выдержал давления. Подсел на выпивку. Потерял нюх. Потерял хватку. Потерял все, что делало его хорошим копом.

Никто не говорил этого вслух. Конечно, не говорил – все же джентльмены, мать их. Но все понимали. Видели. Чувствовали запах выпивки, который он пытался заглушить дешевыми мятными конфетами. Замечали дрожь в руках по утрам. Слышали, как он путает показания свидетелей и забывает элементарные процедуры.

И самое паршивое – они были правы. Абсолютно правы.

После дела Тимми что-то внутри него действительно сломалось. Не треснуло – он мог бы с трещиной жить. Не погнулось – погнутое можно выпрямить. Именно сломалось. Как переломленная пополам ветка. Как разбитое вдребезги стекло. Без возможности починки.

Он начал пить больше обычного. Намного больше. Сначала, оправдывая себя – только дома. После работы. Рюмка виски перед ужином – что в этом такого? Потом две рюмки. Потом он вообще перестал считать. Бутылка становилась легче с каждым днем, пока не опустошалась полностью.

Затем – фляжка в машине. «Для особо тяжелых дней», – объяснял он себе. Но тяжелыми становились все дни подряд. Понедельники, когда нужно было браться за новые дела. Пятницы, когда подводили итоги недели. Выходные, когда он оставался наедине со своими мыслями.

Бриджит терпела. Месяц. Два. Три. Пыталась говорить с ним – спокойно, разумно, логично. Устраивала интервенции с участием ее сестры и пастора из церкви, которую он не посещал уже лет пять. Выбрасывала бутылки.

Но Том тащил новые. Или находил старые, припрятанные в местах, о которых она еще не знала. В бачке унитаза. В коробке с рождественскими украшениями. В ящике с инструментами, который она никогда не открывала.

А когда начались ночные кошмары…

Вот тогда все и покатилось к чертям окончательно. Он стал вскакивать с постели с криками. Дикими, животными криками. Размахивал руками, отбиваясь от невидимых врагов. Или пытаясь схватить кого-то. Свидетелей. Убийцу маленького Тимми.

Бриджит окончательно испугалась. И кто ее винит?

«Ты изменился, Том», – сказала она в тот февральский вечер. Снег заметал все толстым слоем, превращая мир снаружи в белое безмолвие. Ветер завывал в трубе, словно души всех нераскрытых дел, всех жертв, которых он не смог защитить. «Я больше тебя не узнаю. Совсем не узнаю. Ты стал… чужим».

Он не узнавал себя тоже. Это было честно, по крайней мере. В зеркале на него смотрел незнакомец. С красными, воспаленными глазами. С трехдневной щетиной, которая росла неровными клочками. С этим чертовым шрамом на обвисшей щеке, тянущимся от уголка рта чуть ли не до уха. Мужчина, который разговаривал с сыном на повышенных тонах. Который орал на жену за то, что она посмела переставить его служебные файлы. Которые, кстати, лежали именно там, где он их оставил, просто он был слишком пьян, чтобы это заметить.

«Мне нужно время», – пытался объяснить он тогда. Слова давались трудно, язык заплетался. «Это пройдет. Все проходит. Мне просто нужно найти этого ублюдка, и все встанет на свои места. Все вернется, как было раньше».

Но Бриджит только качала головой. Медленно, печально. И в ее глазах он увидел то, чего боялся больше всего на свете. Не злость – со злостью можно было бороться. Не разочарование – разочарование проходит. Именно равнодушие. Полное, безоговорочное, смертельное равнодушие. Женщина, которая любила его столько лет, которая родила ему сына, которая терпела его работу, его отсутствия, его вечную усталость – просто перестала чувствовать что-либо. Вообще что-либо.

«Ты не найдешь его, Том. Никогда не найдешь. И даже если найдешь – это ничего не изменит. Ничего. Ты уже не тот человек, за которого я выходила замуж. Того человека больше нет».

Через неделю она подала на развод. Еще через месяц – познакомилась с Ричардом. На каких-то долбаных курсах йоги. Йога! Бриджит, которая раньше считала йогу уделом скучающих домохозяек с лишними деньгами и недостатком мозгов, вдруг увлеклась медитациями и чакрами. И дыхательными практиками. А заодно – с Ричардом.

«Он не кричит», – сказала она, когда Том, напившись до состояния откровенности, спросил, что она в нем нашла. «Он никогда не повышает голос. Не приходит домой пьяный. Не будит Сэма по ночам своими кошмарами. Не бьет кулаками по стенам».

Ричард. Одно только имя бесило до зубного скрежета. Слишком правильное. Слишком буржуазное. Слишком… безопасное. Ричард работал бухгалтером в какой-то фирме средней руки, которая занималась средними делами для средних людей. Жил размеренной, предсказуемой жизнью. Вставал в половину седьмого, завтракал мюслями с обезжиренным молоком, ездил на работу на гибридном автомобиле. Покупал органические продукты в специальном магазине. Ходил в спортзал по вторникам и четвергам. Идеальный мужчина для женщины, которая устала от драм, потрясений и адреналина.

И теперь этот Ричард – этот долбанный, идеальный Ричард – читал Сэму сказки на ночь. Учил его ездить на двухколесном велосипеде. Ходил с ним на бейсбольные матчи, которые сам Том всегда обещал посетить. «В следующие выходные, сынок. Обязательно в следующие». Но следующие выходные никогда не наступали – всегда находились дела поважнее.

Самое паршивое было в том, что Ричард даже не был плохим человеком. Том пытался – честно пытался – найти в нем изъяны. Тайную выпивку. Азартные игры. Скрытую агрессию. Финансовые махинации. Связь на стороне. Что угодно, что позволило бы ему сказать Бриджит: «Вот видишь? Он не такой уж идеальный».

Но нет. Чертов Ричард был именно таким, каким казался – спокойным, надежным, предсказуемым. Скучным, но именно этого Бриджит и хотелось после жизни с полицейским. После бессонных ночей в ожидании звонка о том, что мужа ранили. Или убили. После отмененных отпусков, пропущенных праздников и ужинов, которые остывали на плите, пока он гонялся за очередным уродом.

А ведь когда-то все было по-другому…

Том вспомнил тот день. Библиотека. Он зашел туда совершенно случайно – скрыться от дождя. Промок до нитки, гоняясь за подростком-наркоманом по переулкам. Не поймал. Форма прилипла к телу, с волос капало, ботинки хлюпали при каждом шаге.

Тут он ее и увидел.

Она сидела за столиком у окна, склонившись над стопкой книг. Волосы – каштановые, с медным отливом – падали на лицо, и она то и дело поправляла их за ухо. Автоматический жест, который почему-то показался ему невероятно трогательным. На ней была простая белая блузка и свитер цвета слоновой кости. Никаких ярких красок, никакой вычурности. Но в этой простоте была какая-то особенная элегантность.

Она что-то записывала в блокнот. Сосредоточенно. Кусала кончик ручки, когда думала – милая, детская привычка. А когда она подняла голову, чтобы посмотреть на дождь, Том увидел ее глаза. Серые. Цвета грозового неба. Умные глаза. Печальные.

Он стоял в дверях, капая на пол, и не мог отвести взгляд.

Потом она заметила его. Посмотрела с легким недоумением – мокрый полицейский в библиотеке выглядел, надо признать, довольно странно. Том почувствовал, как краснеет. Как школьник! Взрослый мужчина, офицер полиции, а ведет себя как подросток на первом свидании.

Подошел к ее столику. Неуверенно. Нервничая как идиот.

– Простите за беспокойство, – начал он, и голос дрогнул. – Я не хотел отвлекать, просто… дождь, понимаете. Промок весь. Решил зайти обсохнуть.

Она улыбнулась. Не сразу – сначала изучила его внимательным взглядом. Потом уголки губ медленно поползли вверх. Улыбка получилась теплая, но осторожная. Как у человека, который привык не доверять с первого взгляда.

– Конечно, – сказала она мягко. – Располагайтесь. Хотя обычно в библиотеку приходят не от дождя прятаться.

– А от чего? – спросил Том, удивившись собственной смелости.

– От жизни, – ответила она просто. – Когда она становится слишком шумной. А здесь тихо. Спокойно. Книги не кричат, не требуют внимания. Они просто ждут.

Голос у нее был низкий, чуть хриплый. Как у женщин, которые много думают и мало говорят. Том мог слушать этот голос часами.

– Меня Том зовут, – представился он. – Том Харрис.

– Бриджит. – Она протянула руку для рукопожатия. Пальцы тонкие, прохладные.

Они разговорились. Сначала о книгах – она изучала литературу, писала диссертацию о викторианских романах. Потом о дожде, который никак не хотел заканчиваться. О городе, о жизни. Том рассказывал про работу – осторожно, не вдаваясь в детали. Не хотел пугать ее рассказами о том, с чем приходится сталкиваться полицейскому.

А она слушала. Внимательно. Не перебивала, не задавала глупых вопросов. Просто слушала, время от времени кивая. И Том понял, что давно уже не встречал женщину, которая умеет слушать.

Дождь кончился, но он не уходил. Притворялся, что форма еще не высохла. А она не прогоняла его.

Когда библиотека стала закрываться, Том понял, что пора решаться.

– Слушайте, – сказал он, когда они вышли на улицу. – Я знаю, это может показаться странным. Мы только познакомились, и вообще… но может быть, мы как-нибудь встретимся? Сходим куда-нибудь? В кино, например. Или в кафе. Или…

Он замолчал, понимая, что несет чушь.

Бриджит посмотрела на него изучающе. На лице – неопределенное выражение. Том уже приготовился к вежливому отказу.

– В парк, – сказала она вдруг.

– Что? – не понял Том.

– Если свидание, то в парке. Завтра в шесть вечера. У центрального входа.

– А почему парк? – удивился он. – Я думал, вы предложите снова библиотеку. Или кафе. Или…

– Потому что я люблю кормить уток, – ответила Бриджит, и в глазах снова мелькнули те самые озорные искорки. – У меня дома всегда для этого есть запас черствого хлеба. А утки в нашем парке – самые наглые и прожорливые создания в городе. Они меня уже знают в лицо.

Том рассмеялся. Громко, от души.

– Кормить уток, – повторил он. – Серьезно?

– Серьезнее не бывает, – кивнула она. – Это очень терапевтично, знаете ли. Утки не задают сложных вопросов, не требуют объяснений. Им нужен только хлеб. И они благодарны за каждую крошку.

– Договорились, – сказал Том, пожав плечами. – Завтра в шесть. В парке. С хлебом для уток.

– Я принесу хлеб, – поправила Бриджит. – У меня больше опыта в этом деле.

И знаете что?

Он пришел.

За двадцать минут до назначенного времени, как полный дурак. И она тоже пришла. Точно в шесть. С бумажным пакетом в руках и той же осторожной улыбкой.

Так все и началось.

Дом Тома был зажат – будто в тисках – между домиком приветливой старушки с вязанием и каким-то серым двухэтажным монстром. С башенкой. И флюгером на крыше. Да кому, черт возьми, нужен флюгер в наше время?

Том заглушил двигатель и просто сидел за рулем несколько минут – может, две, может, пять. Он разглядывал свое новое жилище сквозь эту мерзкую пелену дождя. Капли стекали по лобовому стеклу, размывая контуры. Превращая дом в размазню.

Размазню кремового цвета. Приятного, надо признать, теплого оттенка. Такого, который не резал глаз даже в эту паршивую погоду. Даже сквозь дождевую завесу выглядел… уютно? Да, пожалуй, уютно. Неожиданно.