Тихая улица

– Мистер Кларк, – окликнул его Том, когда риэлтор попытался проскользнуть мимо. – Подождите минуту.

– Да? – Кларк обернулся, и капли с его шляпы рассыпались по полу.

– А вы не знаете, остались ли здесь какие-то личные вещи предыдущего владельца? – Том говорил медленно, изучая лицо собеседника. – Может, их нужно кому-то передать? Родственникам, друзьям…

Кларк задумался. Или сделал вид, что задумался. Стряхивал капли с рукавов слишком тщательно, словно это требовало концентрации.

– Личные вещи? – переспросил он, наконец. – Нет-нет, мистер… э-э… Миллер сказал, что все, что оставил, можете выбросить. Или оставить себе. Как хотите. Мелочи всякие там, книги старые… Ничего важного.

– А семья у него была?

– Семья? – Кларк застыл с поднятой рукой, словно актер, забывший реплику. – А… а почему вы спрашиваете?

– Качели в саду, – Том начал перечислять, наблюдая, как меняется лицо риэлтора. – Детские книги на полках. Много детских книг. Фотографии на стенах.

Пауза. Долгая, тяжелая пауза.

– И? – Кларк пытался изобразить непонимание, но получалось хуже некуда.

– Признаки того, что здесь жила семья с ребенком, – закончил Том. – Причем ребенок был не гостем. Он здесь жил.

– Ах, это… – риэлтор нервно рассмеялся. Смех прозвучал так, что даже дождь за окном показался мелодичнее. – Роберт… доктор Миллер… он любил детей. Профессия, знаете ли, обязывает. Детский психолог был. Специализировался на работе с трудными подростками.

– Детский психолог, – повторил Том, не сводя глаз с лица Кларка. – И поэтому у него дома были детские качели?

– У многих врачей дома есть… э-э… профессиональные принадлежности, – Кларк явно импровизировал на ходу. – Игрушки для терапии, книги… Создают домашнюю атмосферу для юных пациентов…

Но что-то в тоне Кларка – в том, как он подбирал слова, как избегал прямого взгляда, как его руки мелко дрожали – подсказывало Тому, что дело не только в профессии. И уж точно не в терапевтических игрушках.

– Детский психолог, – снова повторил Том. – Понятно. И хорошим специалистом был?

– Да, очень уважаемым, – Кларк явно почувствовал себя увереннее на этой теме. – Помогал многим семьям справиться с… трудностями. Подростковые проблемы, знаете – бунтарство, депрессии, проблемы с учебой… У него была отличная репутация.

– Была?

– Ну… – Кларк снова заколебался. – Жаль, что сам не смог справиться с собственными проблемами в итоге.

– Какими проблемами?

– А, ну вы же знаете, как это бывает, – Кларк замахал руками. – Развод там, профессиональное выгорание, кризис среднего возраста… Стандартный набор современного мужчины. Ничего особенного, в общем.

Он сунул руки в карманы пальто, и Том заметил – дрожат. Дрожат сильнее, чем можно списать на холод.

– Иногда люди, которые помогают другим, не могут помочь себе, – добавил Кларк философским тоном. – Сапожник без сапог, как говорится.

За окном сверкнула молния. Яркая, ослепительная вспышка, которая на долю секунды превратила сад в черно-белую фотографию. Почти сразу же раздался раскат грома – значит, эпицентр был где-то рядом.

Том поставил последнюю подпись на документах и отложил ручку. Чернила еще не успели высохнуть, а за окном снова сверкнула молния – еще ярче, еще ближе. Гром прогремел практически без паузы, и старый дом мелко затрясся.

– Все, дом ваш! – с плохо скрываемым облегчением произнес Кларк. Торопливо, нервно сгребал документы в портфель. Бумаги шелестели в его руках, некоторые упали на пол. – Поздравляю! Добро пожаловать в ваш новый дом!

– Спасибо, – сухо ответил Том.

– Уверен, что вам здесь понравится, – продолжал тараторить Кларк, пытаясь застегнуть портфель. – Соседи замечательные, район тихий и безопасный… Никаких проблем, никаких неприятностей. Идеальное место для семьи!

Он говорил слишком быстро. Слишком напряженно. Словно пытался убедить не только Тома, но и себя. Словно повторял заученную мантру.

– Мистер Кларк, – мягко остановил его Том. – Почему вы так торопитесь?

– Тороплюсь? – риэлтор попытался изобразить искреннее удивление. Получилось неубедительно. – Нет, что вы! Просто не хочу задерживать вас. У вас же переезд, дел невпроворот… Коробки разбирать, мебель расставлять…

– Дела подождут. – Том скрестил руки на груди, принимая позу, которая за годы работы в полиции заставляла подозреваемых терять самообладание и говорить правду. – У меня есть время. И есть вопросы.

– Вопросы? – голос Кларка взлетел на октаву выше. – Какие еще вопросы? Все документы подписаны, ключи переданы…

– Что вы не договариваете о предыдущем владельце?

Кларк замер с портфелем в руках. Буквально окаменел, словно статуя. За окном снова сверкнула молния – третья за минуту, самая яркая – и гром прогремел настолько громко, что задрожали стекла. Свет в комнате померк, стал тусклым, сумеречным, и лицо риэлтора потерялось в тенях.

– Я… я не понимаю, о чем вы, – наконец, выдавил он.

– Кларк. – Том сделал шаг вперед, и риэлтор инстинктивно отступил. – Роберт Миллер был… кем? Отцом?

Длинная пауза. Только дождь за окном и тикание старых часов на камине.

– Роберт Миллер был… – Кларк подбирал слова медленно, осторожно, как сапер выбирает провода для обезвреживания бомбы. – Переживал очень трудные времена. Очень трудные. Развод, серьезные проблемы на работе, личные потери… Тяжелые личные потери.

– Какие потери?

– Решил кардинально изменить жизнь, – Кларк проигнорировал вопрос. – Такое случается, знаете. Особенно в среднем возрасте. Люди вдруг понимают, что прожили не ту жизнь, и хотят все начать заново. С чистого листа.

– И он просто взял и уехал? – Том сделал еще шаг вперед. – Оставив дом стоимостью в четверть миллиона? Всю мебель? Библиотеку стоимостью в тысячи долларов? Семейные фотографии?

– Люди по-разному справляются с кризисами, – Кларк шагнул в сторону двери, явно стремясь поскорее закончить разговор. – Некоторые цепляются за прошлое. Собирают вещи, фотографии, пытаются сохранить воспоминания… А некоторые – от всего этого бегут. Стараются забыть.

Голос его дрожал почти так же сильно, как руки.

– Мистер Миллер выбрал второй вариант, – продолжал Кларк, уже почти у двери. – Сказал мне… сказал дословно: «Томас, я хочу начать все с абсолютно чистого листа. Пусть новый владелец распоряжается этим хламом как захочет». Вот такими словами.

– А куда он переехал?

– Не знаю, – быстро ответил Кларк. Резко. И Том понял – это ложь. – Не моя работа отслеживать клиентов. Может, в Калифорнию, может, во Флориду… Говорил что-то про теплый климат. Про то, что устал от дождей.

– Мистер Кларк, – Том говорил очень тихо, но в его голосе звучали те ноты, которые за годы работы заставляли людей признаваться в преступлениях. – Один из грузчиков рассказал мне интересную историю. Про семью доктора Миллера.

Кларк побледнел. На лице проступили синие вены, особенно заметные на висках.

– Грузчики… – хрипло начал он. – Они любят сплетничать. Половина из того, что они рассказывают – выдумки и домыслы. Пустые разговоры.

– Значит, автокатастрофы не было?

– Была. – Слово вырвалось у Кларка прежде, чем он успел себя остановить. Вырвалось как крик боли. – То есть… да, была трагедия. Ужасная трагедия. Но это не имеет никакого отношения к продаже дома. Никакого!

– Расскажите, – приказал Том.

– Я не обязан… – начал было Кларк, но замолчал под взглядом Тома.

– Кларк. – Том произнес имя совсем тихо, почти шепотом, но риэлтор вздрогнул, словно от пощечины. – Я покупаю дом, где случилось горе. Я имею право знать детали. Все детали.

– Вы не понимаете… – Кларк прижался спиной к двери, словно пытался раствориться в дереве. – Это очень болезненная тема. Для всех. Для меня тоже.

– Тем более стоит о ней поговорить.

Долгая пауза. За окном дождь хлестал с удвоенной силой.

– У них была идеальная семья, – наконец, заговорил Кларк, уставившись в пол. – По крайней мере, так всем казалось. Роберт – успешный детский психолог. Элен работала в местной библиотеке, обожала детей. А Алан… бог мой, Алану было всего восемь лет. Умнейший мальчик, не по годам развитый, понимаете?

Голос его стал тише, словно он боялся, что кто-то подслушает.

– Читал взрослые книги – Диккенса, По, даже пытался осилить Достоевского. Задавал такие вопросы о жизни, о смерти, о смысле существования, что взрослые терялись. Роберт души в нем не чаял. Говорил, что Алан – это его гордость, его продолжение в этом мире.

– Что случилось? – подтолкнул Том.

– Это было в прошлом августе. – Кларк сглотнул, и кадык дернулся. – Суббота, конец месяца. Роберт взял выходной – первый за месяцы. Планировали провести день всей семьей. Поехать к озеру, устроить пикник, покататься на лодке…

Том кивнул, чувствуя, как напрягается атмосфера.

– Элен с утра готовила корзинку с едой, – продолжал Кларк, и голос его дрожал. – Алан носился по дому, собирал удочки, складывал книжки – на случай, если взрослым станет скучно. Они смеялись, планировали… Роберт потом рассказывал, что не помнил себя таким счастливым.

– И они поехали?

– Да. На машине Роберта – новом «Вольво», который он недавно купил. Говорил, что это самая безопасная машина в мире, что его семья будет под защитой… – Кларк закрыл глаза. – Ирония судьбы, не находите?

За окном грянул очередной раскат грома, и электричество на секунду мигнуло.

– Что произошло дальше?

– Они ехали по шоссе 15, примерно в двадцати милях отсюда. Прямая дорога, хорошая видимость, хорошая погода… – Кларк потер виски. – Роберт не превышал скорость, был абсолютно трезв, внимателен. Идеальный водитель.

– Но что-то пошло не так.

– Встречная машина. – Кларк сжал кулаки. – Пьяный водитель на огромном пикапе. Вылетел на встречную полосу на скорости девяносто миль в час. Роберт даже не успел среагировать.

Том почувствовал, как сжимается сердце. Слишком хорошо представлял картину – счастливая семья в один момент превращается в груду металла и крови.

– Удар пришелся по правой стороне, – продолжал Кларк. – Там, где сидели Элен и Алан. Они погибли мгновенно – по крайней мере, врачи говорят, что не мучились. А Роберт… Роберт остался жив.

– Серьезные травмы?

– Множественные переломы, внутренние повреждения, сотрясение мозга… – Кларк перечислял как молитву. – Три месяца в больнице, из них месяц в коме. Врачи не были уверены, что он выживет. А когда очнулся…

– Узнал о смерти семьи?

– Представьте его состояние. – Кларк отвернулся к окну. – Просыпается, а ему говорят: «Мистер Миллер, вы выжили. Но ваша жена и сын…» Он сначала не понял. Думал, что кошмар снится. Требовал показать ему Элен и Алана, кричал, что врачи врут…

– Понятная реакция.

– А потом до него дошло. – Кларк говорил теперь быстрее, словно торопился выговориться. – И он начал винить себя. Страшно винить. Говорил, что должен был ехать по другой дороге. Что должен был заметить пьяного раньше. Что если бы он был лучшим водителем, успел бы увернуться…

– Но это же не его вина…

– Попробуйте объяснить это человеку, который потерял всё. – Кларк горько усмехнулся. – Рациональные доводы тут не работают. Роберт винил себя в том, что выжил, а они – нет. Говорил, что должен был умереть вместе с ними.

– И как он справлялся?

– Никак не справлялся. – Кларк пожал плечами. – Первые месяцы после выписки пытался работать – думал, что помощь другим детям поможет справиться с горем. Но видел Алана везде. В каждом пациенте, в каждом умном мальчике…

– Коллеги жаловались?

– Родители жаловались. – Кларк тяжело вздохнул. – Представьте: приводите проблемного ребенка к психологу, а тот начинает плакать и рассказывать про автокатастрофу.

– Его отстранили от работы?

– В январе. – Кларк кивнул. – Лицензию не отозвали, но работать запретили до полного восстановления. А восстановления не было. Только хуже становилось.

– Он начал пить?

– Много пить. Сначала чтобы заснуть – говорил, что трезвым видит их лица, слышит голоса. Потом чтобы не думать днем. А потом просто чтобы существовать.

– И совсем перестал выходить из дома?

– В марте, да. Заказывал еду с доставкой, алкоголь тоже… – Кларк говорил, не поднимая глаз. – Я несколько раз приезжал проверить – все-таки мы много лет знакомы, вместе учились. Но он даже дверь не открывал. Только кричал через стену, чтобы оставили его в покое.

– В покое?

– Его слова. Говорил, что дом – это всё, что у него осталось от семьи. Что здесь еще пахнет Элен, что в детской еще слышен смех Алана… Но одновременно этот дом его убивал. Каждый угол напоминал о потере.

– И когда он решил продать?

– Месяц назад. – Кларк провел рукой по мокрым волосам. – Позвонил среди ночи – в три утра! Голос пьяный, надломленный… Сказал: «Том, продавай дом. Быстро и по любой цене. Я не могу здесь больше жить».

– И он просто исчез?

– Собрал одну сумку и уехал на такси. – Кларк направился к двери. – Даже адрес не оставил. Сказал только, что попытается начать новую жизнь где-то далеко отсюда. Ключи положил на кухонный стол, а рядом записку.

– Что в записке?

– «Простите меня. Я больше не могу». – Кларк остановился у двери. – И подпись: «Роберт».

– С тех пор он не звонил?

– Ни разу. – Кларк открыл дверь, и порыв ветра ворвался в комнату. – Может, и к лучшему. Человеку нужно забыть, начать с чистого листа… Хотя я не уверен, что такое горе можно забыть.

– А вы? – Том посмотрел ему в глаза. – Вы боитесь этого дома?

Кларк смотрел в окно, где качались пустые качели – те самые, на которых когда-то смеялся Алан.

– Иногда, – признался он. – Когда прихожу сюда один, показываю дом… Особенно в детской. Там такая тишина стоит, что уши закладывает.

– Но вы же рациональный человек…

– Рациональный, – согласился Кларк. – Но некоторые трагедии слишком велики для рационального объяснения. Они оставляют след… в воздухе, в стенах, в самой атмосфере дома.

Он шагнул на порог, поежившись под дождем.

– Этот дом полон любви, мистер Том. Но любовь, которая никуда не может деться после смерти любимых… она превращается в нечто тяжелое. Болезненное. – Кларк обернулся напоследок. – Может быть, вам удастся это изменить. Привнести сюда новое счастье. Роберт… он просто не смог.

Том проводил Кларка взглядом, наблюдая, как тот торопливо добирается до машины, постоянно оборачиваясь на дом. Словно ожидал увидеть в одном из окон силуэт маленького мальчика или услышать голос женщины, зовущей к ужину.

– Удачи вам! – крикнул Кларк уже из машины.

Машина Кларка исчезла за поворотом, и Том остался один на крыльце своего нового дома. Дождь почти прекратился, только изредка падали крупные капли с карниза. Воздух пах мокрой землей и какой-то осенней грустью. Хорошо пах. Чище, чем в городе, где вечно воняло выхлопными газами и человеческой суетой.

Он вернулся в дом и закрыл за собой дверь. Щелчок замка. Теперь это его крепость, его убежище от внешнего мира. Здесь он может делать что хочет, пить сколько хочет, и никто не будет читать ему лекции о том, как надо жить правильно.

Дом словно прислушивался к новому хозяину, изучал его. Старые дома умеют это делать – впитывают в себя людей, их привычки, их боль. А потом отдают все это обратно, когда меньше всего ждешь.

Том поставил коробки в кучу посреди гостиной и спальни, и присел на подлокотник своего потрепанного дивана. Вот и все его богатство. Сорок четыре года жизни уместились в нескольких десятках картонных коробок с кривыми надписями маркером. «Кухня», «Одежда», «Всякое дерьмо». Последнюю коробку он так и подписал – «Всякое дерьмо». В ней лежали мелочи, которые жалко было выбросить, но которые никогда не понадобятся.

Подлокотник дивана скрипнул под его весом – звук надтреснутый, жалобный. Как последний вздох умирающего. Единственная мебель, которую Бриджит позволила ему забрать из дома.

«Остальное выбирала я», – сказала она тогда. Тем новым, ледяным тоном, который появился у нее словно из ниоткуда после подачи документов на развод. Голос незнакомки. Холодный, как лезвие ножа. «И если ты хочешь новую жизнь – пожалуйста. Обставляй ее сам. Мне не нужны напоминания о том, кем ты был».

О том, кем он был. Не о том, кем стал. Не о том, во что превратился. Нет. О том, кем БЫЛ. Будто где-то по дороге – между участком и домом, между случаями и бутылками, между надеждами и разочарованиями – настоящий Том Харрис просто взял и исчез. Растворился. Испарился, как утренний туман.

А вместо него появился этот. Пьющий неудачник с трясущимися руками. Который орет на сына за разбитую чашку. Который засыпает в кресле с бутылкой виски в руке, а просыпается с головной болью и вкусом раскаяния во рту. Который не может найти убийцу. Не может найти ответы. Не может найти даже самого себя.

Может, она была права? Может, тот Том, за которого она когда-то вышла замуж – молодой, амбициозный детектив с горящими глазами и верой в справедливость – действительно умер? Где-то там, в участке. В тот день, когда он окончательно понял, что не сможет найти убийцу того пацана. Что дело останется нераскрытым. Что он – неудачник.

Труп его прежнего «я» до сих пор разлагался где-то в глубине души.

Встал с подлокотника – затекли ноги, затекла душа. Начал бродить по дому. Изучать свои новые владения. Как хозяин.

Вставая, споткнулся об одну из коробок. Потрепанную, с какой-то макулатурой внутри. Полицейские уставы, которые теперь можно использовать как растопку для камина. Пособия по криминалистике – на кой черт они ему теперь? Пара детективов, кажется, и что-то еще столь же бесполезное.

Читать не хотелось. Совершенно.

Потащился на кухню. Обследовать территорию дальше.

В раковине – одинокая чашка. Белая, с отбитой ручкой. Забыл помыть предыдущий хозяин? Или специально оставил, как память о себе? «Вот, мол, я здесь жил, пил кофе, был человеком». На дне чашки – засохшие коричневые разводы. Последний завтрак в этом доме.

Том открыл кран. Вода пошла ржавая – цвета старой крови. Фыркнула, поплевалась, потом просветлела и потекла нормально. Все работает. Молодец, Кларк. Не обманул.

Холодильник. Пустой, конечно. Белая пещера с полками, по которым гуляет эхо. Но на дверце – целая коллекция магнитиков: фрукты, животные, всякая чушь.

Телефон пиццерии – «пицца от Джузеппе, доставка за полчаса». Расписание автобусов – маршрут №15, ходит каждые двадцать минут. И список покупок. Написан аккуратным почерком, видно, что человек старался. «Молоко, хлеб, масло сливочное, корм для Густава».

Густав. Что за идиотская кличка для собаки?

Где он теперь? В приюте? Нашел новых хозяев? А может…

Том скомкал список. Резко, зло. Швырнул в мусорное ведро. Не его дело, где чья собака. Не его проблемы. Хватает своих.

Лестница на второй этаж. Ступени поскрипывали под ногами – добротные. Такие, что отслужат еще лет сто. Переживут всех нынешних обитателей этого городишки. Будут скрипеть под ногами их внуков и правнуков.

На стенах вдоль лестницы – галерея. Фотографии в одинаковых рамках. Лес в золотых осенних красках, озеро в утреннем тумане – поверхность воды как зеркало, в котором отражается небо. Горная тропа, уходящая в дымку – хочется идти по ней и не останавливаться.

Красиво, черт возьми. Спокойно. Места, где можно забыть о человеческой мерзости. О трупах в переулках, о разбитых семьях, о собственных провалах. Просто дышать чистым воздухом и думать о хорошем. Если еще помнишь, что такое хорошее.

Наверху три комнаты. Три двери, три возможности.

Первая – хозяйская спальня. Широкая двуспальная кровать – для него одного теперь многовато. Винтажный деревянный комод с медными ручками. Окно в сад, где в сумерках качались силуэты деревьев. Здесь он будет спать. Может быть, перестанет видеть кошмары.

А может, и нет. Кошмары – как паразиты. Имеют свойство путешествовать вместе с хозяином. Перебираются из дома в дом, из кровати в кровать. Ждут, когда сознание ослабнет, и нападают.

Вторая комната – кабинет. Или что-то вроде того. Стол у окна, кресло, полки с книгами. Классика, современная литература, справочники.

Можно устроить себе рабочее место. Если найдется работа. Частный детектив – кому он нужен в этой дыре? Охранник в супермаркете? Сторож на складе? Что-нибудь еще, где пригодится его опыт.

А третья комната…

Том остановился. Дверь была закрыта плотно, не как остальные. Те стояли чуть приоткрытыми – приглашали войти, освоиться. А эту закрыли специально. И хотели, чтобы она оставалась закрытой.

Ручка латунная, потемневшая от времени. Том провел по ней пальцем – металл был холодный. Дверь плотно прилегала к косяку. Герметично. Как саркофаг.

Не надо. Не твое дело.

Но рука уже поворачивала ручку. Толкала дверь.

Черт.

Детская.

Понял сразу же. Как только увидел светло-голубые стены и кровать у окна. Маленькую кровать с резными спинками. Стены покрашены не в ядовитый детский синий, а в мягкий цвет. Цвет неба на рассвете. Кто-то старался. Выбирал краску, красил аккуратно, может быть, даже пел песни в процессе.

Кровать – произведение искусства. На спинках вырезаны звездочки и полумесяцы. Ручная работа. Папа явно делал сам, старался для сына. Покупал инструменты, чертил, выпиливал. В мастерской, наверное, пахло опилками и лаком.

В углу – деревянный ящик для игрушек. Расписанный вручную медвежатами и зайчиками. Крышка плотно закрыта. На полках – детские книги. Вся классика: «Винни-Пух», «Остров сокровищ», «Том Сойер». «Приключения Буратино», – русское издание, интересно.

На стенах – детские рисунки в рамочках. Шедевры цветными карандашами. Дом с треугольной красной крышей и квадратными окнами. Солнце желтое, с лучиками во все стороны. Собака – наверное, тот самый Густав – с красным высунутым языком и хвостом-крючком. Семья из палочек и кружочков: папа большой, мама поменьше, ребенок крошечный между ними.

Но комната была пустая.

Нет, не просто пустая. Мертвая, как музейная экспозиция. Как мавзолей детства. Кровать застелена так, что комар носа не подточит. Военная аккуратность. Книги стоят ровными рядами – по росту, по цвету корешков. Словно их никто никогда не читал, не листал, не засыпал с ними в обнимку.

Том приподнял крышку ящика для игрушек.

Пусто. Вычищено до блеска. Ни машинки, ни солдатика, ни плюшевого мишки. Ничего. Только запах хлорки и еще чего-то. Будто здесь дезинфицировали. Убивали все живое. Все воспоминания.

Воздух был тяжелый, спертый. Пах не детством, а больницей. Стерильностью. Смертью.

На дверном косяке – ростомер. Карандашные отметки разной высоты. Детский почерк рядом с каждой чертой:

«Томми – 4 года».

«Томми – 4 года 6 месяцев».

«Томми – 5 лет».

«Томми – 6 лет 2 месяца».

«Томми – 7 лет».

Последняя отметка, самая высокая: «Томми – 7 лет 8 месяцев, август 2022».

Больше года назад. Рука дрогнула, почерк стал неровным.

Последний раз.

После этого он больше не рос.

Том захлопнул дверь. Резко, зло. К черту чужих детей и чужое горе. Чужие потери. У него хватает своих проблем. Сэм живой и здоровый, просто живет с другим мужиком. С Ричардом-бухгалтером. Это не трагедия. Это просто… жизненные обстоятельства.

Но ростомер стоял перед глазами. Те аккуратные отметки, которые становились все реже. И он вспомнил, как сам измерял Сэма в их старом доме. Как мальчик тянулся вверх изо всех сил, становился на цыпочки, хотел казаться выше.

«Папа, я вырос?», – спрашивал каждый раз, поворачивался к отметке с надеждой.

«Еще немножко, сынок», – отвечал Том, улыбался, гладил по голове. «Еще чуть-чуть. Скоро будешь как папа».

Теперь Сэма измеряет Ричард. Ставит отметки и говорит что-то приободряющее. Играет роль отца. Или нет.

А где-то есть дом, где ростомер больше никогда не изменится.

Спустился вниз. Тяжело, словно нес на плечах мешок с камнями. Достал из коробки бутылку виски – хорошего, шотландского. «Макаллан», двенадцать лет выдержки. Специально запасся, чтобы отпраздновать переезд.

Налил в стакан, который нашел в кухонном шкафу. Хрустальный, с гранями. Прежний хозяин знал толк в посуде. Сел в кресло у камина.

Выпил залпом.

Обжигающее тепло разлилось по груди. Добралось до желудка, растеклось по венам.

Стало легче.

Всегда становилось легче после первого глотка. Мир не переставал быть дерьмовым, но края проблем чуть сглаживались. Боль притуплялась.

За окном совсем стемнело. Уличные фонари нарисовали пятна света на асфальте. В окнах соседних домов замелькали силуэты – люди готовили ужин, смотрели телевизор, укладывали детей спать. Обычная вечерняя жизнь обычных людей. Те, кому есть что терять.

У него тоже будет такая жизнь. Обязательно будет. Найдет работу – любую, лишь бы платили. Перестанет пить – ну, или будет пить меньше. Докажет Бриджит, что способен быть нормальным отцом. Ответственным. Надежным.