Тихая улица

– Может быть, – неопределенно ответил Том.

Бадди проводил его грустным взглядом, словно понимая, что ничем не может помочь.

Поднявшись на крыльцо, Том обернулся и посмотрел на улицу. В окнах соседских домов горел свет, создавая уютные разноцветные прямоугольники в темноте. В доме Сьюзен в одном из окон второго этажа мелькнула тень – наверное, Дэн проснулся от лая собаки и выглядывал на улицу.

Улица действительно казалась тихим убежищем от внешнего мира. Местом, где можно начать все заново. Но призраки прошлого висели в воздухе, словно туман над озером.

И этот чертов ретривер смотрел на него так, словно знал что-то важное. Что-то, о чем не мог рассказать.

ГЛАВА 2

Том проснулся в шесть утра.

Ровно.

Как обычно.

Будильник не ставил – зачем? Годы службы превратили его внутренние часы в идеальный механизм. Точный и неумолимый. Как пуля. Как память о том, что лучше забыть навсегда.

Первые мгновения после пробуждения… Они всегда были самыми тяжелыми. Словно кто-то садился ему на грудь. Давил. Душил. Сознание еще спало, дрейфуя где-то в теплой темноте забвения, а тело уже требовало движения. Действий. Реальности.

В эти драгоценные секунды – пять, может, десять, если повезет – когда реальность еще не обрушилась всей своей безжалостной тяжестью, он мог притворяться. Играть в эту жестокую игру с самим собой. Что он находится дома. В настоящем доме, не в этой чужой коробке с чужими стенами и чужими запахами.

Дома, где Бриджит готовит кофе на кухне. Где Сэм топает босыми ногами по коридору, вечно опаздывая, вечно что-то забывая. Собирается в школу, чертыхается, ищет учебники…

Иллюзия длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы понять – это ложь.

Потом все рассыпалось.

Память возвращалась постепенно, медленно и мучительно, как проявляющаяся в темной комнате фотография. Сначала размытые контуры. Потом четкие, режущие глаз детали. Новый дом. Новая улица с идеально подстриженными газонами и скучными, одинаковыми заборчиками. Новая попытка стать нормальным человеком.

Человеком, который не просыпается в холодном поту от кошмаров. Не вскакивает посреди ночи, хватаясь за пистолет, которого больше нет. Который не ищет убийц в каждом прохожем, не анализирует каждый звук, каждое движение за окном. Человеком, который может выпить бокал вина за ужином – один, максимум два, – а не опустошать бутылку виски за бутылкой.

Он полежал еще несколько минут. Время в этом доме текло по-другому. Считал трещины в штукатурке – их было семь.

В последней съемной квартире утро начиналось со звуков городского хаоса. Прекрасного, оглушительного хаоса. Соседи сверху – семейство Свифтов с тремя детьми – включали телевизор на полную громкость. Мультики. Новости. Что угодно, лишь бы заглушить плач младенца. Внизу постоянно хлопали входными дверьми, торопясь на работу, на учебу, к стоматологу. Люди жили. Двигались. За окном ревели двигатели машин, застрявших в утренней пробке, ругались водители, лаяли собаки.

Звуки, которые не давали думать. А значит, были своеобразным благословением. Спасением.

Здесь царило безмолвие. Не мертвое безмолвие места преступления – он знал его, оно пахло порохом и кровью. Нет, это была другое. Живое. Дышащее. Безмолвие дома, который знает, что такое семейное счастье. Который помнит звуки детского смеха, топот маленьких ножек по лестнице, колыбельные перед сном.

Безмолвие, полное призраков хороших воспоминаний. Чужих хороших воспоминаний. Что было почти хуже кошмаров. Потому что кошмары хотя бы принадлежали ему.

Том, наконец, встал с кровати. Мышцы затекли за ночь – он спал в напряжении, готовый к атаке, которая не придет никогда. Или придет, когда он меньше всего будет ее ожидать. Босиком прошел к окну.

Улица в утреннем свете выглядела как декорации к фильму о идеальной американской жизни пятидесятых годов. Подстриженные газоны еще блестели от утренней росы, превращая каждую травинку в крошечный кристалл. На аккуратных подъездных дорожках стояли автомобили среднего класса – не роскошные, но ухоженные семейные седаны и компактные внедорожники, которые покупают люди с устоявшимся образом жизни и консервативными взглядами на мир.

«Слишком идеально», подумал Том, наблюдая за размеренной утренней жизнью улицы. «Слишком спокойно и правильно. Где дети с ранцами, бегущие в школу и опаздывающие на автобус? Где собаки, которых сонные хозяева выгуливают на поводках, мечтая поскорее вернуться к кофе? Где обычная утренняя суета, споры о том, кто забыл выключить кофеварку, и крики „я опаздываю“»?

Но разве не именно этого он искал, когда покупал дом в этом районе? Место, где можно забыть о преступлениях и жестокости, о делах, которые преследуют его во снах. Место, где время течет медленнее, проблемы большого города кажутся далекими и нереальными, а самая серьезная неприятность – это, может быть, засохшие цветы в палисаднике или потекший кран.

Место, где он мог бы стать просто Томом Харрисом, а не детективом Харрисом, который не смог поймать убийцу ребенка.

Ванная… Обставлена со вкусом – дорогим, изысканным вкусом. Белоснежная плитка с голубыми вкраплениями. Аккуратными, продуманными. Большое зеркало над раковиной отражало его помятое лицо. По привычке потрогал шрам на щеке.

На стеклянной полочке – идеально чистой, без единого пятнышка – аккуратно стояли флаконы. Дорогого шампуня. Геля для душа. Все это оставил несчастный доктор Миллер. Качественная косметика. Европейские марки – французские, итальянские. Не то дерьмо, что покупают в супермаркете за три доллара. Том воспользовался ими. А что еще оставалось делать? Свои туалетные принадлежности – дешевые, простые – все еще лежали в коробках. Где-то в гостиной. В этом хаосе из картона и скотча.

Долго стоял под горячим душем – по-настоящему долго. Позволяя струям воды смыть остатки тревожного сна. И эти навязчивые мысли… Мысли, которые липли к мозгу, как паутина к лицу в темноте.

Спустившись на кухню, он удивленно замер.

Остановился перед кофеваркой. Той самой, которую оставил прежний хозяин дома. Итальянская модель. Последнего поколения. Хромированная, сверкающая. Со множеством кнопок – десятки их, может быть. Индикаторов. И дисплеем, который показывал время и температуру. Точно до градуса. Такие машины… боже мой, такие машины стоят как половина его прежней месячной зарплаты. Может, даже больше.

Кто в здравом уме оставляет подобные вещи при переезде? Кто просто так бросает технику за несколько тысяч долларов?

И кофе…

Кофе был уже готов.

Том уставился на машину. Кофеварка тихо урчала, довольно, поддерживая идеальную температуру напитка. Красный индикатор мигал – раз, два, три – сообщая о готовности. Аромат заполнял всю кухню. Насыщенный. Крепкий. С легкими нотками шоколада и орехов. Дорогого кофе. Очень дорогого.

Странно.

Нет, больше чем странно.

Он не помнил – точно не помнил! – чтобы вчера вечером разбирался с настройками этой сложной штуки. Более того, он понятия не имел, как программировать автоматическое включение. Техника была слишком современной. Слишком сложной для его простых, незатейливых привычек. Обычно он довольствовался растворимым кофе. Бурдой из банки. И кипятком из чайника. Просто. Быстро. Дешево.

«Может, Миллер оставил настройки», – подумал он, изучая панель управления. Кнопки. Символы. Непонятные значки. «Или машина автоматически включается каждое утро. В определенное время. Современные технологии способны на многое».

Но мысль не давала покоя. Сверлила мозг. Слишком уж удобно – проснуться и обнаружить свежесваренный кофе. Словно кто-то позаботился о его комфорте. О его потребностях. Кто-то, кого здесь не должно было быть.

Том пожал плечами. Попытался отогнать ненужные мысли. Налил кофе в кружку – простую белую, которую нашел в шкафу. Без надписей. Без украшений. Обычную. Как он сам.

Напиток оказался… превосходным.

Крепким и ароматным. С той самой легкой горчинкой, которая делает утренний кофе незабываемым. Намного лучше, чем он привык пить. В разы лучше. Это был кофе другого класса. Другой жизни.

Он сел за кухонный стол и посмотрел в окно, за которым медленно, неохотно просыпался новый день. Серый. Пасмурный.

В саду, на нижней ветке старой яблони, сидела белка. С пушистым хвостом. Сосредоточенно грызла какую-то ерунду. Время от времени поднимала мордочку, поглядывая на кухонное окно. Словно проверяла – наблюдает ли за ней новый хозяин дома? И не собирается ли помешать ее завтраку?

Сэм любит белок.

Боль кольнула в груди. Острая. Внезапная.

Может часами сидеть в городском парке. Следить за тем, как они прыгают с ветки на ветку. Гоняются друг за другом. Прячут орехи в дуплах старых деревьев. «Папа, а белки когда-нибудь падают?» – спрашивал он тогда. Широко раскрыв глаза. Эти огромные, доверчивые глаза. «Иногда падают, – отвечал Том. – Но они умеют правильно приземляться. Природа дала им этот талант – выживать даже после самых сильных падений».

Теперь падал он сам.

Летел вниз. С головокружительной высоты прежней жизни. И пока не знал, сумеет ли приземлиться, не сломав себе шею. Не разбившись.

Кофе допил до дна. Горький, крепкий – так, как надо. Теперь можно было заняться делом. Изучить дом. Внимательно. Не так, как вчера – сквозь пелену усталости, нервов и виски, которым он заливал стресс вечером.

Вчера все было смазано. Суета переезда – коробки, чемоданы, диван, который никак не хотел проходить в дверной проем. На кой черт ему два дивана?

Но сейчас голова ясная. Время есть. Целый день. Можно разглядеть детали, понять, наконец, в каком именно месте он теперь живет. Какие секреты прячут эти стены. Какие истории они могут рассказать, если внимательно прислушаться.

Над камином в гостиной фотографии. Рамки красивые, добротные, под старину. Ровные ряды. Хронология. Целая жизнь, разложенная по полочкам, по годам, по важным моментам.

История любви, рассказанная в лицах и мгновениях. История счастья, которая внезапно и трагически оборвалась на полуслове.

Миллеры.

Свадебное фото в центре – самое большое. Роберт в элегантном черном смокинге, сшитом явно на заказ. Лиза в белоснежном платье – не из салона проката, нет, это настоящяя работа мастера, с длинным шлейфом, расшитым жемчугом. Фата развевается, как облако.

Но не платье привлекало внимание. Лица. Они смотрят друг на друга – не в камеру, а именно друг на друга. Смеются. В их глазах… боже, в их глазах целый мир. Словно планета состоит только из них двоих. Абсолютная уверенность в завтрашнем дне. В том, что впереди долгая, счастливая жизнь. Что они проживут вместе до глубокой старости, будут сидеть на веранде и вспоминать эти золотые деньки молодости.

Как же они ошибались. Как жестоко ошибались.

Медовый месяц. Париж, конечно же – куда еще едут молодожены с деньгами? Влюбленная парочка целуется на фоне Эйфелевой башни. Туристический штамп, банальность, которую тысячи людей повторяют каждый божий день. Но для них… для них этот момент был уникальным, неповторимым, особенным.

Лиза в руках держит красную розу – наверняка купленную тут же, у подножия башни, у какого-нибудь мальчишки-циганенка. Волосы развеваются на ветру, щеки розовые от парижского воздуха. А Роберт обнимает ее так нежно, осторожно, словно боится, что она растает. Исчезнет, как мираж.

Первая совместная квартира. Молодожены стоят посреди пустой комнаты – голые стены, паркет со следами от мебели предыдущих жильцов. Вокруг них коробки с надписями. На лицах усталость от переезда – таскать коробки целый день не шутка. Но в глазах восторг. Предвкушение. Начало новой жизни.

Они еще не знают, что через несколько лет накопят на собственный дом. Не подозревают, что этот дом будет стоять на улице, окруженный старыми деревьями. Что он станет свидетелем их самого большого счастья и самого страшного горя.

Роберт с новорожденным сыном на руках. Крошечное красное личико в голубом вязаном одеяльце. Отец смотрит на ребенка с таким благоговением, с таким неподдельным изумлением, словно не может поверить: это его сын. Его кровь. Продолжение рода.

В его глазах клятва. Немая, но железная: защищать этого малыша от всего зла мира. Быть для него опорой, примером, надежным тылом. Вырастить настоящим мужчиной.

Клятва, которую он не смог сдержать. Потому что от судьбы не защитишься.

Первые шаги. Алан – годовалый карапуз с пухлыми щечками – неуверенно топает от папы к маме. Широко расставил ручки для равновесия, язычок высунул от усердия. Серьезный, как космонавт перед выходом в открытый космос.

Лиза присела на корточки в другом конце комнаты, протягивает к сыну руки. Лицо светится материнской гордостью – ее мальчик делает первые шаги! Роберт фотографирует, но в кадр попал край его руки – он готов мгновенно подхватить малыша, если тот упадет.

Первый день рождения. Алан сидит в высоком детском стульчике и размазывает по лицу шоколадный торт. Домашний, не из магазина – видно по неровной глазури. Вокруг рта коричневые пятна, на щеках кусочки крема.

Глаза сияют от восторга. Для годовалого ребенка торт – это не еда, это приключение. Способ познания мира через вкус и текстуру.

Родители смеются за кадром – слышно по их теням на стене. Не ругают за беспорядок, не одергивают. Для них это не проблема, а драгоценное воспоминание. Момент, который потом будут пересматривать снова и снова.

Детский сад. Четырехлетний Алан в новой белой рубашке – накрахмаленной, с острыми стрелками на рукавах. Яркий ранец на спине, больше самого ребенка. Гордо улыбается в камеру, выпятив грудь. Первый серьезный шаг во взрослую жизнь, и он это чувствует.

За спиной вход в детский сад. Другие дети с родителями, кто-то плачет, кто-то цепляется за мамину юбку. А Алан готов к приключениям.

Дальше фотографии мелькали, как кадры из фильма. Поездки на море – загорелая семейка на фоне волн. Дни рождения с тортами и свечками. Рождественские елки. Летние пикники. Школьная линейка – Алан с букетом астр, серьезный, в новой форме.

Каждый снимок рассказывал историю. Любви, надежд, планов на будущее. Том видел, как менялось лицо Роберта с течением времени – юное и беззаботное в самом начале, более зрелое и ответственное после рождения сына. Появились морщинки вокруг глаз – от частых улыбок. Первая седина в темных волосах. Но взгляд оставался прежним – теплым, добрым. Взгляд человека, который нашел свое место в мире и доволен им.

А Лиза… она просто светилась на каждом снимке. Даже когда выглядела уставшей после бессонных ночей с младенцем. Даже когда волосы растрепаны, а на блузке пятна от детского питания. Даже когда под глазами темные круги от недосыпа.

Она улыбалась. Всегда улыбалась. Улыбка женщины, которая нашла смысл жизни в материнстве и не жалеет ни о чем.

Последняя фотография оказалась самой болезненной. День рождения Алана – восемь свечек на торте в форме красного паровозика. Детские торты всегда такие – яркие, нелепые, но искренние.

Мальчик наклонился над тортом, крепко зажмурив глаза. Щеки надул, как хомяк. Готовится задуть свечи одним мощным выдохом – это же важный ритуал. На лице сосредоточенность ребенка, загадывающего самое важное желание в своей восьмилетней жизни.

О чем мечтает пацан в восемь лет? Велосипед – красный, скоростной? Поездку к морю, где можно строить замки из песка и ловить крабов?

А может, загадал что-то совсем простое – чтобы мама с папой никогда не ссорились. Чтобы семья всегда была вместе.

Он не мог знать, что это последний день рождения в его жизни. Последний торт, последние свечи, последнее желание.

После этого снимка фотографии заканчивались. Обрывались, как оборванная пленка. Словно семья Миллеров перестала существовать именно в тот момент, когда Алан задул свечи на паровозике.

Том резко отвернулся от стены. Дернулся, как от удара.

К черту. К черту чужие трагедии. Не лучший способ начинать утро в новом доме.

Он прошел в кабинет. Туда, где вчера оставил коробку со своими делами.

Письменный стол, добротный, стоял у окна – конечно, где же еще. Оттуда открывался вид на улицу. Удобно наблюдать за происходящим во время работы. Следить за жизнью.

Рядом – кожаное кресло. Дорогое, судя по виду. На колесиках. Потертое в тех местах, где доктор привык опираться локтями. И торшер с регулируемым светом для чтения. Для долгих ночей с научными журналами, когда сон не идет.

Том подошел к столу.

Рабочий стол доктора Миллера был… завален. Просто завален журналами и научными статьями. «Журнал детской психологии», «Семейная терапия сегодня» – как же, помоги другим, раз себе не смог. «Травма и восстановление». «Современные подходы к лечению ПТСР».

Чтение практикующего специалиста, который следил за новейшими разработками в своей области. Который отчаянно искал ответы. Может быть – лекарство от собственной боли.

Между страниц торчали цветные закладки. Желтые, розовые, зеленые – как флажки на поле боя. На полях – густые пометки. Синими чернилами. Черными. Красными даже. Миллер явно был увлеченным профессионалом. Одержимым, если честно. Который постоянно учился и совершенствовался.

Почерк у доктора был четким, аккуратным – почерк человека, привыкшего к точности и ответственности. К тому, что от его слов зависят чужие жизни. Но в последних записях…

Том наклонился ближе. Вот черт…

В последних записях он заметил тревожные изменения. Буквы становились менее ровными – словно рука дрожала. Строчки съезжали вниз, как слезы по щеке. Некоторые слова были перечеркнуты. Или написаны дважды. Трижды. Словно автор сомневался в правильности формулировок. Словно терял связь с реальностью.

Классические признаки, узнаваемые с первого взгляда. Нарастающего стресса. Депрессии. Злоупотребления алкоголем. Или психотропными препаратами. Или тем и другим сразу.

На одном из листков, лежавшем отдельно от остальных, простым карандашом было написано дрожащими, почти детскими буквами: «Не могу его забыть. Каждую ночь снится его голос. Зовет меня. Говорит, что холодно и темно. Что там, где он сейчас, всегда зима. Говорит, что я его подвел. Что не уберег. Что должен был быть рядом. Может быть, пора присоединиться к нему. Может быть, так будет справедливо. Может быть, только так я смогу попросить прощения…».

Запись обрывалась на полуслове. Резко. Словно автор спохватился, что пишет нечто слишком откровенное. Слишком опасное. Слишком близкое к истине.

Том почувствовал знакомый холодок в спине. Мурашки по коже. Он видел подобные записки раньше – слишком часто, если честно. В домах самоубийц. В блокнотах людей, которые больше не могли жить с чувством вины. С тяжестью потери. С пониманием того, что некоторые ошибки нельзя исправить.

Роберт Миллер был ближе к краю, чем можно было предположить. Гораздо ближе.

Но тогда… интересно. Что его остановило? Что заставило продать дом и исчезнуть, вместо того чтобы покончить с собой здесь? В детской комнате сына? Рядом с игрушками и фотографиями?

Том потянулся к верхнему ящику стола. Выдвинул его, надеясь найти больше информации. Больше кусочков головоломки.

Канцелярская ерунда лежала в педантичном порядке. Маниакальном, если быть точным. Ручки в специальной подставке – каждая на своем месте. Скрепки разных размеров в отдельных контейнерах. Флешки аккуратной стопкой, подписанные мелким почерком.

В боковом отделении – визитки. Коллег и деловых партнеров. Доктор Элизабет Стивенс, семейный терапевт. Доктор Кимберли Райт, детский психиатр. О, вот и Томас Кларк, риэлтор.

А в самом дальнем углу ящика, почти незаметный за стопкой старых чеков и квитанций, лежал маленький латунный ключик.

Рука на секунду замерла. Достал находку.

Старинный. Определенно старинный. С витиеватой головкой, покрытой патиной времени. Явно не от современного замка. Не от чего-то обыденного, банального.

От чего он мог быть? Том мысленно прошелся по дому. Пока не встречал ничего, что требовало бы такого ключа. Ничего настолько старого. Настолько… особенного.

Он повертел находку в руках. Латунь потемнела от времени, но ключ был в отличном состоянии. Кто-то берег его. Прятал. Ценил.

На головке были выгравированы какие-то символы. Тонкие линии, едва различимые. Может быть, инициалы. Может быть, номер. Или что-то еще – слишком мелкие детали, чтобы разобрать без лупы.

Зачем? Том крутил ключик между пальцами. Зачем человеку, собирающемуся исчезнуть навсегда, прятать ключ в столе? Что он может открывать? И почему это было настолько важно, чтобы спрятать, но не настолько, чтобы взять с собой?

Вопросы множились. А ответов не было.

В гостиной, за книжным шкафом, он обнаружил небольшой сейф. Прямоугольный, современный. Кодовый замок, цифровая панель мигала зеленым светом, стальной корпус – надежное хранилище для документов и ценностей.

Но сейф был открыт.

И пуст.

Изучив весь дом сверху донизу, он не нашел ничего запертого, кроме подвала. Может быть, там скрывался ответ на загадку латунного ключика?

Дверь в подвал находилась рядом с кухней, в небольшом коридоре между столовой и подсобным помещением. Том повернул тяжелую ручку и потянул дверь на себя. Она открылась со скрипом, выдохнув в лицо прохладный воздух.

Он спустился по узкой деревянной лестнице, которая скрипела и прогибалась под его весом. Каждая ступенька была изношена десятилетиями использования, отполирована до гладкости бесчисленными ногами.

В подвале пахло так, как пахнут все подвалы старых домов – сыростью и затхлостью, машинным маслом и металлом, старой краской и растворителем, древесными опилками и еще чем-то неопределенным, но знакомым. Запахом мужской работы, запахом места, где что-то мастерят, чинят, создают руками.

Единственная лампочка под низким потолком давала тусклый свет, оставляя углы погруженными в тени. Но даже в этом полумраке Том смог разглядеть, что подвал был обустроен с любовью и тщательностью.

Большую часть помещения занимала котельная – современный газовый котел немецкого производства, бойлер для горячей воды, аккуратно подписанный распределительный электрический щиток с множеством автоматов и предохранителей. Все выглядело исправным, недавно обслуженным, с той педантичностью, которая характеризовала доктора Миллера.

Но больше всего внимания привлекала другая часть подвала. Настоящая мастерская. Мастерская домашнего умельца – нет, больше чем умельца. Профессионала.

Вдоль стены выстроились металлические шкафы. Здоровенные, серые, функциональные. Рядом – деревянные стеллажи, буквально заваленные инструментами. Молотки разных размеров – от крошечных ювелирных до тяжеленных слесарных кувалд. Отвертки – всех мыслимых и немыслимых типов и размеров. Плоские, крестовые, шестигранные, звездочки. Аккуратно разложенные в специальных держателях, каждая на своем месте. Как в операционной.

Банки и коробки с гвоздями. Шурупами. Болтами, гайками, шайбами. Все подписано аккуратным почерком. Все рассортировано по размерам, типам, предназначению. Дрель – профессиональная, дорогая. Циркулярная пила – тоже недешевая модель. Шлифовальная машинка, лобзик, фрезер… Серьезные инструменты, которые стоят серьезных денег. И которыми умеют пользоваться только серьезные люди.

В центре всего этого великолепия стоял верстак. Огромный, из светлого дерева. Его поверхность была испещрена тысячами царапин. Потемнела от масла, клея, краски – от бесчисленных часов работы. Но содержалась в идеальной чистоте. Ни пылинки. Ни одной стружки.

На стене над верстаком – словно в музее – висели разные приспособления. Тиски различных размеров. Струбцины – от миниатюрных до гигантских. Измерительные инструменты: линейки, угольники, штангенциркули, уровни. Все блестело. Все было на своих местах.

Картина маслом: серьезный человек, который не просто баловался столярным делом по выходным. Который жил этим. Дышал этим. Для которого ручная работа была не хобби – была смыслом.

Том подошел к верстаку почти благоговейно. Провел рукой по его поверхности. Дерево было невероятно гладким. Отполированным до зеркального блеска бесчисленными часами работы. Теплым под ладонью – словно живым.

В одном углу стояла банка с кисточками. Разных размеров, разной жесткости – каждая для своего дела. Рядом – несколько тюбиков клея. Маленькие баночки с краской, аккуратно закрытые, с этикетками на крышках.

На краю верстака лежал недоделанный проект.

Деревянная игрушка.

Тщательно вырезанная, отшлифованная до идеальной гладкости. Похожая на космический корабль – или на истребитель из тех фантастических фильмов, которые так любят мальчишки. Половина уже была раскрашена в серебристый цвет. Металлик переливался в свете лампы, создавая иллюзию настоящего металла. А половина… половина еще оставалась деревом. Светлым, теплым, пахнущим стружкой и мечтами.

Игрушка для Алана. Отец делал ее своими руками – каждый изгиб, каждую деталь. Вкладывал любовь в каждый штрих, в каждое движение кисти. Но не успел закончить. Никогда уже не закончит.