Тихая улица

И тут Тома накрыло.

Волна воспоминаний. Болезненных и ярких, как вспышка молнии в грозовую ночь. Оглушительных. Безжалостных.

Их собственный дом. Их подвал. Который он тоже когда-то превратил в мастерскую. Не такую аккуратную, конечно. Не такую профессиональную, как у Миллера. Но свою. Родную. Где он проводил редкие свободные вечера – когда проклятая работа отпускала его достаточно рано. Когда дела не требовали сверхурочных. Когда можно было просто… быть человеком.

И Сэм. С серьезными глазами – точно такими же, как у него самого. И вечно растрепанными волосами, которые никогда не хотели лежать как надо. Который обожал спускаться к отцу в подвал. Который считал эти моменты самыми важными в своей маленькой жизни.

– Папа, а что ты делаешь? – спрашивал пацан тоненьким голоском, устраиваясь на старом табурете рядом с верстаком. Болтал ножками, не доставая до пола. Смотрел во все глаза.

– Чиню твой велосипед. Цепь соскочила.

– А можно я буду помогать? Можно, да?

– Конечно можно. Подай мне вот ту отвертку. Нет, не эту – плоскую. Вон ту, с желтой ручкой.

Сэм старательно выбирал нужный инструмент. Хмурил брови от важности задания – точь-в-точь как взрослый мужик, решающий сложную техническую проблему. Его маленькие ручки еще не умели крепко держать тяжелые инструменты. Дрожали от напряжения. Но он так хотел быть полезным! Так хотел быть нужным своему отцу!

– Папа, а когда я вырасту большой, у меня тоже будет такая мастерская? Такая же классная?

– Обязательно будет. Если захочешь, конечно. Мужчина должен уметь работать руками. Должен уметь чинить, строить, создавать что-то.

– А ты меня научишь? Всему-всему?

– Конечно, научу. Обязательно научу. Всему, что знаю сам. И даже больше.

Но обещание так и осталось пустым обещанием. Словами на ветер. Еще одной ложью, которую он рассказал своему сыну.

Слишком часто работа затягивала его допоздна. Слишком много было срочных дел, важных встреч, расследований. Слишком часто он приходил домой усталым и раздраженным. Вымотанным до последней капли. Мечтая только об одном – отдохнуть. Особенно после сложных дел. Особенно после того, как начались проблемы с делом Тимми Роджерса. Когда все пошло к черту. Когда он понял, что проиграл.

А иногда – все чаще и чаще – он приходил домой уже не совсем трезвым. И тогда терял терпение мгновенно. Когда Сэм приставал с вопросами. Когда просился помочь в мастерской. Когда вел себя как… обычный ребенок.

– Папа, давай что-нибудь сделаем вместе! – глаза мальчика светились от предвкушения. – Можно скворечник? Или полочку для моих книг? Ты же обещал!

– Не сейчас, Сэм. – голос звучал устало, отстраненно. – Папа устал. Иди к маме.

– Но ты обещал… Ты говорил, что научишь меня…

– Я сказал – не сейчас! – голос получался резче, чем хотелось. Гораздо резче. – У меня голова трещит. Займись своими делами. У тебя же есть игрушки, книжки…

И Сэм уходил. Медленно, опустив голову. Плечики поникшие. А Том доставал бутылку виски – всегда наготове, всегда под рукой – и пытался заглушить чувство вины алкоголем. Топил ее до следующего раза.

Было несколько случаев, когда он был слишком груб. Непростительно груб. Помнил, как однажды Сэм случайно уронил банку с гвоздями. Просто потянулся за чем-то, зацепил локтем. И они рассыпались по всему полу. Звенели, подпрыгивали, катились в разные стороны.

Обычно это не было бы проблемой. Мелочь. Мальчишки есть мальчишки – что с них взять. Но в тот день Том был особенно на взводе. Особенно злой на весь мир. Проблемы на чертовой работе. Началось давление сверху. Угрозы. Намеки на то, что лучше бы ему закрыть дело и забыть о нем навсегда.

– Какой же ты неуклюжий! – рявкнул он на сына. – Совсем не можешь быть осторожным? Теперь из-за тебя полчаса придется все собирать по одному гвоздику!

Сэм сжался. Буквально съежился, как будто его ударили по лицу.

– Прости, папа, – голосок его дрогнул, стал совсем тихим. – Я не хотел. Честное слово, не хотел. Я помогу собрать. Мы вместе быстро…

– Не надо твоей помощи! – взорвался Том. – Только еще хуже сделаешь! Только больше насыплешь! Иди наверх и не мешай взрослым людям работать!

Ребенок выбежал из подвала. Том услышал, как он всхлипывает, поднимаясь по лестнице. Как хлопнула дверь. Как наверху заплакал – уже не сдерживаясь, в голос.

А вечером Бриджит устроила мужу разговор. Серьезный разговор.

– Он же ребенок, Том, – в ее голосе звучали усталость и разочарование. – Ему всего шесть лет. Шесть! Он просто хотел провести время с отцом. Он тебя обожает, а ты…

– Я знаю, – мрачно перебил жену Том. Смотрел в пол, не поднимая глаз. – Я понимаю. Я извинюсь перед ним. Обязательно извинюсь.

Но извинения – даже самые искренние – уже не могли стереть боль в детских глазах. Не могли вернуть доверие. Не могли объяснить ребенку, почему папа, который раньше был самым лучшим на свете, вдруг стал чужим и злым.

Теперь, стоя в чужом подвале и вертя в руках недоделанную игрушку, Том чувствовал, как сердце буквально разрывается. От стыда – жгучего, всепоглощающего стыда. И одновременно – от надежды. Глупой, наивной, но такой живой надежды.

Роберт Миллер успел сделать для своего сына намного больше, чем он для Сэма. Намного! Этот подвал был живым свидетельством отцовской любви. Каждый инструмент, аккуратно развешенный на своем месте. Каждый проект – законченный и начатый. Все говорило о времени, проведенном вместе с ребенком. О терпении. О заботе. О том, что значит быть настоящим отцом.

Том представил, как они работали здесь вместе – Роберт и Алан. Как отец объяснял, показывал, направлял маленькие руки. Как они смеялись над неудачами и радовались успехам. Как мальчик тянулся к отцу, а отец всегда – всегда! – находил время для сына.

В отличие от него.

Но у него еще есть шанс все исправить. Должен быть шанс! Сэм растет, взрослеет. И рано или поздно, когда мальчик станет старше, он поймет. Поймет, что настоящий отец – это он, Том. А не этот чертов Ричард.

– Когда Сэм приедет ко мне, – сказал Том вслух. Голос прозвучал неожиданно твердо в мертвой тишине подвала. Уверенно. Как будто он действительно в это верил. – Мы обязательно что-нибудь смастерим здесь. Вместе.

Он почувствовал, как что-то внутри оттаивает, возвращается к жизни.

– Скворечник, как он хотел. Помню, как он просил – глаза горели. Или полочку для его книг – он же много читает. Или что-то совсем особенное. Космический корабль, как у Алана, но еще лучше, еще круче!

Слова лились сами собой, наполняя пустой подвал жизнью, надеждой, планами на будущее.

Он представил – так ярко, что чуть не поверил, что это уже происходит – как Сэм спускается по этой скрипучей лестнице. Осторожно, держась за перила. Как его глаза – те же серьезные глаза – загораются при виде всех этих инструментов, всех этих возможностей. Как он с благоговением обходит мастерскую, касается верстака, рассматривает полки.

«Вау, папа! Это все твое?».

«Наше, сынок. Теперь это все наше».

Как он осторожно, двумя руками, берет молоток – уже не такой маленький, как раньше, уже подросший. Слушает папины объяснения, кивает серьезно, старается запомнить каждое слово. Старается делать все правильно, чтобы не разочаровать отца.

«Папа, а это теперь твоя мастерская?» – спросит мальчик, и в его голосе будет звучать восхищение.

«Наша мастерская, сынок. Теперь мы будем работать здесь вместе. Каждые выходные, каждый раз, когда ты будешь приезжать ко мне».

«А ты научишь меня всему-всему? Как пилить, как сверлить, как красить?»

«Всему, что знаю сам. У нас будет столько времени впереди, столько проектов…»

Том усмехнулся, представив лицо Ричарда, если тот узнает об этих планах. У этого белоручки-бухгалтера наверняка нет мастерской. Да что там – этот офисный планктон максимум может поменять лампочку, да и то, наверное, с инструкцией и вызовом электрика для страховки.

Никто не научит Сэма держать инструменты – правильно, уверенно, без страха. Никто не покажет, как чувствовать дерево под руками, как слышать его, понимать его структуру. Никто не научит создавать что-то настоящее, живое своими руками. Превращать идею в реальность, мечту в осязаемую вещь.

Никто, кроме настоящего отца. Кроме него.

А пока Том может привести эту мастерскую в порядок. Изучить все инструменты, разобраться с каждым приспособлением. Восстановить свои навыки, вспомнить забытые приемы. Может быть, даже докончить космический корабль – в память о мальчике, которого он никогда не знал.

Закончить то, что не успел закончить отец. И показать Сэму, когда тот приедет – а он обязательно приедет! – что значит доводить дело до конца. Что значит держать обещания, данные детям.

Том осторожно поставил игрушку на верстак и огляделся вокруг. Здесь можно начать новую жизнь. Правильную жизнь. Жизнь настоящего отца.

На одном из стеллажей он заметил фотоаппарат в кожаном чехле – дорогую зеркалку. Рядом лежали сменные объективы, светофильтры, складной штатив – полный комплект. Может быть, он научит Сэма и фотографировать тоже. У них будут общие увлечения, общие проекты.

Поднявшись из подвала, Том почувствовал… черт, это было странно. Не угнетение. Не тяжесть. Что-то другое. Что-то похожее на хорошее настроение! Да, там, внизу, в этой полутьме, витали призраки чужого горя. Чужой боли. Чужих несбывшихся надежд. Но теперь это место станет храмом его будущего счастья с сыном. Их общим святилищем. Местом, где они будут создавать новые воспоминания. Лучше прежних. Ярче старых. Настоящие.

Том потер лицо ладонями. Стряхнул с джинсов пыль – в подвале оказалось пыльнее, чем казалось.

На кухне он снова налил себе кофе и сел к окну, прислонившись лбом к прохладному стеклу. За окном мелькнула тень – та самая белка перебралась на другое дерево. По-прежнему настороженно поглядывала на дом. Хвост – пушистый, рыжий – дергался от напряжения.

Том встал. Прошелся по кухне. Заглянул в холодильник. Нужно ехать за продуктами. Составить список. Сделать этот дом пригодным для жизни.

В это время раздался звонок в дверь. Негромкий, деликатный, словно гость не хотел нарушать утреннее спокойствие дома.

Том поставил чашку на столешницу. Замер. Кто может прийти в такое время? В такую рань? Он же здесь никого не знает. Никто не должен знать, что он здесь.

Поднялся из-за кухонного стола медленно. Осторожно. Старые привычки. Всегда проверить, кто за дверью, прежде чем открывать.

Подойдя к входной двери, он заглянул через стеклянные вставки. Увидел миссис Карлсон с подносом в руках. И удивился. Вчера она выглядела как обычная соседка в домашнем халате и потертых тапочках. Сейчас же была одета нарядно. С достоинством. В аккуратное платье – темно-серое, с мелким узором и белый кардиган тонкой вязки. Волосы были уложены в элегантную прическу, которая определенно потребовала времени и усилий. На лице – легкий макияж, подчеркивающий все еще красивые глаза. Серые. Добрые.

А в руках – поднос. На белоснежной салфетке с вышитыми по краям цветочками красовался пирог. Удивительного золотисто-коричневого цвета, от которого поднимался ароматный пар. Запах корицы, печеных яблок, сливочного масла и чего-то еще – может быть, ванили или кардамона – проникал даже через закрытую дверь. Том сглотнул. Когда он последний раз ел домашнюю выпечку?

Он провел рукой по волосам. Посмотрел на себя в зеркало в прихожей – помятая футболка, щетина, усталые глаза. Не очень презентабельный вид для встречи с элегантной пожилой дамой.

– Доброе утро, дорогой Том! – тепло сказала старушка, когда он, наконец, открыл дверь. В ее голосе была такая искренняя радость, словно она встречала любимого внука после долгой разлуки. После годов разлуки. – Принесла вам яблочный пирог. Собственные яблоки, из моего сада – самые последние в этом году, сладкие и сочные. Рецепт передается в нашей семье уже четыре поколения, еще от прабабушки Мэри, которая приехала сюда из Ирландии. С маленьким чемоданом и большой мечтой.

Она улыбнулась, и морщинки у глаз стали глубже. Добрее.

Аромат, который поднимался от пирога, был настолько соблазнительным, что у Тома заурчало в животе. Громко. Неловко. Он понял, что с самого утра ничего не ел, кроме кофе. Но дело было не только в голоде. Этот запах, эта забота, это материнское внимание – все то, чего он был лишен в детстве.

– Элен, это… – Том осекся. Прочистил горло. – Это невероятно мило с вашей стороны. Но вам не стоило так беспокоиться. Вы же меня толком не знаете…

– Ох, глупости! – засмеялась она, и смех был таким теплым, таким материнским, что Том почувствовал, как что-то во льдах внутри него начинает таять. – Никакого беспокойства! Встаю в пять утра всю жизнь – старая привычка. Люблю печь по утрам, когда дом еще спит и можно думать о приятном. А одной старой женщине такой большой пирог не осилить – только талия пострадает.

Она подмигнула, и Том невольно улыбнулся.

Том взял поднос осторожно, чувствуя тепло, которое исходило не только от выпечки, но и от человеческой доброты. Пирог был явно только что из духовки. И весил прилично. Значит, она действительно постаралась. Не поскупилась на начинку.

– Проходите, пожалуйста, – сказал он, отступая от двери. – Будете кофе? У меня отличная кофеварка – правда, не моя, досталась от предыдущего хозяина. От Роберта.

– О, с удовольствием! – Элен вошла в прихожую и огляделась с вниманием, которое свойственно женщинам, привыкшим заботиться о доме. Привыкшим видеть детали. – Как чудесно выглядит! Роберт всегда поддерживал порядок, но теперь здесь чувствуется… как бы это сказать… новая энергия. Дом словно ожил. Проснулся после долгого сна.

Она сняла кардиган, аккуратно повесив его на спинку стула. Провела рукой по столешнице – проверяя чистоту? Или просто из привычки хозяйки.

– Вы очень добры, – пробормотал Том, ставя поднос на стол. – Но я боюсь, что не очень хороший сосед пока. Даже не успел толком обжиться.

– Время, дорогой, время, – Элен села за стол, расправила юбку. – Дом нужно прочувствовать. Понять его характер. У каждого дома есть душа, знаете ли.

Они прошли на кухню, и Том занялся кофеваркой, благодаря судьбу за то, что она оказалась такой простой в управлении. Элен устроилась за столом, и он заметил, как внимательно она его изучает. Не с любопытством сплетницы, а с заботой матери, которая хочет понять, все ли в порядке у ее ребенка.

– Как спалось в первую ночь? – спросила она мягко. – Знаю по опыту – переезд это всегда стресс, а первая ночь в новом доме особенно тяжелая. Все чужое, звуки непривычные…

– Спалось хорошо, – ответил Том, и это была правда. – Тишина здесь удивительная. В городе привык к постоянному шуму – машины, сирены, крики пьяных под окнами. А здесь… как в другом мире.

– Вот именно! Наша улица – это маленький оазис спокойствия. Мы все здесь друг друга знаем, заботимся друг о друге. Как большая семья. – Она взяла чашку и подула на горячую поверхность. – А семья – это самое важное в жизни, правда ведь?

Что-то в ее тоне заставило Тома поднять глаза. Элен смотрела на него с таким пониманием, словно видела насквозь всю его боль.

– У меня была семья, – тихо сказал он, сам удивляясь тому, что делится такими интимными подробностями с практически незнакомым человеком. – Жена, сын. Но я… я все испортил.

– Дорогой мой, – мягко произнесла старушка, и в ее голосе не было ни капли осуждения, только сочувствие. – Жизнь имеет обыкновение испытывать нас на прочность. И не всегда мы проходим эти испытания с честью. Но это не значит, что все потеряно навсегда.

– Мой сын живет теперь с другим мужчиной, – продолжал Том, словно плотину прорвало. – С бухгалтером по имени Ричард. Добропорядочным, надежным, который никогда не напивается и не кричит на детей. Идеальным отчимом.

– А вы думаете, что любовь ребенка к отцу можно заменить добропорядочностью? – Элен наклонилась вперед, и ее глаза были полны мудрости прожитых лет. – Сколько лет вашему сыну?

– Восемь.

– Прекрасный возраст. Как раз тот, когда мальчишке нужен настоящий мужчина рядом, а не просто приличный человек. Кто-то, кто научит его быть сильным, кто покажет, как справляться с трудностями. – Она отхлебнула кофе и кивнула одобрительно. – Отличный кофе. Роберт тоже любил крепкий кофе по утрам.

Том разрезал пирог и подал ей кусочек, взяв себе побольше. Первый укус был откровением – тесто таяло во рту, яблоки были сладкими и ароматными, корица и ваниль создавали идеальную гармонию вкусов. Это была не просто выпечка, это была любовь, материнская забота, воплощенная в еде.

– Боже мой, – пробормотал он с набитым ртом. – Это лучший пирог, который я ел в жизни. Мама никогда не пекла… вообще не готовила особенно.

– Значит, вам не хватало домашней еды, домашнего тепла, – заключила Элен с пониманием. – Мужчинам это нужно больше, чем они сами понимают. Дом – это не просто место, где спишь. Это место, где тебя ждут, где о тебе заботятся, где всегда найдется горячий ужин и доброе слово.

Они ели пирог и пили кофе, и Том чувствовал, как впервые за многие месяцы внутри него разливается что-то похожее на покой. Элен рассказывала о соседях, о жизни улицы, о смене времен года в этих краях, но делала это так, что не было ощущения пустой болтовни. Каждое ее слово было пропитано заботой и желанием помочь ему освоиться.

– А что касается вашего сына, – сказала она, когда разговор естественным образом вернулся к семье, – то никогда не поздно начать все заново. Дети прощают родителям намного больше, чем мы думаем. Главное – показать, что ты изменился, что готов быть лучше.

– Но как? – Том отложил вилку и посмотрел на нее с отчаянием. – Бриджит не разрешает мне видеться с Сэмом чаще раза в месяц, и то под присмотром социального работника. Она считает меня опасным для ребенка.

– А вы опасны?

Вопрос прозвучал мягко, без обвинения, но заставил Тома честно взглянуть на себя.

– Нет, – сказал он после паузы. – То есть, я никогда не поднимал руку на сына. Никогда. Да и не смог бы. Просто… пил больше, чем следовало. И был раздражительным. И не уделял ему достаточно времени.

– Значит, проблемы решаемые, – спокойно заключила Элен. – С алкоголем можно справиться, раздражительность лечится, а время… времени у вас теперь хоть отбавляй. Дом большой, место хватит и для мальчика. У вас есть планы, как обустроиться?

– Пока нет, – честно признался Том. – Думал сначала освоиться, потом искать работу. Может быть, частным детективом или охранником. А в подвале есть отличная мастерская – можно заняться столярным делом. Я люблю работать руками.

Глаза Элен загорелись.

– Вот видите! У мальчишек в восемь лет руки чешутся что-то мастерить, строить, создавать. А этот ваш Ричард… – она презрительно сморщила нос, – небось, гвоздь забить не умеет. Когда Сэм приедет к вам, он будет в восторге от мастерской.

– Если приедет, – мрачно поправил Том.

– Приедет, – твердо сказала Элен. – Сердце подсказывает. Но сначала вам нужно показать всем – и бывшей жене, и судье, и себе самому – что вы действительно изменились. Это дом поможет вам в этом.

– Дом?

– Конечно! – Она широко жестикулировала, показывая вокруг. – Посмотрите, какое место! Спокойное, красивое, подходящее для семейной жизни. Хорошие соседи, отличные школы рядом, безопасный район. Любой судья увидит, что вы серьезно относитесь к отцовству, если подготовили такой дом для сына.

– Я об этом не думал…

– А я думаю обо всем, – улыбнулась Элен. – Годы жизни кое-чему научили. И знаете что? Как только вы будете готовы – а я чувствую, что это произойдет скоро – я помогу вам с ремонтом. Кое-что нужно освежить, кое-где подкрасить. Комната для мальчика требует особого подхода. Нужно сделать так, чтобы он почувствовал себя как дома с первого взгляда.

Том почувствовал, как горло сжимается от благодарности.

– Элен, почему вы так добры ко мне? Вы же меня совсем не знаете.

Старушка помолчала, разглядывая свои руки – узловатые, с возрастными пятнами, но все еще умелые и сильные.

– У меня никогда не было детей, – тихо сказала она. – Гарольд и я пытались много лет, но не получилось. А потом решили, что все соседские дети будут немножко нашими. Я пекла пироги для дней рождения, лечила разбитые коленки, выслушивала детские секреты. – Она подняла глаза и посмотрела на Тома с нежностью. – А теперь я вижу взрослого мужчину, который страдает, как страдает ребенок. И материнский инстинкт никуда не делся, несмотря на возраст.

– Я не привык, чтобы обо мне заботились, – признался Том, и голос дрогнул. – Моя мать… она была не такая, как вы. Совсем не такая.

– Расскажите, – мягко попросила Элен. – Иногда полезно выговориться.

И Том рассказал. Впервые в жизни рассказал другому человеку о матери, об алкоголизме, о побоях, об отце, который сбежал. О том, как он вырос, не зная материнской любви, не понимая, что такое семейное тепло. О том, как пытался создать семью, но не знал, как быть мужем и отцом, потому что не видел примеров.

Элен слушала молча, не перебивая, не осуждая. Время от времени кивала, а когда он рассказал об особенно тяжелых моментах детства, ее глаза наполнились слезами.

– Бедный мальчик, – прошептала она, когда он закончил. – Бедный, бедный мальчик. Как же вам было тяжело…

– Я думал, это нормально, – сказал Том. – Пока не начал ходить в гости к одноклассникам и не увидел, как живут другие семьи. Как их обнимают матери, как отцы с ними играют…

– И поэтому вы стали полицейским? – догадалась Элен. – Хотели защищать других от того, что пережили сами?

– Наверное. Хотя осознал это не сразу. – Том допил остывший кофе. – Но в итоге не смог защитить никого. Ни того мальчика, чье убийство не раскрыл, ни собственного сына от своих срывов.

– Дорогой мой, – Элен протянула руку и накрыла его ладонь своей. Кожа была теплой, мягкой. – Вы защитили множество людей. А что касается вашего сына… еще не поздно все исправить. Дети чувствуют искренность. Если вы покажете Сэму, что действительно изменились, он это поймет.

– А как показать? Он же меня почти не видит…

– Начните с письма, – предложила Элен. – Простого, честного письма, где расскажете, как скучаете, как хотите быть лучшим отцом. Пошлите фотографии дома, его будущей комнаты, мастерской в подвале. Пусть мальчик увидит, что у него есть место в вашей новой жизни.

– Бриджит может не дать ему письмо…

– А может и дать. Материнское сердце тоже знает, что ребенку нужен отец. Попробуйте. – Элен встала из-за стола. – А теперь мне пора. У меня сегодня визит к врачу. Но помните – я всегда рядом. Если что-то понадобится, даже если просто захочется поговорить – стучите в дверь. Или звоните, номер телефона оставлю на холодильнике.

Она достала из сумочки листочек и написала на нем номер красивым старомодным аккуратным почерком.

– И еще, – добавила она, прикрепляя записку магнитиком к холодильнику. – Не торопитесь с работой. Дайте себе время освоиться, привести мысли в порядок. У вас наверняка есть сбережения, а здесь жизнь недорогая. А когда решите заняться домом – обращайтесь. Я знаю всех хороших мастеров в округе, а кое-что мы сможем сделать и сами.

– Сами?

– А как же! – Элен рассмеялась. – Сорок лет замужества за мастером на все руки кое-чему научили. Обои поклеить, стены покрасить, плитку положить – пара пустяков. Главное – желание и хорошая компания.

– Элен, – сказал Том, провожая ее к двери. – Спасибо. За пирог, за разговор, за… за то, что вы есть.

– Ерунда, дорогой. – Она поцеловала его в щеку, и этот поцелуй был таким материнским, таким нежным, что у Тома подкосились ноги. – Добро пожаловать в семью, Том. Настоящую семью.

Когда она ушла, Том остался стоять в прихожей, прижимая руку к щеке, которую она поцеловала. Впервые в жизни он понял, что значит материнская любовь. И впервые за многие месяцы поверил, что, может быть, у него действительно есть шанс все исправить.

Около полудня – когда Том уже успел проклясть часть содержимого коробок и теперь стоял посреди спальни, держа в руках мятую рубашку и пытаясь решить, стоит ли ее вообще вешать или лучше сразу выбросить – снова раздался звонок в дверь.

На этот раз не короткий, вежливый сигнал, как у Элен. Нет. Целая трель. Настойчивая. Словно кто-то решил исполнить какую-то композицию на его дверном звонке.

– Черт, – пробормотал Том, бросая рубашку на кровать. – Да кто еще?

Спустившись вниз – и снова чертыхнувшись, споткнувшись о коробку с книгами, которую забыл убрать с лестницы – он увидел через стеклянную вставку двери молодую пару.

Высокий худощавый мужчина в дорогих очках и клетчатой рубашке. Рядом с ним – темноволосая женщина в ярком летнем платье, которое совершенно не подходило для октябрьской погоды за окном.

Том открыл дверь.

– Том! – воскликнула женщина таким тоном, словно они были закадычными друзьями, которые не виделись лет десять. – Дорогой наш новый сосед!