Тихая улица

Зеленая крыша. Покрыта новой черепицей – это было видно даже отсюда. Значит, за домом следили. Кто-то вкладывал деньги. Время. Заботу. Интересно, кто? И почему теперь продают?

Небольшое крыльцо украшали резные перила. Тонкая работа – это бросалось в глаза сразу. Кто-то когда-то, вкладывал душу в эти детали. Резьба была изящной, с мелкими завитками и листочками. Такими крошечными, что их можно было рассмотреть только вблизи. На фабриках такого не делают. Никогда не делали. Да и не умеют.

Перед входом росли два куста гортензии. Здоровенные. Старые, видимо. Сейчас они готовились к зиме – природа готовилась к смерти, как всегда в это время года. Листья приобрели красивый бронзовый оттенок. С золотыми прожилками. Даже в серости дня они светились каким-то внутренним огнем.

Последние цветы висели тяжелыми шапками. Синего и розового цвета. Готовые осыпаться от первого же сильного ветра. От первого серьезного порыва. Держались из последних сил – как многие в этой жизни.

Газон нуждался в стрижке. Это было очевидно. Но не выглядел запущенным. Нет. Скорее… временно забытым. Словно хозяин просто отвлекся на что-то более важное. На какие-то неотложные дела. И не успел закончить осенние работы в саду. Бывает. У всех бывает.

В одном из окон второго этажа – том самом, что смотрело прямо на улицу – висели светло-голубые занавески, слегка отодвинутые в сторону. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы…

Том почему-то подумал – нет, не подумал, почувствовал, – что кто-то недавно стоял там. Прямо там, за этим окном. Смотрел вниз. На улицу. На подъезжающие машины. Может, ждал кого-то. Или, наоборот, прятался от нежелательных визитеров. От тех, кого не хочется видеть.

Он мотнул головой. Резко. Отгоняя параноидальные мысли, как мух. Слишком много лет работы в полиции. Эти годы научили его искать подвох там, где его нет. И в помине нет. Видеть преступления в самых невинных ситуациях. В детских игрушках на газонах. В приоткрытых окнах. В щелях между занавесками.

Иногда – напомнил он себе – занавеска это просто занавеска. А не попытка скрыться от посторонних глаз. Не сигнал. Не предупреждение. Не угроза.

Просто занавеска.

Том вылез из машины и сразу почувствовал, как мелкий противный дождь принялся промачивать его одежду. Воздух пах мокрыми листьями, свежевскопанной землей и чем-то еще – дымком из чьего-то камина, возможно. Запах детства, подумал он. Когда самой большой проблемой в жизни было успеть домой до того, как включат уличные фонари.

Когда завтра казалось бесконечно далеким, а понятия «развод», «алименты» и «право на свидания» существовали только в мире взрослых.

– Мистер Харрис!

Том обернулся. К нему торопливо шел мужчина лет пятидесяти. Может, чуть больше. В дорогом сером плаще – слишком дорогом для этого захолустья. С кожаным портфелем в руке. Новый портфель. Блестящий.

Кларк. Риэлтор.

Черт, как же Том ненавидел риэлторов.

Они встречались только один раз. Неделю назад. В его офисе на Мичиган-стрит – с поддельными растениями и мотивационными плакатами на стенах. Но Том запомнил его сразу. Слишком уж старательно тот улыбался – улыбка накрахмаленная, натянутая, как у манекена. И слишком быстро говорил. Тарахтел как пулемет. Словно боялся, что клиент передумает и убежит прямо посреди переговоров. Сбежит от его липкого энтузиазма и потных ладоней.

Классический продажник. Типичный. Которому важнее закрыть сделку – любую сделку – чем решить проблемы покупателя. Таким наплевать на людей. Им важны только комиссионные.

– Добро пожаловать на Морган-стрит! – Кларк протянул руку для рукопожатия.

Том заметил – как не заметить – что ладонь у риэлтора опять влажная и холодная.

Мертвая рыба.

Рукопожатие было слабым, неуверенным. Размазанным. Совсем не таким, какое ожидаешь от якобы успешного бизнесмена. От человека, который торгует недвижимостью уже лет десять.

У Кларка были нервные глаза. Беспокойные. Они постоянно бегали – влево, вправо, вверх, вниз – не фокусируясь ни на чем конкретном. Как у загнанного зверька. Или у человека, который собирается тебе соврать.

– Я уже начал думать, что вы передумали, – продолжал Кларк, вытирая ладонь о плащ. – Погода, знаете ли, совсем не располагает к переездам. Такой дождь…

– Привык работать в любую погоду, – буркнул Том, внимательно изучая лицо риэлтора. – Двадцать два года в полиции. Дождик меня не испугает.

Десять лет патрульным – самая грязная работа. Двенадцать детективом – еще грязнее. Он работал под проливными дождями, которые прибивали к земле. В снежные бураны, когда видимость была нулевая. В сорокаградусную жару, когда асфальт плавился под ногами, а труппы разлагались за считанные часы. И в тридцатиградусный мороз, когда кровь на месте преступления замерзала, превращаясь в красный лед.

Работал в ночи, когда пьяные идиоты стреляли в воздух из пистолетов, празднуя очередной год своего существования. На Рождество, когда домашнее насилие достигало годового пика – семейные праздники всегда провоцировали худшее в людях. В День святого Валентина, когда влюбленные убивали друг друга из-за ревности.

Небольшой осенний дождь был для него просто легким неудобством. Почти комфортом.

– Ах да, детектив! – Кларк кивнул с преувеличенным энтузиазмом.

Но в голосе послышались нотки напряжения. Тонкие. Едва заметные. Но Том давно научился их различать.

– Наверное, много всякого повидали на службе. Разных… случаев.

Он произнес слово «случаев» странно. Осторожно. Словно за ним скрывалось что-то более конкретное. Что-то, о чем не принято говорить вслух в приличном обществе.

– Всякого хватало, – коротко ответил Том. – А теперь хочется тишины и покоя.

Покоя. Хотя бы чуть-чуть. Хотя бы иллюзию покоя.

– Конечно, конечно! И здесь у вас будет именно это – тишина и покой. Морган-стрит – один из самых спокойных районов города. Практически никакой преступности, прекрасные соседи, отличные школы поблизости…

Кларк внезапно замолчал. Словно спохватился. Понял, что сболтнул лишнее.

Зачем холостяку – а Том явно выглядел как холостяк – информация о школах?

– У меня сын, – пояснил Том. – Восьми лет. Пока живет с матерью, но планирую, что он будет приезжать на выходные.

Это была не совсем правда. Точнее – полная ложь. Самообман чистой воды. По соглашению о разводе – этому унизительному документу – он мог видеть Сэма два раза в месяц. И то под надзором социального работника. Под присмотром. Как какой-то потенциальный маньяк.

Результат того злополучного дня, когда он забрал Сэма из школы в не совсем трезвом состоянии. Хотя что значит «не совсем»? Он был пьян в дрова. И Сэм это заметил. Конечно, заметил – дети всегда замечают. Понюхал его перегар и рассказал об этом матери.

Стукач малолетний.

Хотя нет. Не стукач. Просто испуганный ребенок.

Ничего страшного не произошло, черт возьми! Том не разбился. Не покалечил никого. Просто… просто выпил лишнего. С кем не бывает? После развода, после всего этого дерьма с работой…

Но все изменится. Обязательно изменится. Как только Том докажет – себе, бывшей жене, суду, всему миру – что может контролировать выпивку. Как только устроится на новую работу. А он обязательно устроится. Может быть, частным детективом. Или охранником в торговом центре. Или…

Неважно. Главное – суд пересмотрит решение. Сэм будет приезжать к нему каждые выходные. А потом и на все лето. Они будут ловить рыбу. Играть в бейсбол. Делать все то, что должны делать отцы с сыновьями.

– Прекрасно, прекрасно! – заулыбался Кларк.

Но улыбка показалась неестественной. Вымученной. Как у человека, которого заставляют улыбаться под дулом пистолета.

– Детям здесь очень нравится. Хотя…

Он замялся. Осекся.

– Что? – резко спросил Том.

– Ничего особенного. Просто в последнее время родители стали более… осторожными. После того случая в парке. Помните? Мальчик…

Том напрягся. Каждый мускул. Каждый нерв.

Тимми Роджерс.

Даже здесь. В новом районе, новой жизни, новом доме. Это дело преследовало его. Как проклятие. Как личный демон, который никогда не отстанет.

– Помню, – сухо ответил он. – Я вел это расследование.

Кларк побледнел. Мгновенно. Стал цвета мела.

– О боже, простите, я не знал… То есть, я не хотел… Конечно, вы же детектив… Точнее, были… Господи, какая неловкость…

– Убийцу так и не поймали, – сказал Том.

Больше себе, чем риэлтору. Признание. Исповедь. Приговор.

Грузовик с вещами – огромная рыжая махина, обляпанная грязью по самую крышу – как раз подкатил к дому. Остановился у самой обочины, чуть не въехав в почтовый ящик.

Водитель… Забавный типчик. Молодой парень, лет двадцати пяти, может меньше. Татуировка змеи на шее – зеленая, с красными глазами, извивается от шеи куда-то под воротник. Кольцо в носу поблескивает. Еще одно в левом ухе. Весь такой брутальный, наверное, сам себя считает крутым.

Высунулся из кабины, как чертик из табакерки:

– Эй, мужик! – голос хриплый, прокуренный. – Где разгружаться будем? И давай быстрей, а то тут грозу обещают! Слышишь грохот? – он ткнул пальцем в небо. – Я не хочу таскать твой хлам под ливнем!

И правда – где-то далеко уже ворчал гром. Еле слышно, но зловеще.

– Сейчас! – крикнул Том, чувствуя, как напряжение растет. Повернулся к Кларку, который почему-то побледнел. – Давайте быстро закончим с документами. Парень прав – дождь усиливается.

– Конечно, конечно! – риэлтор как-то судорожно, нервно полез в свой портфель. Руки у него дрожали. Почему дрожали? – Рабочие сами разгрузят?

– Сами. За отдельную плату, естественно.

Кларк кивнул. Но продолжал нервничать. Постоянно оглядывался по сторонам, поворачивал голову направо-налево. Словно ждал, что откуда-то – из-за угла, из кустов – появится кто-то нежелательный. Кто-то, кого он совсем не хотел видеть.

Что за черт? Почему он так дергается?

Они поднялись на крыльцо, и Том сразу – мгновенно – почувствовал разницу. Под навесом было тихо. Уютно даже. Дождь барабанил по крыше – гулко, ритмично, как пальцы по столу – но сюда не долетал. Только звук. Под ногами поскрипывали широкие деревянные доски. Не гнилые – это сразу понятно. Просто старые. С тем характерным, узнаваемым звуком дерева, которое прослужило не один десяток лет и еще послужит столько же. Добротное. Настоящее.

Том заметил – глаз-то наметанный – что перила крыльца недавно красили. Краска лежала ровно, аккуратно. Без потеков и пузырей, без этой дилетантской небрежности. Работал мастер. Или очень старательный хозяин. Кто-то явно следил за домом. Не давал ему ветшать, разваливаться, превращаться в руины.

Но тогда что его заставило выставить дом на продажу?

У двери стоял большой керамический горшок. Красивый, дорогой – видно сразу. Но в нем – засохшие цветы. Когда-то это были петунии, ярко-розового цвета, жизнерадостные и пышные. А теперь… теперь от них остались только бурые, скрюченные стебли и несколько почерневших лепестков, которые еще держались, но вот-вот отвалятся. Возле горшка лежали прошлогодние листья – желтые, коричневые, никто их не убирал.

Странно. Очень странно. Если за домом следили так хорошо – краска свежая, доски крепкие – почему забросили цветы? Почему оставили их гнить?

Кларк тем временем возился с замком, бормоча что-то себе под нос – слов не разобрать, но интонация нервная, обеспокоенная. Ключ поворачивался туго, очень туго. Словно замком не пользовались несколько недель. Или месяцев.

– Немного заедает, – пояснил риэлтор, вытирая пот со лба носовым платком, хотя погода была прохладной. Чего он постоянно потеет? – Осенняя сырость, знаете ли. Влажность повышается, и все замки в старых домах начинают капризничать. Это нормально. Абсолютно нормально.

Но Том умел работал руками. Знал звук заржавевшего замка – металлический, скрипучий, с характерным сопротивлением. И это был не он. Совсем не он. Скорее замок, которым просто долго не пользовались. Как будто предыдущий хозяин съехал в спешке. Бросил все и ушел.

Наконец, замок поддался. С громким, резким металлическим щелчком – как выстрел в тишине.

– Добро пожаловать домой! – произнес Кларк с театральным жестом, широко распахивая дверь. Улыбка у него была такая же фальшивая, как и интонация.

Том переступил порог. И сразу…

В доме был запах. Не неприятный – нет, ничего отвратительного. Но очень специфический. Очень… узнаваемый. Смесь лимонной полироли для мебели – дорогой, качественной. Старых книг – переплетов, страниц. И чего-то еще, чего он не мог сразу определить. Что-то медицинское… антисептическое. Словно здесь недавно обрабатывали что-то дезинфицирующими средствами. Полы, мебель, стены. Зачем?

И под всем этим – слабый, но отчетливый аромат одиночества. Если у одиночества вообще есть запах, то именно такой. Тихий, застоявшийся. С нотками печали и недосказанности. С привкусом тайны.

Запах дома, где никто не готовит ужин. Где не смеются над шутками из телевизора. Где не хлопают дверьми, торопясь на работу. Где не зовут домашних к столу.

Запах дома, который ждет. Но чего? Или кого?

Прихожая. Небольшая, но… черт, продуманная до мелочей. До последней детали. Темный пол – полированный настолько идеально, что отражал потолок чуть ли не как зеркало. Ни единой пылинки. Ни малейшей царапины. Словно по нему никто никогда не ходил.

Стены персикового цвета. Безупречно выкрашенные. На них – несколько черно-белых фотографий в простых деревянных рамках. Строго симметрично. Выверено до миллиметра.

Слева – лестница на второй этаж. Резные перила в том же стиле, что и крыльцо. Каждая балясина отшлифована, отполирована. Справа – широкий арочный проход в гостиную. Через него виднелся камин. Темное жерло топки оскалилось черной пастью, готовой проглотить все, что в нее бросят. Холодная, голодная утроба зверя, которая сейчас спала, но стоило только чиркнуть спичкой – и она ожила бы, заполыхала бы алым языком, зарычала бы и затрещала, пожирая дрова своими ненасытными челюстями.

У стены стояла небольшая дубовая скамейка для обуви. Основательная. Над ней висело овальное зеркало в старинной раме – бронза, потемневшая от времени, с узором из виноградных лоз.

Все выглядело чисто. Аккуратно. Но…

Как-то слишком незаселенно. Мертво. Словно это была декорация для фильма, а не настоящий дом. Где живут люди. Где кричат дети, лают собаки, хлопают двери.

На скамейке лежала аккуратно сложенная газета. Том взглянул на дату. 15 сентября. Три недели назад.

– Предыдущий владелец оставил всю мебель, – объяснил Кларк. Словно читая мысли Тома. В голосе риэлтора звучала нарочитая бодрость. Фальшивая, как пластиковые цветы в его офисе. – Сказал, что в новом доме начнет все с нуля. Чистый лист, понимаете? Удобно для вас, не правда ли? Не придется тратиться на обстановку.

– Куда он переехал? – спросил Том, продолжая изучать прихожую.

Кларк помешкал с ответом. Совсем чуть-чуть. Секунда, может, две. Но Том заметил эту паузу. В его работе такие паузы много значили.

– В другой штат. Кажется, во Флориду. Или… или Калифорнию. Работа, знаете ли. Новые возможности.

Том кивнул. Его внимание привлекла одна из фотографий на стене. Горное озеро в утреннем тумане. Классный снимок. Профессиональный – это бросалось в глаза. Композиция выверена до мелочей, свет пойман идеально. Каждая деталь продумана. В правом нижнем углу стояла подпись: «Р. Миллер, 2019».

– Миллер был фотографом?

– Хобби, наверное, – быстро ответил Кларк. – У всех есть увлечения. Кто-то коллекционирует марки, кто-то фотографирует пейзажи. Природа успокаивает, говорят.

Но Том видел профессиональные фотографии. И любительские. Разница была очевидной, как между Моцартом и школьным хором. Эта была однозначно профессиональной. И не единственной. Озера, горы, леса… Пустынные дороги, уходящие в никуда. И на каждой одна и та же подпись. «Р. Миллер».

Том прошел в гостиную. И его охватило странное чувство дежавю. Будто он уже был здесь. Во сне, может быть. Или в другой жизни. Неприятное чувство.

Гостиная была именно такой, какую он представлял себе идеальной. Не слишком большой, но просторной. Обставленной со вкусом и без излишеств. Без этого показного богатства, которое кричало о деньгах и статусе.

Широкий коричневый кожаный диван – настоящая кожа, не вонючий кожзам – стоял напротив камина. Потертый в нужных местах. Рядом, у окна, глубокое кресло с высокой спинкой и торшер для чтения. Журнальный столик – дуб, старый, добротный. На нем лежали несколько журналов и пульт от телевизора.

Но больше всего поражали книжные полки.

Господи.

Они занимали всю дальнюю стену от пола до потолка. И каждая была заполнена до отказа. Сотни томов. Миллионы страниц. Том подошел ближе и присвистнул от удивления.

Коллекция была систематизирована с почти маниакальной точностью. С педантичностью одержимого. Профессиональная литература по психологии и психиатрии занимала три верхние полки. «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам» – последнее издание. «Основы детской психологии», «Травма и восстановление», «Психология горя»…

Десятки учебников и справочников. Многие с закладками. С пометками на полях – аккуратным, мелким почерком. Подчеркивания. Восклицательные знаки. Кто-то изучал эти книги всерьез.

Ниже стояла художественная литература. Тоже упорядоченная по авторам и жанрам. Классика американской литературы соседствовала с современными романами. Детективы – с психологическими триллерами. «Убить пересмешника», «Над пропастью во ржи», «Грозовой перевал»… Много книг о детях. О взрослении. О потерях. О том, как люди ломаются и пытаются склеить себя заново.

На уровне глаз – на самой доступной полке – лежала целая секция книг, объединенных одной темой. Том почувствовал, как холодок пробежал по спине.

«Как справиться с потерей ребенка», «Горе и исцеление», «Когда умирают дети», «Жизнь после трагедии», «Пустая колыбель», «Разбитые сердца»…

Пятнадцать. Двадцать книг. Все о самом страшном, что может случиться с родителем. О том, что превращает людей в живых мертвецов. Заставляет продавать дома и бежать во Флориду. Или Калифорнию. Куда угодно.

Том быстро отвел взгляд. Эта тема была для него табу. Запретной зоной. Даже думать о смерти детей после дела Тимми Роджерса было… болезненно. Как прикасаться к открытой ране.

Кларк протянул ключи от дома. Движение медленное, словно нехотя. На кольце болтается маленький пластмассовый брелок. Фигурка ретривера. Дешевая китайская хрень. Из тех, что раздают на заправках вместе с квитанцией. Или кладут в коробки с хлопьями – сюрприз для детишек. Халтура откровенная. У собачки был глупый довольный вид и высунутый розовый язык. Идиотская улыбка до ушей. Вечная собачья радость.

– Хороший знак, – сказал Кларк с натянутой улыбкой, кивая на брелок. – Собаки приносят счастье в дом. Особенно ретриверы – они символ верности и… ну, знаете… семейного благополучия. Говорят, если в доме есть что-то собачье…

– Еще неизвестно, хороший это знак или нет, – резко перебил его Том. Сжал ключи в кулаке так сильно, что пластмассовые края впились в ладонь. – И вообще, я не люблю собак.

Кларк моргнул. Один раз. Второй. Явно не ожидал такой реакции. Наверняка готовился к стандартной реплике о том, какие собачки милые.

– Не любите? – переспросил он растерянно. – Но ведь собаки – лучшие друзья человека. Все так говорят. Они такие преданные, добрые… Умные, в конце концов. А ретриверы – семейные собаки. С детьми хорошо ладят.

– Особенно не люблю ретриверов, – добавил Том, разглядывая брелок. Что-то в этой глупой морде вызывало у него острое желание швырнуть эту штуковину как можно дальше. В канаву. Под машину. К чертям собачьим.

– О, – Кларк явно растерялся окончательно. Потер затылок. – Наверное, был какой-то плохой опыт? В детстве, может? Укусили? Или аллергия у вас? Астма от шерсти? У многих такое…

– Никакого плохого опыта не было, – холодно ответил Том. В голосе звенел металл. – И не надо строить теории. Просто не люблю, и все. Достаточная причина? Или нужна справка от психиатра?

Кларк поспешно кивнул. Но в его глазах мелькнуло что-то. Похожее на понимание. Или на жалость – еще хуже. Словно он знал что-то, чего не знал сам Том. Или думал, что знает. Строил догадки.

– Конечно, конечно, – забормотал он. – У каждого свои предпочтения. Свои… особенности восприятия. Можете выбросить брелок, если хотите.

Но Том не выбросил. Сунул ключи в карман куртки. Глубоко. Где они бились о бедро при каждом шаге, как маленький назойливый молоточек. Пластмассовая собачка словно напоминала о себе постоянно. Тыкалась острыми углами. Впивалась в ногу. Не давала забыть о своем существовании.

– Эй, мужик! – раздался грубый голос от грузовика. – Мы тут уже полчаса торчим как дураки! Дождь усиливается, а у нас график!

Том медленно обернулся. Старший грузчик – парень лет тридцати с выветренным лицом и мозолистыми руками – стоял возле кабины. Руки на бедрах, поза агрессивная. Явно раздраженный задержкой. На нем была мятая куртка с полинявшей надписью «Боб и сыновья – перевозки по всему штату». Из-под засаленной бейсболки торчали мокрые пряди таких же засаленных волос.

– Сейчас разберемся, – крикнул в ответ Том. Не извиняющимся тоном. Констатация факта.

– А то дождь как хлынет по-настоящему – вещички поплывут, – добавил грузчик и сплюнул в лужу с отвращением. – По страховке тогда платить придется, а это геморрой еще тот. Бумажки, комиссии, экспертизы. Месяца на три растянется.

– Боб, заткнись уже, – буркнул его напарник. – Мужик платит деньги, значит, имеет право потратить столько времени, сколько хочет. В пределах разумного.

– Время – деньги, Дэнни, – огрызнулся Боб, поправляя бейсболку. – А деньги любят счет. Точный счет. У нас еще миссис Стоун ждет свою пианину на другом конце города. Старое корыто весом под триста кило. Час тащить будем.

– Пианино подождет, – философски заметил Дэнни. – Музыка никуда не денется.

– Расскажи это миссис Стоун, – хмыкнул Боб. – Она уже третий раз переносит.

– Идемте, – сказал Том. – Покажу, куда что ставить. И объясню, что с чем делать. Особенно аккуратно.

Боб оказался типичным деревенщиной – говорил громко, ругался через слово и явно считал себя экспертом по любому вопросу. Пока они таскали коробки, он успел высказать свое мнение о погоде («чертов климат меняется, раньше октябрь был сухим»), о политике («все они воры, без разницы, какая партия»), и о новом доме Тома («старье, конечно, но крепко построено, не то что сейчас лепят»).

– Вы знали предыдущего владельца? – спросил Том, когда они вносили его диван.

– Дока? Ну, не лично знал, но видал пару раз, – Боб тяжело дышал под тяжестью мебели. – Тихий был мужик. Странноватый.

– Странноватый?

– Ну, как бы сказать… – Боб поставил свой конец дивана и вытер пот рукавом. – Вроде я слышал, что сына с женой он потерял. Несчастный случай. На машине, вроде как, разбились.

– Боб, – предупреждающе сказал Дэнни.

– Да ладно, чего там. Мужик же спрашивает, – махнул рукой Боб.

Том отошел к окну, делая вид, что проверяет, правильно ли поставили диван.

За окном, на участке через дорогу, женщина средних лет развешивала белье на веревке, несмотря на тучи. Странное занятие в такую погоду. Но она все равно вешала полотенца и простыни, словно дождь ей не угрожал.

Женщина подняла голову и заметила его в окне. Улыбнулась и помахала рукой – дружелюбно, по-соседски. Том помахал в ответ. Нормальный человеческий контакт без подтекста и скрытых мотивов – что-то, чего ему не хватало последние месяцы.

– Это миссис Томпсон, – сказал Боб, заметив обмен приветствиями. – Хорошая женщина. Всегда поможет, если что нужно. Правда, болтливая немного – расскажет всем подряд, что у нее на завтрак было.

– Ты сам не меньше болтаешь, – буркнул Дэнни.

– Я не болтаю, я информацией делюсь, – обиделся Боб. – Полезно человеку знать, с кем по соседству жить будет

Они закончили разгрузку как раз вовремя. Небо вдруг потемнело – не постепенно, а резко, словно кто-то щелкнул выключателем. И хлынул настоящий ливень. Не дождь – ливень. Стена воды, которая превращала мир в размытое пятно.

Том расплатился с грузчиками, дав щедрые чаевые. Не из благодарности за работу – хотя работали они хорошо. А просто потому, что у людей есть семьи. Дети, которых нужно кормить. Жены, которые ждут зарплату. Он помнил времена, когда каждый доллар был на счету. Когда приходилось считать мелочь для покупки молока.

– Удачи вам в новом доме, – сказал Дэнни, крепко пожимая руку. – Не слушайте нашего Боба особо, он у нас местный сплетник и паникер. Район здесь хороший, поверьте. Люди нормальные. Спокойные.

Когда грузовик исчез за поворотом, окутанный дождевой пеленой, Кларк вернулся с улицы. Промокший до нитки. Еще более нервный, чем раньше. Капли стекали с полей его дорогой шляпы. Плащ, который наверняка стоил больше месячной зарплаты грузчика, промок насквозь и жалко висел на плечах.