ИСТИНА

– Предстоят выходные с родителями? – интересуется она, задерживаясь в дверях.

– Типа того. Давно их не навещала.

–Ммм… Значит, предстоит семейное воссоединение,– улыбается Дейзи, ее глаза широко распахиваются. – Родители наверняка соскучились по вам, доктор Пирс.

–Еще бы, – соглашаюсь, отодвигая бумаги на столе.– Представляю, сколько рассказов придется выслушать обо всем подряд. Мама любит поговорить, а папа… ну, папе достаточно молча смотреть футбол и комментировать каждое движение мяча.

Дейзи тихо хмыкает, представляя эту картину.

– Родителей сложно обмануть, правда? Особенно мамочку. У нее какая-то особенная интуиция на плохое настроение или усталость.

–Ты права, – смеюсь я. – Мама всегда чувствует, когда я устала или расстроена. Поэтому важно отдохнуть заранее, чтобы не выдавать эмоций раньше времени. Иначе она меня не отпустит назад, а увидев мою худобу и бледность кожи, будет откармливать куриным супом и тефтелями.

– Зато приятно чувствовать родительскую заботу, – мечтательно произносит Дейзи. – Просто иногда хочется спрятаться и никого не видеть, правда?

– Бывают дни, когда мечтаешь оказаться на необитаемом острове,– подтверждаю я. – Без звонков, сообщений и обязательств. Но такие минуты мимолетны, и вскоре начинаешь скучать по родным лицам и домашнему теплу.

Я откидываюсь на спинку кресла, устало потирая переносицу. Родители, конечно, скучают, но их «скучаю» обычно выливается в каскад непрошеных советов, критических замечаний по поводу моей личной жизни и дежурных вопросов о карьере, которые, как им кажется, они имеют право задавать, раз оплачивали мое обучение.

–Надеюсь, встреча пройдет гладко, – бормочу я, глядя в потолок.

Дейзи смеется.

– Да ладно вам, доктор Пирс. Вы сильная женщина, справитесь! Просто улыбайтесь и кивайте, как говорится. А потом сбежите обратно в свою берлогу.

– Золотые слова, Дейзи,– благодарно улыбаюсь.– Именно так и поступлю. Спасибо, что напомнила.

Она кивает, соглашаясь.

–Идеально сбалансированная жизнь невозможна, зато эмоции и ощущения делают ее особенной. Желаю хорошей дороги и приятной атмосферы, доктор Пирс, – Дейзи, отступает назад. – И передайте родителям привет от меня.

– Обязательно. Наверное, пора совершить душераздирающий звонок.

Она подмигивает мне и выходит из кабинета.

Мы с Дейзи потихоньку сближаемся. Мне импонирует её непринужденность и вечный оптимизм. По-хорошему, стоило бы перейти на «ты», однако я пока держу дистанцию. Не потому, что считаю себя выше по статусу. Если я врач, а она секретарь, это ещё ничего не значит. В первую очередь мы люди. Я просто хочу сохранить более деловые отношения. Иначе, как только мы разопьем бутылку вина, Дейзи будет не остановить. А такую подружку я точно не хотела заводить.

Дейзи обладает редким даром заражать хорошим настроением окружающих. В её присутствии даже самый серый день кажется немного ярче. Она постоянно что-то напевает себе под нос, рассказывает забавные истории из жизни, и, кажется, никогда не унывает. И это при ее-то работе! Секретарь – одна из самых неблагодарных должностей в больнице. Постоянный поток людей, жалобы, вопросы, необходимость оперативно реагировать на разные ситуации. Я бы точно не выдержала и недели. Но Дейзи справляется играючи, умудряясь при этом сохранять лучезарную улыбку.

Однако что-то в ней меня настораживает. Слишком идеальной она мне кажется. Старается всем понравиться. Я не верю я в такую безусловную доброжелательность. У каждого человека есть свои скелеты в шкафу, слабости и недостатки. У Дейзи, кажется, их нет совсем. И это меня беспокоит.

Несколько раз я ловила себя на том, что внимательно наблюдаю за ней. Пытаюсь разгадать её секреты, понять, что скрывается за маской вечного позитива. Но каждый раз безуспешно. Дейзи непроницаема. И это только усиливает моё подозрение.

Возможно, я просто завидую её умению радоваться жизни, её легкости и непринужденности. Я же, напротив, слишком серьезная и рассудительная. Всегда анализирую, взвешиваю «за» и «против», и редко позволяю себе плыть по течению. Поэтому я продолжаю держать дистанцию и стараюсь не сближаться с Дейзи, слишком сильно.

В конце концов, работа есть работа. И я по-прежнему остаюсь её начальницей. А дружба с подчиненными – всегда рискованно. Может привести к конфликту интересов, к предвзятому отношению, да и просто к неловким ситуациям. Поэтому я решила, что лучше всего оставить как есть. И сохранить с Дейзи исключительно деловые отношения. По крайней мере, пока.

Я вздыхаю, собираюсь с духом и набираю номер мамы. Гудки тянутся медленно, испытывая моё ангельское терпение. В голове возникают мамины вопросы: «Почему так долго не звонила? Как работа? Кушаешь ли ты нормально?» Я улыбаюсь, предвкушая допрос с пристрастием.

– Алло, дорогая! Как хорошо, что ты позвонила!

– Привет,– стараюсь придать голосу бодрость.

– Доченька! Наконец-то! А мы думали, что ты совсем про нас забыла. Как ты там? Всё в порядке? – Мамин голос звучит взволнованно, но тепло.

–Все хорошо, мам. Работа кипит. Собираюсь вырваться к вам на выходные. Соскучилась.

–Ох, как мы рады! Отец как раз ворчал, что давно тебя не видел. Приезжай, Стелла, отдохнешь, наберешься сил. Я тебе таких пирогов напеку! И супчик куриный, как ты любишь.

Я смеюсь, представляя мамины кулинарные изыски.

–Спасибо, мам. Звучит заманчиво. Постараюсь не растолстеть.

– Как вы там?

–Ой, милая, все хорошо! Твой отец возится с машиной, а я тут как раз готовлю курицу в ананасовом маринаде. Тетя Рэйчел дала новый рецепт. Не знаю, что из этого получится, но папа в предвкушении. А ты, как справляешься со своей нелегкой работой, Стелла?

– Мам, все как обычно. Прием, пациенты.

– Знаешь, все-таки у тебя талант к медицине, это точно! Когда тебя показали по телевизору, я долго рыдала. Потому что мы гордимся тобой, Стелла. Однако ты подвергаешь себя каждый раз опасности, лазая по крышам, спасая детей. Может, тебе стоит подумать о дерматологии? Там и график более спокойный, и пациенты не такие… болезненные.

Я закатываю глаза. Вот оно, началось.

– Мам, я люблю свою работу. Быть психиатром – моё призвание. Дети не каждый день прыгают с крыши. Случился единичный случай, просто так совпало, что я дежурила.

– Да-да, конечно. Но мы просто волнуемся за тебя. Ты совсем перестала следить за собой, работаешь допоздна… Когда ты уже познакомишь нас с приличным молодым человеком? Все твои однокурсники давно женаты, у некоторых дети! А ты каждый день подвергаешь себя опасности. Твои пациенты сплошь люди с неустойчивой психикой, Стелла. Кто знает, может, кто-то из них принес с собой оружие? Или кто-то будет винить тебя во всех своих неудачах! Ты ведь работаешь с людьми, а это самое неблагодарное дело!

– Мам, пожалуйста, давай не будем об этом. Я знаю, вы с папой беспокоитесь, но я могу о себе позаботиться. Мои пациенты вовсе не монстры, а люди, нуждающиеся в помощи.

На том конце провода повисла короткая пауза. Я знаю, мама переваривает мои слова, обдумывая, как лучше продолжить гнуть свою линию. Она не сдастся просто так.

– Хорошо, хорошо, не будем. Ты хотя бы кушаешь нормально, Стелла? Не забываешь о себе? Твоя работа важна, но и ты сама тоже! Совсем исхудала, в репортаже, который показывали по телевизору, одни глаза остались, – с напускной легкостью произносит мама. – Ладно, не буду тебя задерживать. Ты, наверное, занята? Позвони, как будет свободная минутка. И передавай приветы от меня пациентам.

Я улыбаюсь, представляя, как мама изображает мои «приветы пациентам». Она всегда видит опасность, даже в самой безобидной ситуации. Но в этом и заключается ее любовь. Безусловная, немного навязчивая забота.

Глубоко вздохнув, я стараюсь сохранить спокойствие.

– Мам, я приеду завтра. Давай поговорим обо всем лично. Просто… постарайтесь не давить на меня, ладно?

–Хорошо, дорогая. Мы просто хотим, чтобы ты была счастлива. Ждем тебя с нетерпением! И, пожалуйста, оденься во что-нибудь приличное.

–Ладно, мам. До встречи.

Кладу трубку, чувствуя, как снова начинает болеть голова. Кажется, Дейзи права. Это будет долгий и трудный процесс «воссоединения».

Я немного посидела, улыбаясь своим мыслям. Городская суета, дедлайны, вечная спешка все на миг отступило, оставив лишь предвкушение предстоящих выходных. Я уже чувствую запах маминых пирогов и слышу папины ворчания по поводу футбола. Впереди меня ждут два дня, полных домашнего уюта, вкусной еды и душевных разговоров.

Около часа занимает дорога до дома.

Когда я вхожу в квартиру, ощущаю привычную тяжесть в плечах.

Скинув туфли и бросив сумку на диван, прохожу на кухню. Хочется простого и согревающего. Чашку травяного чая и тишины. За окном зажигаются огни города, но в квартире царит полумрак.

Быстро скидываю рабочую одежду и переодеваюсь в домашнюю пижаму.

Чайник уже кипит, издавая тихий свист. Завариваю любимый чай с чабрецом, добавляю ложку меда. Аромат, разлившийся по кухне, немного успокаивает.

Сделав глоток обжигающего напитка, прикрываю глаза, стараясь отпустить заботы уходящего дня. В микроволновке разогревается лазанья.

На кухне тепло и уютно. Присаживаюсь на подоконник, наблюдая, как осенний ветер гонит по улицам опавшие листья. Город живет своей жизнью, полной движения и шума, но здесь, в моей маленькой квартире, царит покой. Мне нравится ощущение уединения и защищенности.

«Святая миссия»… Вспоминаются слова Дейзи. Она даже не представляет, как далека от истины. Я не святая. Я человек, пытающийся помочь другим найти выход из лабиринта их собственных страхов и травм. Человек, который каждый день сталкивается с болью, отчаянием и безнадежностью. Иногда боль становится невыносимой.

В такие моменты меня спасает одно – осознание того, что я могу хоть немного облегчить чьи-то страдания. Могу протянуть руку помощи, когда кажется, что выхода нет. Могу напомнить о том, что жизнь, несмотря ни на что, стоит того, чтобы за нее бороться.

Наспех перекусив лазаньей, даже не включая телевизор, мою посуду и прохожу в гостиную. На диване меня ждет плед и недочитанная книга. Забравшись под плед, открываю книгу и погружаюсь в историю, забыв обо всем на свете.

Постепенно усталость берёт свое. Глаза слипаются, буквы пляшут перед глазами. Закрыв книгу, откладываю её на столик и зеваю. Пора спать. Завтра снова начнется работа, встречи, звонки, но сейчас необходимо позволить себе расслабиться и отдохнуть.

В спальне приоткрываю окно, впуская свежий ночной воздух. Ложусь в кровать, укрываюсь теплым одеялом. В голове крутятся обрывки мыслей, но постепенно, под мерный шум ночного города, они затихают, и я проваливаюсь в сон.

***

Телефонный звонок вырывает меня из сладкого сна. На экране высвечивается незнакомый номер.

С неохотой отвечаю.

– Доктор Пирс? Вас беспокоит отделение скорой помощи. У нас пациент, назвавший ваше имя как контактное лицо. Кажется, у него приступ острого психоза.

Я вздыхаю.

– Имя пациента?

–Том Хендерсон. Семьдесят два года.

Сердце екает. Острый психоз – это всегда непредсказуемая фаза. Хаос в сознании, буря эмоций, вырвавшаяся на свободу.

Глубоко вдыхаю, резко соскакиваю с кровати, одеваюсь, хватаю сумку и выхожу из квартиры.

В приёмном покое царит суета. Врачи и медсестры снуют туда-сюда, раздавая указания, успокаивая перепуганных родственников. Найти нужного пациента оказалось несложно. Пожилой мужчина в смирительной рубашке яростно кричал что-то нечленораздельное, его глаза были полны ужаса.

Подхожу к нему и беру за руку

– Мистер Хендерсон, всё хорошо. Я здесь. Вы узнаёте меня?

К моему удивлению, старик затих и уставился на меня, совершенно диким взглядом. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на мольбу.

– Помогите мне…– прошептал он, слова прозвучали как крик души.

– Вы узнаете меня, мистер Хендерсон?

– Да. Доктор Пирс. Вы должны мне помочь. Они… они… следят за мной.

В моей голове пронеслись обрывки информации из личного дела Тома Хендерсона. Одинокий старик, страдает от посттравматического синдрома после перенесенной автокатастрофы, в которой он потерял жену. Пару лет назад случались эпизоды панических атак, но медикаментозное лечение помогло стабилизировать его состояние. Что могло на этот раз спровоцировать такой серьёзный рецидив?

– Кто следит за вами, Том?– спокойно спрашиваю, стараясь не повышать голоса.– Расскажите.

– Они… Они… повсюду. В стенах, в телевизоре, в моих мыслях. Они хотят забрать меня, доктор. Не дайте им! Моя Маргарет… представляете, даже она приходила ко мне. Я видел, видел её! Видел собственными глазами, так же ясно, как я сейчас вижу вас. Что если она выжила в той аварии, доктор?

Я почувствовала, как его костлявые сильные пальцы судорожно сжимают мою руку. В глазах старика плескался первобытный ужас, и я понимала, что сейчас мистер Хендерсон живёт в совершенно ином мире, где реальность переплелась с кошмаром. Нужно как можно скорее вернуть его в реальность.

– Послушайте, мистер Хендерсон. Я не позволю никому вас забрать. Я буду с вами рядом. Мы в больнице, вы в безопасности. Постарайтесь дышать ровно. Сосредоточьтесь на моём голосе. Что вы видите вокруг? Постарайтесь описать словами.

Он тяжело дышал, взгляд метался по палате. Наконец, старик остановился на моём лице, словно искал спасение.

– Я… я вижу… вас, доктор Пирс. Белый халат… стол… книги… Но я знаю, они здесь тоже есть. Прячутся. Ждут.

– Да, вы видите меня, мистер Хендерсон. И стол, и книги. Это реальность. А те, кто прячутся, – только игра вашего воображения. Мы вместе сможем разобраться, почему они появились. Помните, как мы работали над техниками заземления? Давайте попробуем одну из них. Почувствуйте свои ноги на полу. Пол холодный или тёплый?

Мистер Хендерсон опустил взгляд вниз, на свои ботинки, и несколько секунд молчал.

– Холодный… Пол холодный.

– Хорошо. Теперь прислушайтесь к звукам вокруг. Что вы слышите?

Его лицо немного расслабилось, напряжение в пальцах ослабло. Медленно, но верно, мистер Хендерсон возвращался. Нужно действовать осторожно, шаг за шагом, чтобы не спугнуть хрупкое ощущение реальности, которое начинало пробиваться сквозь пелену паранойи. Укол успокоительного и снотворного, который ему сделали в скорой, начинал действовать.

Впереди меня ждала долгая ночь. Полная разговоров, успокоения, попыток достучаться до затуманенного сознания. Ночь, в которой я снова стану тем самым человеком, протягивающим руку помощи в самый тёмный час.

Присаживаюсь рядом с ним на койку, стараясь говорить мягко и спокойно.

– Я здесь, чтобы помочь вам, мистер Хендерсон,– произношу, чуть ли не по слогам, глядя ему прямо в глаза. – Расскажите, что вы чувствуете.

Он молчит, лишь часто дышит, а по щекам текут слезы.

Нужно время. Время и терпение, чтобы завоевать его доверие и пробиться сквозь стену безумия.

Несколько часов мы проводим в тишине, прерываемой только всхлипами мистера Хендерсона и моими тихими словами поддержки. Постепенно, лёд тронулся, мистер Хендерсон начал отвечать. Сначала односложно, потом более развернуто.

Он говорил о голосах, которые преследовали его, о видениях, которые пугали до смерти. О чувстве потерянности и одиночества, которое сжигало изнутри после потери жены. Детей у них не было, сестры живут далеко, и старик остался совсем один. Я слушала внимательно, не перебивая и не осуждая. Просто слушала и давала ему понять, что он не один.

К рассвету состояние мистера Хендерсона стабилизировалось. Ярость утихла, в глазах появился проблеск осознанности. Он поблагодарил меня за то, что я была рядом, за то, что выслушала. Я улыбнулась и сказала, что это только начало пути. Путь к выздоровлению долгий.

Мистер Хендерсон попросил устроить его в пансионат для пожилых людей с психическими заболеваниями под круглосуточное наблюдение врачей. Он боялся оставаться наедине с собой. Медицинской страховки должно хватить на всё его время проживания, до конца жизни. Решение далось ему нелегко, но и я и он понимали, что так будет лучше. Старик боялся смерти в одиночестве. Да и мне не хотелось отпускать его домой в таком нестабильном состоянии. Я пообещала подготовить необходимые документы для перевода.

Уходя, я ощутила дикую усталость, но и удовлетворение. Ещё один луч света, пробившийся сквозь тьму. И это придаёт силы продолжать, несмотря ни на что. Ведь пока есть надежда, есть и шанс на спасение.

ГЛАВА 5

Три часа сна – хрупкое утешение, мимолётное перемирие с реальностью. Нужно было вырваться из города раньше, чтобы избежать удушливых объятий утреннего трафика. Штат Дэлавер, родительский дом, теперь казался далёкой гаванью, до которой предстояло плыть несколько часов.

Ключи, кошелёк, карточки, складываю всё в рюкзак – это автоматический ритуал, отточенный сотнями таких же спешных выходов.

Сажусь в машину под первыми лучами солнца. Радио оживает, знакомые мелодии сразу разливаются по салону, создавая уютный кокон.

Первая половина пути проходит в атмосфере спокойствия. Затем шоссе начинает дышать тяжелее, машины наполняют его, сжимаясь тесной, пульсирующей массой.

С каждым километром, сокращающим расстояние до Дэлавера, нарастает и моё предвкушение. Воспоминания вспыхивают, как давно забытые фотографии: семейный ужин, долгие прогулки с родителями вдоль реки, тёплые летние ночи у костра, запах скошенного сена, тянущийся с полей – тогда дорога была бесконечным приключением, а не битвой с автомобильными пробками. Сейчас, управляя собственной машиной, я ловлю эту тоску по временам, когда мир был проще, безмятежнее и безопаснее.

Мысли, как бродячие псы, перескакивают с одного воспоминания на другое. Старый бабушкин дом, скрип половиц, огромная яблоня, увешанная ветками, увенчанная нашим с детьми шалашом. Родительское тепло, безусловная любовь, ощущение защищённости – та уютная гавань, которой мне так не хватает в этой нескончаемой урбанистической рутине.

Вот и показался указатель на Дэлавер. Сердце замирает, словно в груди проснулась та самая маленькая девочка. Волнение, всё сильнее, затягивает, приближая меня к знакомым улицам. Скоро я почувствую объятия мамы и папы, их голоса, нежное тепло и заботу.

Сворачиваю на знакомую дорожку. Я останавливаюсь, опускаю окно и выключаю двигатель. Хочется посидеть буквально в тишине несколько минут. Воздух, густой, до боли знакомый, наполняет лёгкие. Запах родительского дома, соседских дворов, где каждый человек – это часть многолетней истории.

Открываю глаза и осматриваюсь. Летний пригород гудит и пестрит разнообразными красками. Дети носятся на велосипедах, облачённые в распахнутые куртки и вязаные шапки. Мистер Хамото, владелец автосалона, подстригает свой безупречный газон. Супруги Брейн, некогда основатели книжной империи, теперь растворившейся в крупной сети, прогуливаются под руку по вымощенной тропинке вдоль улицы. Возле Стейтанов, незнакомых мне, дети играют в баскетбол. С заднего двора Пирманов доносится аромат барбекю. Дом Уилсонов, всё тот же салатовый кошмар с пластиковым гномом, как в детстве.

Я дома.

Выхожу из машины. Быстрые шаги по дорожке, стук в дверь, который сливается с учащённым пульсом.

Дверь открывается. На пороге мой отец. Высокий, худощавый, с широкой улыбкой и добрыми глазами. За ним стоит мама, которая выглядывает из-за его широкой спины. Они прижимает руки к груди, сдерживая слёзы.

– Добро пожаловать домой, доченька! – папы сжимает меня в крепкие объятия. – Нам так тебя не хватало, Стелла! Надо бы тебе чаще выбираться к нам.

– Милочка, как ты похудела, – шепчет мама, ласково касаясь моих волос. – Тебе стоит больше отдыхать, Стелла. И следить за питанием, дорогуша.

– И вам привет, мам, пап!

– Заходи скорее, я только что достала из духовки штрудель!

В доме меня встречает знакомый аромат кофе и пирога, испечённого специально для меня. Прохожу в гостиную, которая теперь мне кажется капсулой времени: старые фотографии, диван под бабушкиным покрывалом, книжные полки, забитые отцовскими любимыми книгами. Здесь время застыло, сохранив своё тепло и гостеприимство.

Отец достаёт бутылку красного вина, припрятанную для особых случаев. Мама суетливо накрывает на стол: яблочный пирог, жаркое, салаты. Нас явно ждёт целое пиршество. Такого количества еды втроём нам точно не осилить. Однако, кажется это заботит только меня.

Итак, мой папа, Стэнли Пирс – гений медицины. Его имя до сих пор частенько мелькает в медицинских изданиях, а его статьи в своё время изменили подходы к лечению военных. В то время, когда такой врач выступал на международном форуме, фурор был неизбежен. Папа много раз поступали предложения о престижных должностях, но он вежливо их отвергал, ссылаясь на командировки и исследовательские программы. Его отец, мой дед Оуэн, один из основателей Главного Медицинского Совета, рекордсмен-председатель. Заслуги дедушки были в основном в административной сфере, но вклад и в медицинскую этику неоспорим.

Таков мой род. А я, долгожданная дочь, должна была продолжить эту успешную династию гениев и светил медицины. Но, как это обычно бывает, я стала слабым звеном, оборвавшим цепь. Отец, должно быть, предвидел такой исход, видя даже мою неспособность к музыке, рисованию, плаванию и так далее. С тех пор мои недостатки множились, и я стала его личной неудачей. Папа не понимал моей заинтересованности к истории о его двоюродной сестре Глэдис. Некой белой вороне в нашей родне. Как и дядя Росс, ставший фермером, или кузен Билл, уличенный в краже шоколадки.

О Глэдис в нашем доме никогда не говорили. Это запретная тема, а оттого она казалось ещё интереснее. Информацию мне пришлось вытягивать долго и по крупицам у разных родственников.

Глэдис, была медсестрой военного времени, работавшая в полевом госпитале в Австрии. Случайный солдат завязал с ней роман, потом погиб на фронте, но успел наградить Глэдис ребёнком. Восемнадцатилетняя, одинокая, несчастная девушка, беременная, осталась одна. «Никто никогда не женится на женщине с ребёнком!» – твердила ей всё время её мать, которая и отправила бедную Глэдис в штат Дэлавер к дальним родственникам, чтобы избежать позора. Ребёнка Глэдис видела только раз, при рождении. Дальше не было никаких сведений. Глэдис была морально сломлена и подавлена после всего случившегося.

Нэнси, троюродная сестра папы, утверждала, что в семейном архиве сохранилась единственная фотография Глэдис, сделанная в психиатрической лечебнице в Ричмонде, куда её поместили, когда я поступила в университет. Моя мама сообщила мне о смерти Глэдис во время моих провальных экзаменов на втором курсе. Якобы начался пожар в столовой, который быстро охватил все корпуса лечебницы. Комната Глэдис превратилась в пепел. Она всегда говорила папе, что её вынесут из дома только в гробу. Вот Глэдис просто и «смели», как мусор.

Тогда я ещё не знала, хочу ли быть врачом. Вопросы перевешивали ответы. Смерть Глэдис тронула меня до глубины души, хотя я её не знала близко и даже никогда не видела. Все старались скрыть сумасшедшую родственнику, как некое уродство.

Только мне Глэдис была близка по духу. Её боль я ощущала почти физически. Мне отчаянно хотелось понять нелепую смерть Глэдис. Я не верила в случайность пожара. Почему она так боялась мира? Мог ли кто-то ей помочь? Слухи гласили, что Глэдис долгие годы намеренно вела себя неадекватно, чтобы оставаться в психушке навсегда.

Из раздумий меня выдергивает высокий голос мамы.

– Милая, ты с нами?

– Да, прости, задумалась.

– О чём же? – мама кладёт передо мной тарелку и столовые приборы.

– Почему-то мне вспомнилась Глэдис, – тихо произношу я, обращаясь скорее к себе, чем к родителям.

– Что, милая?– мама поворачивается ко мне и смотрит во все глаза.

– Ты о Глэдис думаешь?– отец, кажется, тоже уловил мою мысль.

–Да, – я киваю. – Сама не знаю почему. Мне кажется, я всегда понимала её поступки.

– Понимала? – в голосе отца проскальзывает лёгкое недоверие. – Она была больной женщиной, Стелла. К тому же ты никогда её не видела. Дорогая, мне кажется, у тебя сильно развито богатое воображение.

– Может быть. Но ведь что-то привело Глэдис к состоянию психоза? Что-то сломало её, добило окончательно.

– Верно. Но, к сожалению, мы не знаем всего, – вздыхает мама, пытаясь меня мягкость в голосе успокоить, – это случилось так давно. И так болезненно.

– Иногда, когда я думаю о ней, мне кажется, я чувствую её одиночество,– признаюсь я. – Странно, да?

– Ничего странного, – неожиданно говорит отец. – Может, в тебе есть что-то от неё. Иногда гены играют с нами злую шутку, Стелла. Всё-таки она была твоей родной тётей.

Слова папы неожиданно ранят меня. Я типа слабое звено в цепочке «правильных» родственников.