Тишина, с которой я живу

– Мальчик, ты кто? – слышится из-за спины, и кто-то большой и грубый одним лёгким ударом в спину толкает меня в комнату.

– Рыжая! – восклицает Ведьма, вставая со стула. Её рука невольно припадает к щекам с характерным шлепком. – А волосы! Где твои волосы?

– На мне мои волосы, – огрызаюсь я.

– Батюшки мои! Вот это новости!

– Бери бритву. Нечего с ними нянчиться! – говорит тот же голос за моей спиной.

Я оборачиваюсь. Это старик с щетиной и седыми стрижеными волосами. У него густые брови, которые торчат в разные стороны. Мешки под глазами и жёсткие огромные руки. Он выглядит грубо. Он выглядит уставшим.

Пока Ведьма достаёт электробритву, я замечаю, что за её столом сидит другой человек. Он приветливо улыбается мне и безмолвно следит за мной. Мне становится неловко за свой вид.

Ведьма усаживает меня на табурет и начинает водить бритвой по голове, стараясь не причитать. И дались им мои волосы. Мои же!

– Ты хорошо знакома с Водорослей? – спрашивает человек напротив.

На свету в его чёрных волосах проблескивает седина. Он сидит в выглаженной белой рубашке, но руки его, скрещенные на столе, такие же грубые, как у старика, который оставляет нас, как только Ведьма достаёт бритву.

Я пожимаю плечами и через паузу говорю:

– Мы дружим, – я молчу немного. – Нам сегодня раздавали воздушные шарики, и я хотела позвать его соревноваться. Я придумала такую игру. Но его нигде не было.

– А где твой шарик?

– Лопнул.

– А волосы ты зачем остригла?

– Да дались всем мои волосы! – я почти соскакиваю со стула, но Ведьма не даёт мне этого сделать.

– Сиди смирно, – говорит она. – И отвечай, когда взрослый спрашивает.

– Это всего лишь волосы. Отрастут.

– Тебе не нравится твой цвет? – спрашивает мужчина.

Что ему ответить? Что я ненавижу Пламя? Что меня с ней сравнивают? Что я завидую ей, потому что она ходит по всему городу? С Лётчиком? Одна? Что она красивая?

– Ры-жа-я-я, – растягивает моё имя Ведьма.

– Можешь не отвечать. Лучше скажи, когда ты в последний раз видела Водорослю?

Жужжит бритва.

– Он что, пропал?

Мужчина отвечает не сразу:

– Да.

Бритва продолжает жужжать.

– Это потому, что его здесь никто не любит, и у него нет друзей. Вот он и сбежал.

– Но ведь вы дружили?

Бритва жужжит.

– Ну… Я люблю с ним играть. Но с другими мальчишками тоже. Не всегда, но бывает. Водорослю не любят брать в футбол. Меня тоже, но скорее выберут меня, чем его.

Ведьма заканчивает работу и выключает бритву. Она отряхивает мои плечи. Я вскакиваю с табуретки.

– Он ведь вернётся, да?

Мужчина недолго молчит, потом по-доброму улыбается и говорит:

– Тебе так очень идёт.

Я начинаю плакать.

На следующий день после завтрака нас оставляют в столовой, чтобы сказать, что произошло на самом деле. Всё тот же мужчина в белой рубашке спокойно-сдержанно говорит:

– Мы посчитали разумным рассказать вам правду. Во-первых, ложь ни от чего вас не убережёт. Во-вторых, мы хотим предотвратить подобные случаи, – его голос хорошо поставлен и не дрожит. А мне всегда страшно стоять перед взрослыми. Разве взрослым не страшно стоять перед детьми? – В прошлую ночь Водоросля ушёл за забор через дыру, о которой нам не было известно. Он отправился на заброшенную стройку. Вероятнее всего – так предполагает Художник – Водоросля упал с большой высоты. Он разбился. Насмерть.

Бывает, Ведьма обливает нас холодной водой. Она называет это закаливанием. Прям из тазика сверху. И самое страшное, когда сердце переворачивается в груди – это когда вода только-только касается головы. Или когда летишь с велосипеда. Страшно только в первую долю секунды, а касаться земли уже не страшно.

«Насмерть» – это как первая доля секунды, растянутая по всей столовой.

«Насмерть» – это значит «навсегда». Не зря же у них одно начало.

Рядом со мной Тихая по слогам почти беззвучно произносит это мерзкое слово, пытаясь уловить его смысл. Ей четыре, а я вдвое старше.

Сама от себя не ожидая, вдруг вскакиваю на ноги. Все глазеют на меня, а у мужчины поднимаются брови. Я стою. Я стою и совсем не хочу садиться.

– Проход мы вчера закрыли, – продолжает мужчина, ненадолго задерживая на мне свой взгляд. Глаза у него чёрные, как морская бездна. – Мальчика увезли на кладбище и похоронили.

Все вдруг оживают и начинают шептаться. Ну, конечно! Кто не знает баек о кладбище? Я неожиданно вспоминаю, что мы должны были идти с Водорослей за волшебными кристаллами. Он один меня тогда поддержал. Я не замечаю, как сажусь под общий гул.

– Убедительная просьба, – ничуть не повышая голос, мужчина продолжает свою мысль. Взрослые умеют достигать своей цели. – Подумайте хорошенько, может, вы что-то замечали за ним или видели в ту ночь, в тот день. Подумайте.

Он кивает Швее, и та с Рыбаком начинает уводить детей из столовой. Мимо меня проходят, а я сижу, потому что я – неподвижная статуя. Если бы Медуза Горгона была мужчиной, то она была бы этим, в белой рубашке. Я встаю, когда почти все выходят, и подхожу к нему.

– Значит, он не вернётся? – я смотрю на его сверкающие чёрные ботинки.

– Он разбился.

– Я думала, он ушёл, чтобы вернуться. Я думала, когда он вернётся, он расскажет про свои приключения в городе, о самом городе и… и… и его все полюбят, и будут с ним дружить, – воздуха мне не хватает.

– Он разбился.

– Насмерть?

– Насмерть.

Я не могу заплакать. Как глупо! Это бы сейчас так помогло. Мужчина осторожно берёт мою ладонь и сжимает её в своей. Я и не думала, что плакать бывает так сложно. Ни единой слезинки.

Мужчина выводит меня из столовой и ведёт в комнату девочек. Я не понимаю этого, а просто иду за ним. Ноги сами идут, как заколдованные. Лёгкие сами дышат. А слёзы всё никак не катятся.

Весь день я помню смутно. Кажется, всё идёт как всегда. Летнее солнце жарит, облака лениво тащатся по небу. Мы едим, нас выводят гулять.

На следующий день я поднимаюсь наверх. Знаю, что все сейчас во дворе, и мне сильно хочется зайти к нему в комнату. Девочкам туда нельзя. Но я была там уже несколько раз и знаю, где его место. Он говорил, что не помещается в кровать, и из окна дует. Я не представляю, как мальчишки спят там, живут там, когда его нет.

Дверь в комнату мальчиков приоткрыта. Я осторожно касаюсь её рукой, и она, поддаваясь моему давлению, отворяется полностью. Пустая комната с такими же железными кроватями на пружинах, как и у нас. Те же льняные пожелтевшие от времени простыни, наволочки и пододеяльники. Из окна доносятся голоса с детской площадки и птичий гомон. На его кровати сидит мальчик. Незнакомый мальчик с кудрявой головой. Он смотрит себе под ноги, когда я появляюсь в дверном проёме, а потом на меня. Я смотрю ему в глаза. Почему он сидит на кровати? Мы молча смотрим друг на друга. Долго.

– Это не твоя кровать, – твёрдо произношу я спустя какое-то время. –Уходи!

– Я сплю на этой кровати несколько дней.

– Неправда, – делаю шаг вперёд – и вот я уже в запрещённом мне помещении всем телом. – Эта кровать принадлежит другому мальчику!

– Кому?

– Его тут нет, – я отвечаю не сразу, но всё так же решительно.

– Если его тут нет, значит, я могу на ней спать. И сидеть. И лежать.

Он ложится на кровать прямо в ботинках. И пусть они пока ещё не запачканы улицей, это совершенно бестактно. И возмутительно!

Я командирским шагом подхожу к нему и сбрасываю его ноги с кровати на пол. Он то ли испуганно, то ли удивлённо смотрит на меня – по нему не понять – и садится.

– Кто ты такая?

– Твой ночной кошмар! Вставай, – я хватаю его за руку и тяну на себя. – Ну же, вставай!

– Я Толстый. А ты давно здесь?

Я отпускаю его. Почему он задаёт все эти глупые вопросы, так беспечно рассиживая на кровати Водоросли?

– Так ты встанешь или нет?

– Нет.

– Иди на улицу! Погуляй! Познакомишься с ребятами. Я не видела тебя в столовой.

А может, не обращала на него внимания.

– А почему ты не на улице? – он спрашивает просто, без издёвок.

– Потому что я хочу быть здесь.

– Чтобы повидаться с тем, другим мальчиком?

– Чтобы повидать его кровать!

Она нахмуривает брови и становится очень серьёзным.

– Я ничего не понимаю.

Я сажусь рядом с ним. Наверное, он ничего не знает. Сидит тут один-одинёшенек, ни с кем не играет. Ещё не подружился ни с кем толком. Да и куда его было взрослым селить, как не на эту освободившуюся кровать?

– Тот мальчик умер, – я говорю это так просто, словно это случилось много лет назад.

– Умер?

– Ну да, – я молчу немного. – Знаешь, что это такое?

Он пожимает плечами.

– Умер – это значит, что ушёл навсегда, значит, что не вернётся.

– А если всё-таки вернётся?

– Не вернётся.

– Значит, эта кровать теперь моя?

Что за бесчувственный чурбан! Я бросаю на него язвительный взгляд. Он протягивает руку к моей голове и аккуратно трогает коротко бритую голову. Я вдруг вскакиваю – так мне это неприятно.

– Я просто хотел потрогать.

– Ты дурак!

– У них такой необычный цвет. Как у огня.

Я выбегаю из комнаты и на лестнице сталкиваюсь с Пустым, чуть не сбивая его с ног.

– Что это за задница рассиживает на кровати Водоросли? – и почему я решаю выместить злость на самом безобидном из нас?

Пустой смотрит на меня испуганно.

– Это Толстый. Он совсем недавно тут. А что ты делала в комнате мальчиков?

– Мимо шла.

– Он безобидный.

– Да уж! И бесчувственный! И тупой.

– Он просто боится.

Пустой смотрит куда-то поверх меня.

– Рыжая, – вдруг произносит он и запинается, – если бы ты знала, как упал Водоросля, ты бы рассказала?

Мои глаза невольно округляются. Пустой подозревает меня? Ну да, логично, мы хорошо общались с Водорослей. Хотя Пустой тоже.

– Но я ничего не знаю! – мой голос почему-то взлетает вверх.

– Нет, ну если бы ты знала или знала того, с кем он пошёл, ты бы рассказала?

– Тебе?

– Взрослым.

Power-Haus, Christian Reindl – Obscura

Я вдруг всё понимаю и отступаю назад. Забывая, что мы на лестнице, я запинаюсь о ступеньку сзади и падаю.

– Ты что-то знаешь?

Пустой молча мотает головой. А потом, опустив голову, кивает. Один раз.

– Ты что-то видел? – невольно шепчу.

Губы его дрожат. Мальчики не плачут? Плачут. Просто это скрывают.

– Он пошёл туда за мной, – он поднимает на меня свой взгляд, и в его глазах стоят слёзы. Губы продолжают дрожать. Он сам весь дрожит.

– Ты убил Водорослю?

– Нет, нет! – он кричит, а потом говорит тихо-тихо: – Да.

Помню, что я сбегаю вниз по лестнице. Помню, что Пустой кричит мне вдогонку: «Рыжая! Рыжая!». Помню, как меня ослепляет и оглушает улица. Помню, как становится громко и душно. А дальше ничего не помню.

Почему взрослеешь, когда совсем этого не ждёшь?

Календула

Когда Хирург объявляет мне, что я – ищейка, я не понимаю, что это значит. А это значит многое. Например, что мне теперь нужно собрать свой отряд. Или то, что теперь на мне большая ответственность. И, конечно, то, что помимо меня есть ещё три ищейки: Аквамарин, Жаба и Паук. Все они мужского пола, а я девушка.

Хирург говорит, что между нами не должно быть конкуренции. Наша задача – обеспечить на должном уровне существование себя и своего отряда. Но я буду честна: одна девушка против троих парней не имеет шанса быть на том же уровне. И тогда я понимаю, что ищейка не может иметь пола. А может, даже скорее быть мужчиной в своих поступках, чем женщиной. Потому что женщина, которая занимает высокую позицию в мужском мире, не может оставаться женщиной.

На мне лежит колоссальная ответственность. Она ложится мне на плечи именно в тот момент, когда Хирург называет меня ищейкой. Трое других были определены ранее. Я не могу быть слабой с ними. Я должна защищать свой отряд. Я не могу быть слабой со своим отрядом, потому что они должны не только знать, но и чувствовать, что могут на меня положиться. И тогда я понимаю, что я вообще не имею права быть слабой.

И это не то, кем я хочу быть.

Когда я понимаю, что мне нужно собирать отряд, я понимаю и то, что мне нужна сила. Физическая сила. Мне нужны парни.

Я предлагаю почти всем парням вступить в мой отряд. Мне не важны их особенности, мне важен их пол. Парень с татуировками первый, кто мне отказывает, и первый, чья улыбка меня очаровывает:

– Извини, но я уже дал своё согласие Жабе. Я человек слова. Но приятно познакомиться, Календула, я Кислород, но ты можешь называть меня Кислый.

Он протягивает мне руку, и я протягиваю свою, чтобы её пожать. Но он целует её, не отрывая от меня взгляда. Всего пару часов назад мною было принято решение не быть слабой, и вот я стою напротив человека, с которым я готова быть таковой.

Итого в моём отряде пять парней: Шквал, Старик, Лезвие, Броненосец и Холод. И две девушки: Пантера и Русалка.

Первый год выдаётся самым тяжёлым. Мы учимся жить в городе без инфраструктуры, где всё только выстраивается, где есть свои законы, которые нам только предстоит познать. Но молодость на многое закрывает глаза.

Город большой и светлый. Мы счастливые и свободные. Учимся правильной добычи самородков, практикуем навыки поиска домов.

Пару раз в месяц устраиваю посиделки. Сначала только для своих. Так мы сближаемся и узнаём друг друга получше.

Я много общаюсь с другими ищейками, чтобы не пропустить что-нибудь важное. Открыто на контакт идут Жаба и Аквамарин. Но Аква сам по себе парень флегматичный, а вот Жаба со своими ребятами полны энергии. Все у него играют на музыкальных инструментах и поют. Жаба предлагает совместное дело – провести первую масштабную вечеринку для всех желающих. И эта идея мне безумно нравится.

Я выбираю дом – большое здание не для жилья в три этажа с залом и сценой, большими коридорами и несколькими комнатами. Стулья парни – мои и Жабы – растаскивают по коридорам, чтобы освободить место для танцев. Потом приносятся инструменты. С Жабы – музыкальная программа на весь вечер, с меня – еда и напитки.

Мне нравится процесс подготовки. О еде договариваюсь со Шлюхой. Маленькое кафе, которое пользуется большой популярностью, – вот и весь бизнес Шлюхи. Но клиентоориентированность на высоте. Поскольку это всё требует затрат, мы с Жабой решаем установить взнос на вход, хотя бы чтобы выйти в ноль.

На вечеринку приходят, наверное, все. По крайней мере, так кажется. Нас не много в городе, но я давно не видела, чтобы все собирались под одной крышей. Тут не только мы, но и Паук со своей командой, и Аквамарин, а ещё и старики. Всем хочется почувствовать веселье и забыть о рутине. Это заряжает меня.

Эта вечеринка до сих пор остаётся самой значимой для меня. Город в это время кажется полным возможностей, а я – сил и радости.

Парень в татуировках, таскавший стулья, отлично поёт и играет на гитаре. Он в группе Жабьих исполняет какую-то драйвовую песню, которую я никогда не слышала ранее. Он посвящает её «всем представительницам прекрасного пола в зале».

Я смотрю, как он выступает на сцене, пока все вокруг танцуют, и любуюсь движениями его рук, его голосом, его страстью к этому делу. Он поёт в толпу, но на деле он будто не здесь, а где-то далеко. И меня это завораживает.

Я влюбляюсь не в него, а в ту энергию, что он в себе хранит. Нет, не хранит – он охотно делится ею со всеми окружающими, он заряжает остальных. И я тоже хочу полниться такой же энергией, хочу светить, заряжать, вдохновлять. Хотя бы себя. Хочу чувствовать себя уникальной, важной, не такой, как все.

В своём безумном ритме он танцует со Смог. Она тоже из Жабьих, так что неудивительно, что она так хорошо чувствует музыку. Они словно всю свою жизнь танцуют.

Когда музыка сменяется, я подхожу к Смог. Она дышит тяжело и пьёт воду из стаканчика. Лицо её красное и счастливое.

– Ты невероятно танцуешь! – делаю я комплимент.

– О, я? Ты смотрела на меня? – она улыбается, её короткие седые волосы прилипли ко лбу и щекам. – А я думала, что все смотрели на Кислого.

– И это тоже, просто я подумала, может, ты дашь мне несколько уроков по танцам?

– Чтобы танцевать, не нужны уроки – чувствуй музыку.

– Нет, я про серьёзные танцы. Этому ведь можно научиться?

Она ставит стаканчик на стол.

– Можно. Только парой уроков тут не обойдёшься.

– Хорошо, тогда я готова взять не пару, а целый миллион.

– Ладно, но нужно переговорить с учителем, – она переводит взгляд в центр толпы, где парень в татуировках, закатав рукава, уже танцует под другую музыку, заводя толпу.

– Он твой учитель? Но я не хочу с ним, я хочу с тобой.

– Он танцует значительно лучше, чем я, – Смог переводит взгляд на меня. – Ты, что же, его боишься?

– Нет, просто…

– Он тебе понравился? – она лукаво улыбается. Меня бросает в краску.

– Не то чтобы понравился, просто…

– Брось, с такой харизмой в него невозможно не влюбиться.

– Я его совсем не знаю.

– Но и меня тоже.

– Да, но он парень, а я совсем не умею танцевать, и с ним я буду безумно смущаться, а с тобой мне будет комфортнее.

– Хорошо. Но если Кислый спросит меня, почему ты обратилась ко мне, а не к нему, то я скажу, что ты сама отказалась от него.

– Пожалуйста, не надо.

Мне не хочется становиться искрой конфликта.

– Не волнуйся, он не обидчивый, – она снова лукаво улыбается. – Его это, скорее, раззадорит.

И с этого момента начинается моя любовь к движению, к осознанию себя, своего тела и своих эмоций. Смог учит меня не только двигаться, не только слышать музыку. Она учит слышать себя и не бояться себя и своих мыслей.

Смог не вела занятий раньше, но у неё прекрасно получается. Она выше и стройнее меня. Её движения осознаннее и точнее. И плавнее. И, конечно, красивее. Я почти каждый день хожу заниматься танцами в район Жабы, потому что она там живёт.

Смог находит отличный дом для занятий с огромными зеркалами во всю стену. Они в пыли и грязи, так что пару раз до и после занятий мы остаёмся с ней, чтобы их отмыть. Болтаем и шутим. Она мне – порою так кажется – ближе моего отряда. Но в нашей принадлежности к разным отрядам есть своя прелесть. Мы успеваем соскучиться друг по другу, и нам есть что обсудить при встрече.

Смог становится моей подружкой. Она почти всегда, если у них не планируется ходка, провожает меня до границы района. А в один из дней она предлагает не чахнуть в пыльном помещении и провести занятие на улице. Это меня немного пугает, ведь нас могут увидеть. Смог в ответ только смеётся:

– Танец – это ты. Если ты стесняешься своего танца, значит, ты стесняешься себя. Зачем же так жить? И потом, никому нет до нас дела. Ну, и, в-третьих, когда-нибудь на своей же вечеринке ты затанцуешь. И поверь мне: когда-нибудь ты побьёшь Кислого.

Середина сентября. Солнце греет своими последними лучами, и все мы ловим это тепло, зная, что впереди нас ждут морозы и ветра. Солнце осенью как будто в банке. Словно закупорено. Оно неподвижно, оттого так мало тепла. Оно исчезает, потому что мы его жадно хватаем. Такова уж природа человека: жадно хватать и наслаждаться, а потом страдать в отсутствии.

Смог выбирает небольшое пространство между двумя зданиями. Мы с ещё двумя девочками расчищаем пространство, чтобы нам было удобно: избавляемся от осколков и камней. Мне приятно, что, кроме меня и Смог, тут есть ещё кто-то, тогда кажется, что любопытные дома фокусируются не на мне, а на всех сразу, а оттого не так страшно. Смог сидит на кахоне, отбивая нам такт. Последние дневные лучи огибают наши горячие тела. Я, красная и счастливая, танцую под ритм в желтоватом сарафане до пят. Где-то слышится смех. Поднимаю ногу, почти как балерина из книжки. Я вполне могу дотянуться до неба. Мы смеёмся.

Пока собираем вещи на закате – теперь холодает быстро, – ко мне подходит Кислый:

– Доброго!

Я оборачиваюсь.

– Не хочешь потанцевать со мной на ближайшем вечере под музыку ребят? – он рукой указывает назад, где я замечаю несколько парней. – Они тут кое-что репетируют. Можем сделать показательное выступление. Зажжём толпу.

Он так искренне и широко улыбается.

– Нет, спасибо.

– Нет? – он разводит руками.

– Я ещё не готова танцевать на публике.

– Но ты только что танцевала на публике, мы с парнями сидели вон там, ты просто не видела.

Мимо проходит Смог с девчонками. Она загадочно улыбается мне.

– Моё «нет» значит нет.

– Но так ты никогда не будешь готова.

– И это будет мой выбор.

– Но танец нужно показывать.

– Ты танцуешь, потому что ты любишь внимание, Кислый, а я танцую, потому что люблю сам танец. Это разные вещи.

Завязываю мешок и ухожу. Мне чертовски приятно, что я отказала Кислому. Даже до конца не понимаю, почему. Хотела бы я танцевать с ним? Может быть. Но точно не тогда, когда на нас смотрят около десятка пар глаз. Я ведь налажаю, споткнусь где-нибудь. Его обворожительная улыбка всё исправит, но ощущение позора это не перекроет.

Кислый, оказывается, не дурак. Мало того, что он харизматичный, так ещё и умный. Ту вечеринку мы с Жабой устраиваем в стиле пышных юбок и строгих костюмов. Парни в костюмах – это отдельный вид искусства, но Кислый превосходит их всех. Белая рубашка с закатанными по локоть рукавами, из-под которых – забитые татуировками руки. Боже! Одно это вызывает во мне страстное любопытство. Мне очень хочется их коснуться. На меня эти закатанные рукава производят колоссальный эффект. Будто талию сдавливает тёплый тугой ремень, и я не могу удержаться, чтобы не улыбаться.

Я слежу за вечеринкой. Кислый, как всегда, танцует со Смог. Она одета под парня: в рубашку с бабочкой и прямые брюки, но это всё ей чертовски идёт, особенно под её короткую стрижку. Потом она вдруг вбегает в толпу и выманивает Жабу танцевать с ней. Огромный и неповоротливый, он пытается не подавать виду, что это не входит в его планы. Его танец вызывает невероятный фурор толпы. И Кислый подхватывает идею Смог, тоже вбегает в толпу. В мою сторону. Сердце замирает. Сейчас он вытащит танцевать меня!

Он хватает девушку с рыжими волосами в зелёном платье. Он стоит по правое от меня плечо. Он тянет её в центр, оглядывается на меня, улыбается и подмигивает. А я стою без лица.

Теряюсь от обиды. Он выбрал её, потому что… Ну, конечно, он выбрал её, потому что я сказала, что не готова танцевать. Вот и пожалуйста. Мои щёки горят от досады. Все вокруг танцуют, а я стою у стены, словно сама невидимая стенка.

Потом музыка меняется. Медленный танец. Конечно, каждая девушка мечтает, чтобы её пригласили танцевать. Но мне уже всё равно. Я даже не ищу его в толпе. Я ведь отказала – значит, всё. Пытаюсь собраться с мыслями и понять, как проветрить мозги. Поворачиваюсь и почти что врезаюсь в Броненосца. Он приглашает меня танцевать. Теряюсь. И в момент моего замешательства появляется Кислый:

– Боюсь, эта девушка уже приглашена, – он галантно протягивает мне руку.

Я растерянно смотрю на него и его ладонь, потом на Броненосца. Кислый же врёт.

– Но ты меня не приглашал, – решаю быть честной.

– Как же? – его брови поднимаются в удивлении. – Просто ты отказала, вот я и подумал, что женское «нет» может быть «да». Так, может быть, да?

Мне нравится его настойчивость. Мне нравится его искренность. И он сам мне тоже нравится.

Улыбаюсь ему. Его рука тёплая. Мы выходим в толпу, и он кладёт мне руку на талию. Мне так неловко смотреть ему в глаза – две чёрные бездны, что утыкаюсь лбом в плечо.

– От тебя пахнет свежескошенной травой, – тихо произносит он.

Улыбаюсь.

Он прижимает менять чуть сильнее, и в груди пробегают мурашки.

Наутро, когда я просыпаюсь, вся моя голова оказывается усыпанной розовыми гвоздиками и маргаритками. Я долго сижу перед трюмо и любуюсь собой в зеркало.

Хирург говорит, что мои цветы полезны и их нужно сдавать Швее, она-то уж придумает, что с ними делать. И раньше я приносила ей по одному-двум цветкам, но сегодня будет целый букет. Этим утром я обрадую Швею.

Швея – маленькая, чуть полноватая женщина с сединой в русой толстой косе, часто собранной на голове в култышку, и сухими руками. Она усаживает меня на стул перед большим зеркалом и, аккуратно орудуя инструментами, вынимает по цветку из волос.

– Высушу и сделаю какой-нибудь отвар, – говорит она, выкладывая цветы на тонкое льняное полотенце, разложенное на кровати. – Отчего же их так много на этот раз?

Улыбаюсь и молчу. И Швея, конечно, всё понимает.

– Кто бы он ни был, – продолжает Швея, – он обрёл сокровище. В конце концов, ему с тобой несказанно повезёт.

– Думаешь?

– А как же! Все женщины склоны осуждать своих мужчин за отсутствие цветов, а твой будет собирать их прямо с подушки.