Дети Истины

Там, в замерзших глубинах подземного озера, находился дракон. Он был скован льдом, обездвижен, но жив. Огромный и синий, он наверняка бы сливался с окружавшим его синим льдом, если бы белый свет не накапливался, не сиял на сложных геометрических узорах, сплошь покрывавших его колоссальную шкуру. Дракон поджал все сорок своих длинных лап-щупалец, делавших его также несколько похожим на осьминога, сжался весь в бугристый синий шар, будто в кулак огромной руки. Глаза дракона были открыты — огромные, очень светлые, почти прозрачные, они неотрывно смотрели прямо на Никиту. Еще мгновение — и в них проступили сотни, нет, тысячи, миллионы, миллиарды новых зрачков, горевших холодным белым огнем, огнем далеких звезд, бесконечного космоса. Еще мгновение — и Никита осознал, что это больше не дракон. Вместо синего сжавшегося дракона-осьминога прямо перед Никитой, совсем близко к поверхности льда, теперь было лицо девушки, светлокожее и тонкое, похожее на лицо Истины, но все же другое. Тела девушки видно не было, будто было оно глубже во льду, чем голова, и потому совсем скрыто от взгляда. На голове девушки не было волос. Высокий лоб, очень чистая кожа. Большие светло-голубые, почти прозрачные глаза девушки смотрели на Никиту. Никита протер ладонями лед, чтобы лучше ее рассмотреть. Лицо незнакомки стало теперь так близко к поверхности льда, что казалось собственным его, Никиты, отражением.

Глава 10. Великое Звено из Серебряного Дома

Раны на теле Никиты, образовавшиеся вследствие пережитого им падения с высоты, заживали удивительно быстро и легко. Уже на следующее утро после падения мальчик, проснувшись, аккуратно, с опаской отлепил скотч с плеча и бедра, чтобы обнаружить, что раны его за ночь затянулись совершенно. На месте ран остались только какие-то невнятные тусклые шрамы, которые выглядели такими старыми, что посторонний человек, наверное, их никогда бы и не заметил. Никита даже подумал, что, кажется, шрамы эти очень похожи на те, что остались у него после падения с велосипеда, случившегося лет пять тому назад. То был прескорбный случай, не имевший, впрочем, никакого отношения к тому, что происходило с мальчиком сейчас.

Сильно обрадованный и в то же время озадаченный Никита собирался в школу. Он-то боялся, что кровь из ран будет проступать сквозь школьную одежду и таким образом неизбежно привлечет нежелательное внимание одноклассников и учителей. Но раны зажили, совсем не кровоточили, и подобных неприятностей теперь не ожидалось. С другой стороны, Никита был мальчиком в целом не глупым и понимал, что такие раны, как получил он вчера, за ночь зажить ну никак не могут. Что-то здесь было не так… Что-то с НИМ было не так.

Размышляя об этом необычном явлении, Никита почему-то вспомнил о шкатулке, стоящей у бабушки в серванте. Была это очень необычная старинная вещь, выполненная из потемневшего до черноты серебра и имевшая форму деревенского домика. Домик размерами был примерно десять на пятнадцать сантиметров, имел острую двускатную крышу, трубу, окна и наличники на окнах; маленькая дверка в домик была на петельках и открывалась. Всю внешнюю поверхность домика покрывал узор из немного выпуклых, шахматным порядком расположенных прямоугольничков, сейчас едва заметных глазу, а раньше, наверное, блестевших ярким серебром. Чтобы шкатулку открыть и использовать, нужно было аккуратно приподнять и снять ее острую крышу. Внутри шкатулки на гладкой поверхности лежало несколько советских рублевых монет, пахло чем-то сладковатым — возможно, когда-то в ней хранили конфеты или благовония, но теперь запах этот почти выветрился, стал слабым, смешался с металлическим запахом советских монет и… Никита не знал, есть ли свой собственный запах у серебра.

В общем, это была превосходная и ценная вещь, неизменно будоражившая фантазию мальчика. Никита представлял, что домик этот должен был стоять где-то в дремучей чаще рядом с маленьким лесным озером. А жить в нем должна была лесная ведьма по имени Ирга.

Имя такое было ведьме дано в честь дерева ирга, росшего на кладбище рядом с могилой матери Никиты. Весной ирга цвела красивым белым цветом, который летом опадал, украшая белым ковриком землю могильного участка. Правда, тела матери в этой земле не было, ведь его так и не нашли в том лесном озере, где она, провалившись под лед, утонула. Был могильный камень, железная оградка, трава и ирга, а матери не было. Такое странное кладбище, вроде как просто место для памяти. Но в июле на веточках ирги зрели ягоды. Есть ягоды Бабушка запрещала, ведь росло то дерево на кладбище, и в понимании Бабушки плоды его были отравлены, опасны, но Никита все равно ел украдкой горстями сладко-кислые, терпкие ягодки.

Ведьма Ирга была ведьмой воздуха, воды, тепла и света. Была она не старухой, совсем наоборот, совсем молодой, вечно юной, легкой и почти прозрачной — как лесной воздух, спокойной — как озерная вода, сильной, яростной — как майская гроза. На рассвете она летала над поверхностью озера, нежно касаясь, оставляла на поверхности воды плавные расходящиеся круги. Днем она погружалась на дно озера и, словно русалка, плавала и резвилась, играла с рыбками и стайками мальков. Вечером Ирга отдыхала в своем домике темного серебра. Домик этот, видимо, заряжал ее невероятной энергией, потому что, когда она вновь выбиралась из домика ночью, Ирга начинала светиться, сиять, словно гигантский светлячок, словно горящая белая звезда. Зависнув над озером, сияя на фоне спокойной воды и звездного неба, ведьма крутилась, вращалась вокруг своей оси в бешеном порывистом танце, намагничивая пространство, привлекая и увлекая в свой вихрь тысячи жуков и мотыльков, пока вновь наконец не наступал рассвет. Зачем ей было это нужно, никто бы точно не сказал. Только пока жила рядом ведьма Ирга, лесное озеро это никогда не замерзало, даже в самый лютый мороз вода его была свободна ото льда, чиста и прозрачна.

Отцом Ирги был Великий Северный Дракон. Он повелевал холодом, тьмой, смертью и порядком. Ему не нравилось, что Ирга нарушает законы природы и своим светом и теплом не дает лесному озеру замерзнуть зимой. А еще он хотел, чтобы Ирга родила ребенка — наследника его, Дракона, древней магии, способного объединить тьму, холод и смерть со светом, теплом и жизнью и обеспечить таким образом порядок и единство во Вселенной. Но Ирга не хотела подчиняться воле Дракона. Она еще не встретила того, кто мог бы стать отцом ребенка. Столетия шли за столетиями, и Дракон потерял наконец терпение. И вот, когда одной зимой Ирга по обыкновению резвилась днем с рыбками на дне озера, Великий Северный Дракон налетел и своим дыханием в мгновение обратил всю воду озера в чистый лед. Ирга не успела выбраться наружу и так осталась заключенной во льду. Тогда Великий Северный Дракон потребовал от нее выполнить свой приказ, иначе ведьма была бы обречена оставаться во льду вечно. Ирга подчинилась воле отца, и вскоре в глубине замерзшего озера у Ирги родился ребенок. Ирга знала, что ей нужно будет отдать ребенка Дракону для выполнения Великой Миссии, страшилась и, как могла, оттягивала момент расставания. Четыре сотни лет провели мать и дитя в глубине замерзшего озера, магия Ирги поддерживала в них жизнь и единство. Ведьма, наверное, хотела бы оставаться со своим ребенком вечно, но момент пришел, Великий Северный Дракон наконец призвал своего отпрыска. Свершилось Великое Превращение.

Никита чувствовал свою связь с ведьмой Иргой и Северным Драконом. Если Ирга каким-то образом передала ему часть их магических сил, то, пожалуй, это бы все объяснило. Поэтому он, Никита, мог падать с большой высоты и оставаться жив, поэтому кровь не шла из ран и затягивались они без следа всего за одну ночь. Поэтому он всегда чувствовал себя таким не похожим, таким отдельным от всех людей вокруг себя. Он — сосуд, вместилище древней силы. Он, вкусивший плоды кладбищенского дерева, впитал вместе с ними магию жизни и смерти.

Теперь он, Никита, — повелитель воздуха и воды, холода и тепла, сияющая во тьме звезда, таящийся в глубине дракон. Его призвание — соединить мироздание, стать мостом, инструментом… звеном. Да… Он — Звено… И имя ему — Великое Звено из Серебряного Дома.

Глава 11. Странный сосед и порно-бизнес-звезда

Никита Алексеевич проснулся. Кажется, эти сны совсем поглотили его. Реальность запуталась в них, смешалась, потерялась, и не было способа понять, различить, дистиллировать её.

Сквалыжник подумал, что с точки зрения человека физические процессы идут только в одном направлении — кофе с молоком смешиваются и уже не разделяются обратно. Необратимость изменений определяет наше восприятие времени. Время для нас движется только вперёд, так как мы не способны вновь отделить кофе от молока, во всяком случае отделить по-настоящему, атом к атому, кварк к кварку, лептон к лептону, и даже если бы стало возможным создать невероятный, идеальный, полностью идентичный дубликат, мы никогда не будем способны воссоздать всё первоначальное, то есть существовавшее до смешения, невообразимое бесконечное множество связей между элементами кофе и молока со всеми остальными элементами во вселенной. А они, все эти мельчайшие элементы кофе и молока, стакана, в которые они налиты, столика, на котором стоят эти стаканы, ёжика в лесу, камня на поверхности Марса, чёрной дыры в центре Млечного Пути, — все они связаны, связаны неразрывно, связаны через загадочные квантовые поля стандартной модели, связаны через не уместившуюся в стандартную модель гравитацию. А значит, по-настоящему вернуться назад невозможно. Невозможно для… человека, и это важное уточнение.

Может ли он, Никита Алексеевич, распутать, разделить то, что так плотно и буйно смешалось в его собственной психике? Может ли он развернуть стрелу времени вспять, дистиллировать истину — исходную реальность, не искажённую его травмированным восприятием, защитными механизмами повреждённого разума, или же он обречён на вечное блуждание во мгле, не способный даже осознать степени собственного безумия?

Сквалыжнику нужно было собираться. Несмотря на обилие внезапно настигших его необычных событий и переживаний, у Никиты Алексеевича была работа, встречи с ним ждали пациенты.

Работа дала Сквалыжнику некоторое облегчение, всё там было как раньше, всё привычно — ревнивец привычно жаловался на коварную-изменщицу жену, депрессивная истеричка требовала любви и заботы, жертва сектантов психически разваливался на части. Приходили и другие пациенты, и везде Никите Алексеевичу всё было понятно, местами даже становилось скучно и банально. В такие моменты он внутренне давал себе пинка, так как серьёзно относился к своей работе и вовсе не собирался лениться и халтурить. Психотерапевт терпеливо успокаивал, ободрял и объяснял, подобно детективу методично искал и находил глубинные причины проблем пациентов в их несчастливом, полузабытом, полуотвергнутом детстве, поощрял пациентов систематизировать, планировать и думать, раскладывал по полочкам весь их внутренний хаос.

Отработав целый день и направляясь уже на выход из офисного здания, Сквалыжник столкнулся с соседом по кабинету Мишей Васильковым.

Миша держал интернет-магазин со всякой странной всячиной, и в соседнем помещении располагался его склад, офис, база, алтарь, альков и убежище. Помещение это, пятнадцати квадратных метров, было необычным, и в странности, эксцентричности своей уступало, пожалуй, только лавке старого китайца из фильма «Гремлины», а поскольку в отличие от той лавки не было выдуманным, то не уступало в принципе совсем ничему. Эта небольшая комната была наполнена поистине удивительным количеством разнообразного хлама. Буквально каждый кубический сантиметр пространства был чем-то занят. Везде что-то стояло, лежало, висело, торчало, светило, мерцало и пахло. Взгляд поражала удивительная несочетаемость предметов: некрасивые и хлипкие на вид металлические кофейные столики в квази-китайском стиле соседствовали с промышленными вентиляторами, коробками с офисной техникой, большими деревянными луками, длинными зонтиками в форме самурайских мечей, холодильником для хранения грибов, большими неизвестно для чего предназначенными деревянными слэбами и уже просто огромным, двух метров в высоту, напольным зеркалом в помпезной венецианской деревянной раме. Каждый из предметов, нашедших себе место на полу, служил как бы подставкой и опорой для груды более маленьких предметов. Всё было завалено разнообразнейшими фигурками, игрушками и сувенирами, чашками и кружками, кепками и панамами, магнитиками, бутылками с лимонадом, коробочками с чаем, конфетами и фантиками от конфет. В помещении было невероятно жарко, так как беспрестанно работал электрический радиатор. Невыносимо пахло потом. Свет в комнате был приглушён, в жарком и спёртом воздухе горели разноцветными огоньками развешанные повсюду светодиодные ленты. На стене висел постер из «Секретных материалов» с летающей тарелкой и фразой «I want to believe».

Посреди всего этого чудовищного многообразия стояло компьютерное кресло на колёсиках и стол с компьютером хозяина помещения. Мише Василькову было под сорок лет, он имел средний рост, небольшой животик, жидкую бородку и залысину, был одет в яркую рубашку с коротким рукавом и каким-то неразборчивым узором, тёмный тёплый шарф, длинные светлые шорты ниже колен, на худых, бледных ногах его красовались войлочные тапочки и неуместные здесь высокие классические тёмные носки.

Дверь в помещение Василькова всегда была наглухо закрыта, но он неизменно с какой-то сверхъестественной точностью определял момент, когда Сквалыжник проходит мимо этой двери, направляясь по коридорчику в туалет или на выход из офисного блока. Каждый раз, когда Никита Алексеевич оказывался рядом с дверью, Васильков опрометью выскакивал в коридор и начинал разговор с психотерапевтом. Сквалыжник сначала пугался и напрягался от таких засад со стороны соседа, но потом понял, что появление Василькова и разговор с ним просто являются неизбежными и потому сравнимы с явлениями природы, которые можно наблюдать и испытывать на себе, но противодействовать которым невозможно или нецелесообразно. К тому же Никита Алексеевич со временем твёрдо уверился, что Васильков абсолютно безопасен. Правда, и удовольствия от общения с соседом психотерапевт не испытывал. Слишком уж эксцентричный Васильков был не похож на Сквалыжника. Во всяком случае, не похож на ту часть личности Сквалыжника, которую сам Никита Алексеевич выделял, одобрял и считал «настоящим собой». Так или иначе, дальше прихожей в своей ментальной крепости Сквалыжник Василькова не пускал.

— Никита, ты опять работаешь до поздна, — начал вместо приветствия Васильков. — Сколько «никит» ты сегодня сделал?

«Никитами» соседи, с подачи Василькова, условились называть норму рабочей нагрузки психотерапевта. Когда Сквалыжник в первый раз рассказал соседу о количестве рабочих часов, которые он проводит в день с пациентами, а было этих часов в тот день шесть или семь, Васильков ужаснулся и сказал, что лично для него и трёх рабочих часов в день вполне достаточно, а потому эту норму в три рабочих часа он будет называть «никитой». Следовательно, если Никита Алексеевич, например, в какой-нибудь день проводил с пациентами, скажем, шесть часов, то между соседями считалось, что в тот день он сделал два «никиты». В такие дни Васильков как будто одновременно и восхищался, и сочувствовал психотерапевту, говорил, что Сквалыжник остаётся для него недосягаемым идеалом продуктивности, и что так убивать себя нельзя.

— Сегодня два с половиной «никиты», — с некоторой гордостью и удовлетворением ответил Никита Алексеевич.

— Ты хуже выглядишь, Никита. Знаешь, как гриб вне грибницы, такой затерянный гриб… Может, маслёнок. — Васильков медленно и озабоченно покачал головой. Сквалыжник явственно представил себе, каково это — быть затерянным маслёнком вдали от грибницы — семьи. Впрочем, если бы сам Васильков был грибом, то был бы несомненно мухомором.

Однако Васильков тут же сменил и тему, и тон, начал говорить быстро, возбуждённо, будто что-то распирало его изнутри:

— А ко мне, представляешь себе, сегодня сюда придёт порно-звезда! Ну бывшая. Только тихо! Никому не говори! Когда-то она была порно-королевой, но теперь она успешная бизнес-леди. Представляешь, планирует вложиться в недвижимость и хочет, чтобы я ей помог найти подходящие объекты.

Васильков, кроме того, что был владельцем интернет-магазина со всякой всячиной, также был, с его собственных слов, невероятно опытным и продвинутым программистом, стоявшим у основ отечественного кодинга, криптоинвестором, а также бизнес-аналитиком и консультантом по инвестициям. Именно этой последней из ипостасей Василькова по неизвестной причине заинтересовалась бывшая королева порно-сцены, а ныне уважаемая бизнес-леди Юстина Х.

— И что же она хочет найти? — уточнил Сквалыжник, чтобы как-то поддержать разговор. Порно-бизнес-леди-звезда в целом была забавной и необычной темой для обсуждения. Никита Алексеевич даже в душе поразился тому, как странные люди имеют тенденцию и способность находить друг друга в этом мире. Ведь, видимо, только такая многогранная дама и могла доверить свои потом и, ну скажем… кровью… добытые финансы Василькову.

— Она хочет найти дом, чтобы вложить деньги. Может, где-нибудь на новой Риге. Моя помощница уже анализирует рынок, — деловито ответил Васильков.

Никита Алексеевич попытался представить себе человека, более того девушку, женщину, ставшую (добровольно!) помощницей Василькова, и смог представить себе её довольно легко, ведь и в данном случае работал тот же самый принцип — странные люди каким-то образом находят и объединяются друг с другом.

— Только тихо! Тихо! — зашипел Васильков. — Она должна вот-вот прийти. Мы с ней запрёмся в моём кабинете. Я даже не знаю, как тебе подсмотреть… Подсмотреть будет сложно… Может, если ты очень хочешь, когда она будет уже уходить… Ты слушай внимательно, и когда услышишь, что у меня дверь открылась и мы выходим, ты выйди и как бы пройди мимо, ну как будто в туалет, а сам одним глазком подсмотри.

— Да ну, я не стану, — засмущался Сквалыжник. Сама идея о том, чтобы посмотреть своими глазами на порно-бизнес-леди-звезду, была немного манящей, но не станет же он, Никита Алексеевич, в самом деле караулить её бог знает где, в коридоре, и подсматривать одним глазком.

— Ну смотри… — как бы разочарованно, но одновременно успокоенно сказал Васильков. — Ты ко мне зайди потом вечером, я тебе обязательно всё расскажу. Сейчас не могу, она вот-вот придёт. Мы с тобой потом всё-всё обсудим. Только тихо.

— Я уже так поздно, наверное, не досижу… — ответил неуверенно Сквалыжник. Было уже почти восемь вечера.

— Тогда я тебе всё расскажу завтра! Ты тоже мне что-то расскажешь. Ты же будешь здесь завтра? Всё, побегу, вот-вот придёт моя порно-звезда! В молодости она была, а сейчас уже не так, но всё равно! Всё узнаваемо! — с этими словами Васильков унёсся прочь по коридору в направлении кухни офисного блока, неся в руках поднос с двумя чашками и заварочным чайником.

Никита Алексеевич посмотрел Мише вслед и, уже выходя из офисного блока, почти успел подумать, что как-то он, Сквалыжник, кажется, скучно живёт. Однако мысли этой он продолжить не успел, так как прямо в дверях лоб в лоб столкнулся с особой, в которой безошибочно сразу узнал бывшую порно-леди и нынешнюю бизнес-звезду Юстину Х.

Юстина была не молода, однако её возраст на глаз определить было сложно. Очень худая, прямая и очень высокая, на полголовы выше Сквалыжника, хотя дело могло быть и в высоких каблуках. Её длинные до пояса прямые пепельного цвета волосы почти сливались с пепельного цвета брючным костюмом. Рукава у пиджака были короткими, как бы обрезанными у самых плеч, так что длинные худые руки Юстины оказались оголёнными. Руки эти были испещрены синими, будто набухшими венами и чёрными геометрическими татуировками в виде вытянутых прозрачных фигур цилиндрической формы. Кисти рук крупные, пальцы длинные, заострённые короткие ногти с чёрным лаком. На её тонком симметричном красивом лице совсем не было косметики, кожа была очень бледной, брови и ресницы казались почти бесцветными и не были видны, большие глаза имели яркий фиалковый цвет.

Сквалыжник на миг замер от внезапного зрелища столь необычной, противоречивой красоты. Внешность Юстины завораживала, отталкивала и привлекала одновременно. Был в ней этакий вампирский шик. Затем Никита Алексеевич всё же подвинулся, дав бывшей порно-звезде войти в пространство офисного блока.

Взгляд её фиалковых глаз остановился на Сквалыжнике.

— Где Васильков? — спросила она. Высокий, звонкий голос, словно колокольчик.

— Где-то там, — Никита Алексеевич махнул в сторону кухни.

— А кто вы?

— Я — Сквалыжник, — ответил Сквалыжник и зачем-то уточнил: — Психотерапевт.

— Я всегда находила это забавным. Кто первым надел халат, тот и врач, — бледное лицо Юстины оставалось бесстрастным. — Впрочем, к вам я зайду.

Никита Алексеевич уже было открыл рот, чтобы что-то сказать, но вдруг прибежал Васильков и быстро увлёк бизнес-порно-леди-звезду в свой кабинет, плотно прикрыв за ними дверь.

Сквалыжник пожал плечами, обратил внимание на какую-то пустоту в голове, как будто встреча с Юстиной Х. разом уничтожила там все мысли и чувства, и уже собрался наконец покинуть офисный блок, как вдруг с досадой вспомнил, что не выключил свет в своём кабинете. Точнее так: он не был абсолютно уверен, что выключил, а потому нужно было вернуться и проверить. Давно прошли времена, когда Сквалыжника ежедневно часами мучали компульсивные ритуалы проверки и перепроверки всего подряд, необходимые для успокоения тревоги. Это он в себе как-то победил, преодолел, а может, и просто подавил, спрятал поглубже, в подвал своей внутренней крепости.

Ругая себя за подчинение и потакание собственной тревоге, психотерапевт вновь зашёл в свой кабинет и сразу ругать себя перестал, ведь в кабинете, молодая, хрупкая, загадочная и пугающая, источающая густой сладковатый с металлическими нотками аромат, в чёрном, ломком, словно промасленная бумага плаще, его ждала Истина.

Глава 12. Колыбельная для Никиты

Был конец ноября 1999 года. С тех пор как Никита упал с высоты и обнаружил в себе магические силы и великое предназначение, прошёл месяц. За это время состояние Никиты часто и резко изменялось. То ему казалось, что всё в мире подчиняется ему, что он главный элемент мироздания, просто элемент потерянный, как бы вроде завалившийся куда-то, закатившийся в щель между разбитыми ступенями. В такие моменты мальчик переживал невероятный подъём, обретал много энергии и сил и начинал делать что-нибудь, что в его понимании приближало и готовило его к великому будущему: читал книги по философии, религии, истории и психологии, по самоучителю изучал карате, йогу и дзен-буддийскую медитацию, занимался с гантелями, приседал и отжимался.

В такие периоды подъёма Никиту невероятно захватывали и увлекали разные планы и идеи, — он часами фантазировал, в мельчайших деталях продумывал планы по превращению себя в нечто значительное и даже замечательное, сообразное с его способностями и предназначением. В некоторых мечтах он видел себя меняющим мир богатым бизнесменом, в других — тибетским гуру-мудрецом, великим писателем и контркультурным бунтарём, лекарем и священником, легендарным воином, крутым иллюзионистом, магом и святым.

Эти фантазии, мечты и планы доводили мальчика сначала до экстаза, воспаления сознания, а затем до изнеможения, истощения всех его душевных сил. Тогда истощённого его захватывали тревога, одиночество и пустота. Его слуховое восприятие обострялось, мучал шум от грузовиков, проезжающих по шоссе рядом с его домом. Натужный рёв больших моторов, визг колоссальных шин, протяжные, бесконечно громкие, приближающиеся и затем уносящиеся вдаль гудки автомобильных сигналов. Болела голова, пульсировал затылок. Никита пытался зажать уши руками, но это не помогало — вибрации от скоростного напряжённого шоссе пронизывали весь его дом: пол, мебель, стены, люстру — всё пульсировало, всё дрожало, он сам пульсировал, дрожал.

Никита сидел на полу своей комнаты, прижавшись головой к холодной батарее. Несмотря на холод на улице, отопление в доме почему-то задерживали, или же сама система отопления была сломана, сгнила от времени — дом-то был старый. Холодный чугун батареи приятно охлаждал щёку и висок мальчика, но этой местной заморозки ему достаточно не было.

Никита слышал от кого-то во дворе, что чтобы унять боль в голове, нужно себя порезать, — тогда вроде сразу отвлекаешься. Никите этот способ всегда казался каким-то чуждым, может, для кого-то другого, более отчаянного, дерзкого.