Дети Истины

Глава 20. Невероятная хрупкость бытия

После школы в четверг Никита, Васька, Марк и Паша впервые гуляли вместе с девочками — Ликой и Верой. Ребят свёл вместе Никита, может быть впервые выступив тем самым мостиком, соединителем, звеном, которым он всегда втайне хотел быть.

Настроение у ребят было хорошее. Вся компания расположилась в единственном на весь большой район сквере на двух стоявших очень близко друг против друга зелёных плохо покрашенных скамейках с чугунными боковинами и сиденьями из длинных деревянных реек. То, что сиденья были деревянными, позволяло местным подросткам и бабушкам часами сидеть на этих удачно расположенных скамейках даже в холодное зимнее время, а потому на скамейки существовал высокий спрос. Спрос неизбежно порождал конкуренцию, подчас достигавшую накала настоящей битвы. Будто коршуны, подростки и бабушки кружили по скверу, высматривая тот самый момент, когда вожделенное место наконец освободится. Силы и шансы соперников были примерно равны. Бабушки брали внимательностью и методичностью визуального контроля, подростки часто отвлекались, но брали быстротою ног.

В тот день Никите с друзьями повезло — когда они в условленное время собрались в сквере, скамейки были свободны. Лика заняла место посередине между Никитой и Верой, напротив расположились Паша, Васька и Марк. Паша занял центр воображаемой сцены, бесперебойно шутил, рассказывал истории и анекдоты. В этот плотный Пашкин поток временами врывались геройские истории Васьки, в полной и даже избыточной мере раскрывавшие Васькины наблюдательность, смекалку и молодецкую удаль. Васька старался говорить немногословно и веско, широко расправляя при этом свои и без того широкие плечи. Девочки слушали шутки и рассказы, то и дело что-то весело щебетали друг другу на ушко, по всей видимости наслаждаясь вниманием аж четверых новых парней. Марк и Никита больше стеснялись и молчали, лишь изредка участвуя в общем веселье и беседе.

Несмотря на то, что Никита будто уступил Пашке и Ваське ведущие роли, он втайне ликовал, ведь именно он сидел рядом с Ликой, их бёдра и колени соприкасались. Они просто изначально так сели и будто по молчаливому сговору не стали потом раздвигаться. Соприкасались они едва-едва, на обоих подростках были джинсы, а под джинсами в это холодное время года наверняка ещё колготки и кальсоны, но места даже такого условного и отдалённого соприкосновения у Никиты будто горели сладостным огнём. В этом соприкосновении для мальчика были загадка, желание, ожидание и обещание.

Никита украдкой поглядывал на Лику, на её чистое, улыбчивое, разрумянившееся от холода и удовольствия лицо, на выбившийся из-под её белой шерстяной шапочки игривый завиток соломенных волос. Кажется, Лика то и дело замечала несмелые, но частые взгляды Никиты, и тогда в её собственном взгляде появлялась лукавая хитринка, а кончики тонких розовых губ изгибались чуточку вверх. В какой-то момент она зачем-то сняла перчатку с левой руки и положила ладонь на своё колено, очень близко к колену Никиты, и Никита тогда будто случайно, будто что-то поправляя, дотронулся до тонких длинных пальцев Лики своей давно замёрзшей без перчаток (перчатки Никиты лежали в кармане) рукой.

Лика тогда вдруг повернулась к нему, может быть в первый раз за весь день, и смело, с вызовом посмотрела Никите прямо в глаза. На секунду она задержала свой взгляд, и Никита наблюдал и удивлялся, какими яркими в этот тусклый зимний день были её зелёные глаза. Она вновь отвернулась, а ему нестерпимо хотелось поцеловать её в губы. Он будто бы даже представлял, каков будет их вкус — почему-то Никите казалось, что будет этот вкус сладким с мягкими нотками миндаля, вишни и сливы. Вероятно, сам не зная того или не признаваясь себе в этом, мальчик в тот момент воспроизводил в своей фантазии вкус ягоды дерева ирга, росшего на могиле его матери, ягоды, которую он всегда, тайком от Бабушки, ел с этого дерева, когда они вместе бывали на кладбище летом. Но проводить такую ассоциацию со вкусом губ Лики Никите бы, конечно, не хотелось. Действительно, могла ли могила и мамина смерть иметь что-то общее с той радостной яркой жизнью, наполнявшей в то мгновение личико Лики и сердце Никиты?

Ребята в тот день долго сидели, затем, всё-таки замёрзнув, ходили по району, гуляли вместе допоздна. И так как был этот день четвергом, Никита незадолго до восьми вечера на время оставил друзей, сказав, что должен по делу заглянуть домой и затем выйдет на улицу снова. Но друзей он, конечно, обманул и пошёл совсем не домой. В этот четверг, как и с недавнего времени в каждый четверг, ровно в 19:56 у автобусной остановки на другой стороне Шоссе Энтузиастов Никита увидел невысокую девушку в длинном чёрном блестящем, не по погоде тонком плаще. Как обычно, девушка просто стояла и смотрела на Никиту сквозь потоки несущихся между ними машин. И тогда уже бившееся сегодня быстро и неровно после встречи с Ликой сердце Никиты на четыре долгие минуты с радостью и глубокой, словно самый глубокий в мире фьорд, тоской ускорилось ещё сильнее и заныло.

Дождавшись, пока незнакомка в плаще вновь сядет в автобус и уедет, Никита вернулся к друзьям, и мальчики проводили девочек до дома — были Лика с Верой соседками. Паша на прощание полез к девчонкам обниматься, а Никите, хотя он тоже очень хотел обнять Лику, было как-то неловко. Лика стояла и смотрела на Никиту, и ей, кажется, тоже было неловко. А Вера, уже уходя, у двери в подъезд вдруг порывисто обернулась и крепко обняла Никиту, быстро коснувшись его холодной, шершавой, никогда не видевшей крема щеки своей тёплой и нежной щекой.

Девочки ушли, и друзья смотрели на Никиту с неприкрытой досадой и завистью.

— Давайте расставим все точки над «Ё». Вера — моя, — отчеканил Васька, по очереди обводя друзей глазами.

— И если ты уже передумал, — быстро дополнил Паша, обращаясь к Никите, — то я беру себе Лику!

Так как именно Никита привел девочек в компанию, то его право на Лику как бы подразумевалось само собой, но интерес к нему со стороны ещё и Веры, синеглазой брюнетки с уже вполне обозначившейся красивой фигурой типа «песочные часы», был для мальчишек явно перебором.

Никита растерянно посмотрел на пацанов. Для него самого демарш Веры стал полным сюрпризом. Хотя Вера была привлекательной девочкой, и Никита не мог, конечно, этого не замечать, ему нравилась именно Лика.

— Мне кажется, нравится именно Лика, — сказал Никита, впрочем прозвучал при этом не вполне уверенно, будто стесняясь выложить перед друзьями все свои скрытые карты.

Паша, похоже, ожидавший именно такого ответа, только громко вздохнул и разочарованно пожал плечами, тем самым смиренно соглашаясь с озвученным Никитой выбором.

— На том и порешили, — с явным облегчением сказал Васька и на всякий случай ещё раз по очереди обвёл друзей тяжёлым взглядом, проверяя, не появилось ли у кого из них какого-то иного мнения.

Впрочем, как только он отвёл взгляд от Марка, тот немедленно выкрикнул, указывая пальцем на Никиту и чуть ли не плюясь слюной:

— Кто дал ему право выбирать!? — Марк смотрел на Никиту очень зло, будто Никита у него что-то важное отнял.

Никита теперь уж совсем потерялся, смешался и не знал, что на это сказать. Но ему пришёл на помощь Васька. Рослый, широкий и рыжий Васька подошёл к Марку очень близко и практически над ним навис, тем самым заставив Марка опустить глаза, затем Васька смачно плюнул куда-то в сторону и коротко сказал:

— Не будь гандоном!

На этом дискуссия между друзьями была закончена, и вскоре, удовлетворённые результатом или нет, они разошлись по домам.

В тот вечер, зайдя к себе домой и быстро прошмыгнув в свою комнату, Никита обнаружил Бабушку сидящей на его кровати. Невысокого роста, не худая, но и не толстая, одета она была в серое тёплое вязаное платье, на голове седые волосы были намотаны на множество цепких цилиндрических бигуди-липучек.

— Никиточка, ты опять гуляешь допоздна, — пожаловалась Бабушка. — У меня уже и давление поднялось, я корвалол уже выпила два раза, не помогло, прилегла, думала поспать, но спать не смогла, всё волновалась, всё ждала, пока ты придёшь, а ты всё не идёшь. Уже вся измучилась, думала бежать на улицу тебя искать или маме Марка звонить, она вот в отличие от меня всегда знает, где её сын ходит.

Когда Бабушка жаловалась, она говорила причитающим, довольно громким, но при этом как бы измождённым голосом и зачем-то то и дело поднимала вверх лицо, возможно тем самым обращая свой взгляд к немилосердным небесам или же, наоборот, ища у этих небес понимания и защиты от неблагодарности людской и, в частности, Никиты.

Никита поморщился. К манипуляциям Бабушки он давно привык. Чувство вины за её неблагополучие и нездоровье въелось в него глубоко, подобно тому как машинная смазка въедается глубоко под кожу ладоней механиков и уже не отмывается, как бы тщательно они свои руки ни мыли.

Впрочем, какого-либо конкретного вопроса от Бабушки не прозвучало, что было хорошо, так как позволяло Никите сохранять молчание и, следовательно, некоторую анонимность.

Бабушка, до того вроде и говорившая с Никитой и одновременно будто его не замечавшая, теперь наконец пристально посмотрела на него, неловко стоявшего посреди своей комнаты, и добавила:

— Я всё-таки позвонила маме Марка. Ты думаешь, что я не узнаю, что вы с девочками гуляете? Знаю их, из десятого дома — Анжелика и Вера.

Никита смотрел в пол, от жгучего стыда не знал, куда деться. Однако Бабушка на этой теме почему-то не задержалась и продолжила:

— И знаешь, что мама Марка мне ещё сказала? Она мне сказала — Бабушка говорила дальше, на самом деле не ожидая от Никиты ответа, — что на нашем районе кто-то режет детей. Вчера нашли двух мальчишек твоего возраста в кустах с перерезанным горлом.

Никита только пожал плечами. Убийствами сейчас никого нельзя удивить, они то и дело случались, рядовая вещь, не какая-то редкость. Про них постоянно говорили в новостях, снимали сериалы, болтали в школе и у подъезда. Все знали о преступности и одновременно никому до неё не было дела.

— Я тебе всегда говорю — ты должен быть очень осторожным! Ни с кем не ходи, ничего не принимай! Пойдёте куда-то, выпьете в кустах, там вас и прирежут! Сейчас такие времена, страшные люди вокруг, сколько этих историй рассказывают, а тебе всё хиханьки-хаханьки! Ты такой безалаберный!

Никита кивал, сам не зная, с чем соглашаясь. Соглашался ли он с тем, что мир — это страшное место? Да, определённо, это Никита знал и сам. Были ли ему на всё хиханьки-хаханьки? Кажется, нет И что вообще значит быть «безалаберным»? Это как быть безответственным?

Но на самом деле он кивал просто, чтобы она ушла уже из его комнаты и оставила его одного со своими мыслями, мечтами и сомнениями, коих появилось столь много за этот очень длинный день.

Вероятно, удовлетворившись произведённым эффектом, Бабушка наконец ушла в свою комнату, вновь громко заработал телевизор.

Лежа в своей кровати и уже почти засыпая, Никита очень остро ощущал невероятную хрупкость этого странного мира. Мира, в котором была дружба, зеленоглазая Лика, чьи губы на вкус — ещё не точно, но, возможно, — как миндаль, слива и вишня, и такая непонятная Вера коснулась его на прощанье своей тёплой щекой. Мира, где Пашка мечтает о сексе, а Васька — о гренландских фьордах. Мира, где мать бьёт Марка ремнём и всегда знает, где он, а отец никогда не выходит из самой большой в их квартире комнаты — «зала», и вчера кто-то перерезал горло двум мальчикам в кустах.

Глава 21. Подсказка

Никита Алексеевич внимательно наблюдал за выражением лица старого Профессора, отчаянно пытаясь разглядеть в нём ответы. Сквалыжник заявился к Перепелю домой среди ночи и секунду назад сообщил, что начинает верить бреду своей пациентки, назвавшейся Истиной.

Лицо Перепеля, искажённое последствиями одностороннего инсульта, будто было одновременно и живо, и мертво. Профессор откинулся на спинку стула, устроился поудобнее, поглубже запахнул полы своего длинного синего халата.

— Начинаете верить — наконец сказал Перепель. — В чём же именно?

Теперь задумался уже Сквалыжник. А ведь действительно Что он имел в виду, когда сказал, что верит пациентке? Он, если задуматься, сам не понимал, в чём конкретно ей верит. Не поверил же Никита Алексеевич действительно, что он — сын инопланетной принцессы Истины, посол древней цивилизации Орбиса, Великое Соединяющее Миры Звено?

Конечно нет. Никита Алексеевич вполне осознавал всё, что с ним произошло. Он понимал теперь, что сумасшедшая пациентка с самого начала, с её первого визита в его кабинет, систематически травила его тайно принесённым в кармане плаща галлюциногеном — закисью азота. Последовали потеря памяти, приступы паники, и, разумеется, галлюцинации, странные яркие сны, перевозбуждение, ускоренное неадекватное мышление — мания А в довершение всего Истина проникла в квартиру Сквалыжника и подкинула в его любимую шкатулку какой-то большой железный ключ. Само собой, это вызвало у Никиты Алексеевича ярость, облегчение и шок.

Погодите Облегчение? Какое ещё облегчение?

Хотя, конечно, и воздух в его квартире тоже был этой сумасшедшей отравлен! Отравлен всё это время, постоянно, с первого же дня! Он же чувствовал этот сладковато-металлический запах от серебряного домика-шкатулки, стоящей на тумбочке рядом с постелью. То есть каждую ночь вот уже сколько?.. чёрт знает сколько времени он вдыхал закись азота!! Этим без сомнения объяснялась вся эта путаница в мыслях и чувствах.

— Нет-нет, конечно, не верю я ей ни в чём, — после затянувшейся паузы поспешно ответил Сквалыжник. — Михаил Исаакович, это я вам, конечно, просто неправильно сказал. Думаю, что я хотел сказать вам что-то другое.

Никита Алексеевич в целом держал себя под полным контролем, только дрожали его руки, ноги и голос, знобило, судорогой свело желудок, зубы едва заметно отбивали крупную, громкую дробь.

Профессор вновь придвинулся ближе к столу, тяжело положил на него свои большие белые руки, зачем-то очень медленно похлопал плотными ладонями по поверхности стола, затем посмотрел в глаза гостю, похлопал ещё, снова посмотрел на Сквалыжника. Хлопки продолжались, теперь уже не прерываясь, не переставая.

Как заворожённый, Никита Алексеевич смотрел на эти удивительные белые руки. На них не было ни часов, ни кольца, а потому хлопки ладонями по столу звучали очень спокойно, мерно и приятно.

— Никита, я думаю, ты очень устал, — тихо, почти ласково сказал Профессор. — Ты долго боролся и очень устал. Оно прорывает границу.

Снова раздались эти мерные, спокойные хлопки. Большие белые руки ладонями по поверхности стола.

— Ты долго боролся и очень устал. Оно прорывает границу. Ты очень устал.

Спокойные, кажется даже нежные ритмичные хлопки.

— Ты очень устал.

Хлопок, хлопок.

— Оно прорывает границу.

Никита Алексеевич чувствовал, что Профессор прав, — он очень долго боролся и очень устал Оно прорывает границу Сильно хочется спать, хочется спать

— хочется спать. Ты очень устал, и тебе хочется спать.

Хлопок, хлопок.

— Отдохни!

Глаза Никиты Алексеевича закрылись.

Он спал и видел сон. Во сне большие белые лебеди парами плавно приземлялись на зеркальную, чуть зеленоватую поверхность лесного озера. Вокруг было много воздуха, дышалось хорошо и спокойно. Сквалыжник сидел на берегу, и, кажется, среди деревьев на другой стороне озера он видел очертания домика. Домик этот был необычным, будто сделанным не из камня, не из дерева, а из какого-то тёмного металла, и что-то Сквалыжнику напоминал, но Никита Алексеевич не мог припомнить, что именно.

Меж тем все новые лебеди продолжали прибывать, всегда парами, и одна из этих пар привлекла внимание Сквалыжника. Лебеди эти были другими, отличались; Никита Алексеевич сначала не мог понять, чем. Кажется, эти лебеди были какими-то менее белыми, будто их родной чистый белый праздничный цвет со временем как-то выцвел, вытерся и потускнел.

Плавно приземлившись на воду и размашисто похлопав крыльями, лебеди эти теперь плыли прямо к Сквалыжнику. В следующий миг Никита Алексеевич уже смотрел на них вблизи, сверху вниз. На грудинах у лебедей чёрным шрифтом прямо поверх на вид очень мягких блёкло-белых перьев были выведены одинаковые надписи — «Hotel Arctic».

Надписи эти сразу же стали центром внимания Сквалыжника, манили его, вызывали возбуждение, даже восторг и одновременно, как ни странно, сильную тревогу. Будто были эти надписи и ключом, открывавшим новый таинственный мир, и одновременно тем, что способно прежний знакомый мир уничтожить.

Лебеди вдруг одновременно подняли головы и посмотрели на Сквалыжника. У каждого лебедя был только один глаз, располагавшийся по центру головы прямо над клювом. Глаз этот, большой, похожий на человеческий, светло-серый, почти прозрачный, неестественно, гротескно смотрелся на маленькой птичьей голове. Внезапно лебеди сделали по мощному рывку, симметрично взметнулись вверх и, медленно хлопая большими крыльями, зависли в воздухе прямо перед лицом Сквалыжника. Никита Алексеевич пристально, не отрываясь смотрел в их пугающие и печальные глаза, зрачки которых постоянно незначительно двигались, двигались очень быстро и с малой амплитудой, создавая эффект марева, воздушной ряби в перегретом воздухе. От этого зрелища Никиту Алексеевича сразу замутило, но он, постоянно обдуваемый волнами воздуха от их медленно хлопавших крыльев, продолжал смотреть будто заворожённый.

Сквалыжник смотрел и видел, как глаза лебедей медленно, постепенно, неотвратимо становились всё больше и больше. Совсем уже перестав походить на человеческие, глаза эти вышли за пределы маленьких птичьих голов, заполнили всё пространство перед Никитой Алексеевичем, весь горизонт, слившись в единое колоссальное око. В центре этого невообразимого серого, объёмного, почти прозрачного ока, подобно древнему божеству на своём алтаре, в хаотичном порывистом танце бился чёрный, сияющий как антрацит, огромный зрачок. Ещё секунда — и вокруг гигантского зрачка из серой глубины, словно слуги, аватары, оракулы древнего бога, выступили сотни, нет тысячи новых зрачков. Каждый новый зрачок совершал свой собственный быстрый, пугающий танец.

Никита Алексеевич кричал и кричал. Он знал, что он спит, но не был в силах проснуться. Крик его разносился повсюду, эхом отражался от покрытых керамикой стен.

Долгое мгновение спустя он был уже в незнакомой ему ванной комнате и, дыша так тяжело, будто только что от кого-то убегал, опершись руками на края раковины, смотрел на своё отражение в зеркале. Сквалыжник смотрел и не мог распознать своё лицо. Оно то появлялось, на миг выплывало из амальгамы, серой поверхности зеркала, будто из туманного озера, то вновь погружалось и ускользало от Никиты Алексеевича.

Дыхание вскоре чуть успокоилось, и Сквалыжник был снова способен поймать, удержать своё лицо. Он недоумённо оглянулся. Никита Алексеевич находился в незнакомом месте — ванной комнате, чистой, просторной и с окном. За окном была темнота. Сейчас ночь? Сквалыжник пытался припомнить, где он и как он здесь оказался. Вероятно, он был у Профессора дома, по-прежнему одет в костюм, но нет — нет обуви и нет пальто. Опять провал в памяти? Сколько времени прошло?

Никита Алексеевич вышел из ванной комнаты и оказался в коридоре. В огромной квартире Профессора было тихо и почти темно, тусклый свет уличных фонарей проходил через окна. Сквалыжник шёл по широкому полутьмяному коридору, сквозь настежь раскрытые двери заглядывал в просторные комнаты и не видел никаких признаков жизни, ничего. Нет, конечно, не совсем ничего — в комнатах стояла какая-то мебель но стояла так выглядела так будто её никогда даже не трогали, не прикасались. На полках не было книг, безделушек, на стенах — никаких постеров или картин, все поверхности чистые, без следов быта, будто хозяином этой квартиры было Ничто.

Никита Алексеевич толкал всё новые двери, смотрел на всё новые пустые комнаты, пока не добрался до той двери, что была закрыта. Кажется, во всей квартире это была единственная дверь, на которой был установлен замок под ключ. В полумраке коридора пустую замочную скважину почти не было видно, но Сквалыжник нашёл её на ощупь. Почему-то в голову ему пришла сказка про Кощея Бессмертного, заточенного в единственной в доме закрытой комнате, комнате, которую ни за что нельзя было открывать, и даже если открыл — не давать Кощею пить. Сквалыжник ещё раз подёргал ручку двери, надавил с напором — всё бесполезно: дверь была надёжно закрыта, и ключа у него, разумеется, не было.

Стоп Или был? Большой чёрный ключ, подкинутый в квартиру Сквалыжника сумасшедшей пациенткой Истиной. Ключ этот неудобно лежал теперь у Никиты Алексеевича в кармане брюк. Мог ли таинственный ключ подходить к этой единственной запертой двери?

Сквалыжник попробовал вставить ключ в замочную скважину, но он не подходил. Никита Алексеевич посмотрел на ключ с удивлением и даже обидой. Но то была лишь секундная слабость. Конечно, ключ не подходил! Ну с чего бы вообще ключ, подкинутый ему больной девушкой, подходил к дверному замку в квартире Профессора? Связи быть не могло никакой.

Сквалыжник хотел было двинуться дальше по коридору, возможно, поискать свою обувь, пальто и выйти уже из квартиры, как что-то в замке провернулось, и дверь в ту самую комнату открылась. Никиту Алексеевича очень удивило, что это произошло без его участия, как будто только он в этой квартире имел право открывать двери. На пороге открывшейся комнаты, теперь стало совершенно очевидно, что это была спальня, стоял в своём синем халате Профессор. Михаил Исаакович был очень спокоен.

— Что-то случилось, Никита?

Сквалыжнику сразу полегчало, когда он увидел Профессора. Он сразу будто обмяк, почувствовал, какими напряжёнными всё это время были его руки, шея и плечи.

— Михаил Исаакович, как так получилось что я здесь? Мы разговаривали в кабинете, а в следующий миг я смотрел на своё отражение в зеркале в ванной. Вас рядом не было

Профессор потёр друг о друга кисти рук, вероятно, всё ещё отходя от внезапно прерванного сна и таким образом их массируя.

— Никита, вы очень нервничали, и я предложил вам прилечь и поспать на диване в моём кабинете. Затем я и сам пошёл спать, — Перепель показал рукой себе за спину и тут же, видимо, понял, что Никита Алексеевич может через его плечо наблюдать интимные, не предназначенные для гостя детали интерьера — незаправленную большую кровать, небрежно висящую на спинке стула одежду. Профессор шагнул из дверного проёма своей спальни в коридор и прикрыл за собой дверь, правда не до конца, а так, чтобы из щёлки в коридор всё же шло немного света.

Но пока Профессор делал этот понятный, скромный, даже несколько стыдливый жест, Никита Алексеевич успел-таки бросить быстрый взгляд на спальню Профессора. То, что он там увидел, заставило Сквалыжника застыть: лёгкие замерли, острая боль пронзила затылок и места старых шрамов на плече и бедре, в ушах зашумело, пот проступил на спине, в желудке всё сжалось в единый болезненный ком.

Огромным усилием воли сбросив внезапно накатившее на него оцепенение, Никита Алексеевич сделал шаг в сторону от Профессора и быстро толкнул, вновь открыл эту дверь. Напротив двери, на стене спальни рядом с кроватью Профессора висела большая фотография в простой белой рамке. Цвета приглушены, зернистая, по краям кадра явная расфокусировка — это была фотография из восьмидесятых или девяностых. На ней улыбающийся кудрявый молодой человек в зимней куртке с большим меховым капюшоном обнимал невысокую стройную темноволосую девушку в длинном, чёрном, блестящем, будто светящемся на изломах ткани плаще. Пара была запечатлена на палубе плывущего среди арктических льдов парусника на фоне надписи «Kangertittivaq» — названия судна, выведенного красной краской на ко