Дети Истины

Никите очень хотелось с Ликой познакомиться, но всегда мешало то, что она гуляла не одна. Подходить знакомиться с девочкой страшно, но если девочка вместе с подружкой, то страх возрастает многократно.

Сидеть на железном заборе было холодно. Никита то и дело ёрзал, отодвигая от железа то одну, то другую часть своих тощих ягодиц. Наконец он всё-таки встал — то ли потому что замёрз окончательно, то ли гонимый хорошо известным мальчишеским нетерпением, в своё время заставлявшим таких же юнцов отправляться юнгами в дальние плавания.

Лика была очень, может быть даже слишком хороша. Очень чистая кожа, хвостик волос, у маленького, нежного, будто прозрачного ушка — выбившийся завиток. Она шла как-то играючи, в своём белом коротком пуховике будто «барашек» на гребне пенистой морской волны: то поворачивалась и широко улыбалась подружке, то будто всматривалась, ловя что-то взглядом вдали.

Иногда Никите казалось, что Лика и его ловила взглядом, умела как-то разглядеть его на краю сквера, скрытого среди ветвей каштана. Светлые брови и краешки губ Лики тогда оживали, поднимались самую чуточку вверх. В такие моменты сердце мальчика обычно щемило, наливалось приятной тоской, а руки и ноги предательски деревенвели, не давая ему сделать ни взмаха, ни жеста, ни шага.

Сегодня же, к удивлению Никиты, с ногами его было что-то не то. Будто морские коньки, они не находили себе места, сами так и рвались в бой, и мальчик не знал, что с ними теперь делать.

Никита не умел знакомиться. Где-то он видел, что парни при знакомстве дарят девушкам цветы. Денег на цветы у него не было. Он впрочем не знал, сколько вообще они стоят, но почему-то считал, что цветы стоят дорого и у него столько нет.

Но Никита знал, сколько стоит мороженое.

Подарить мороженое незнакомой девочке в сквере зимой было странной идеей. Но Никита посчитал, что сработает.

Торопливо, будто уже куда-то опаздывая, внезапно боясь пропустить, упустить, он помчался в ближайший продуктовый магазин «Колосок». Там за пять рублей продавался простой пломбир в вафельном стаканчике. У Никиты с собой было десять рублей, и он задумался, должен ли он также купить мороженое и для себя. Подумав, он решил, что должен: ведь тогда у них будет что-то общее, какая-то совместность. В конце концов, в фильмах мужчины в барах покупали девушкам коктейли, но ведь брали и себе, и пили сами, вместе.

Никита взял два пломбира. Он снял шапку, положил в карман и, держа в каждой руке по пломбиру, неуверенно пошёл навстречу Лике с подружкой. Идти было страшно. Ноги, поначалу такие бодрые, по мере приближения к девочкам становились всё более слабыми, ватными. Наконец, уже подойдя к ним близко, он вдруг осознал, что не придумал заранее, что будет говорить. Не мог же он просто впихнуть мороженое Лике в руки и улыбнуться? За кого бы они его приняли?

Он уже думал развернуться, отойти и хорошенько над этим подумать, как вдруг понял, что Лика смотрит прямо на него, и ноги его были неуверенны, слабы, но шли прямо к ней, и ладони, горячие, потные несмотря на мороз, крепко держали мороженое.

Он сам не понял, как оказался с ней лицом к лицу и протянул ей мороженое.

Лика мороженое приняла, а её подруга взяла из другой руки Никиты и второе, вовсе не предназначенное для неё мороженое. Мальчик не заметил проделки Ликиной подруги. Всё, что он мог видеть, были зелёные весёлые глаза и выбившийся из хвоста завиток цвета соломы.

Лика улыбнулась — так будто долго этого ждала, и так естественно, радостно, просто сказала Никите:

— Привет!

Никита с Ликой и Верой (так звали подругу Лики) долго гуляли вместе в тот день. А в конце, уже прощаясь, Лика подарила Никите маленький фонарик — лазерную указку. С тех пор как родители Лики развелись, всех модных у подростков вещей у неё стало по двое. Лика сказала, что такой лазерный фонарик должен быть у Никиты обязательно, ведь иначе какой же Никита шпион!

Придя домой, Никита немножко с фонариком-указкой поиграл, посветил из окна своей комнаты на случайных прохожих — лазерный луч доставал довольно далеко, по одежде прохожих весело прыгала красная точка.

Фонарик Никите очень понравился, и он не знал, куда теперь его спрятать. Хранить его в своём письменном столе, там, где спрятан был чёрный нож, мальчику почему-то не хотелось. Были эти предметы чем-то схожи, но в то же время очень различны. Различны до такой степени, что держать их вместе, «смешивать», Никите не хотелось.

Внезапно Никите пришла в голову блестящая идея — спрятать фонарик у всех на виду, чтобы его почти видели, но не находили. Это было бы в стиле шпионских романов и фильмов, где улика или секретный артефакт были всё время спрятаны прямо под носом у главных героев или злодеев.

Серебряный домик-шкатулка стояла на кухне на видном месте — в серванте за прозрачным стеклом, и Бабушка, сколько Никита себя помнил, в неё никогда не заглядывала. Бабушка сейчас была в своей комнате и громко смотрела телевизор. Впрочем, дверь её комнаты была всегда нараспашку открыта. Никита в восторге от собственной дерзости, забыв все обычные предосторожности и создавая потому много шума, опрометью бросился на кухню, открыл сервант, взял в руки тяжёлую шкатулку. Шкатулка, в которой когда-то очень давно, ещё в дореволюционной России, возможно, хранили леденцы монпансье или ароматические свечи, а теперь — советские монеты, при открытии привычно пахнула одновременно чем-то сладким и железным.

Никита в последний раз ласково погладил фонарик по золотистому боку и аккуратно, так чтобы не поцарапать, положил его поверх старых советских монет. Мальчик закрыл крышку шкатулки и улыбнулся от уха до уха. И только уже убирая шкатулку на своё место в сервант, осознал, как был он глуп, как неосторожен.

Как мог Никита забыться, как мог не понять, пропустить, что за его узкой спиной, совсем близко, прямо за ним уже кто-то долго стоит.

Глава 17. Пустота и ключ

Никита Алексеевич держал в своих до крайности напряжённых, будто задеревенелых от злости и ужаса руках домик-шкатулку, просто-таки пропитанную сладковато-железным запахом Истины.

«Как она могла, как она посмела!!!»

Сквалыжника охватила настоящая ярость. В этот момент он был готов убить Истину. Задушить её прямо своими руками, сломать её тонкую длинную шею, утопить, растворить в радиоактивных отходах, сжечь в бурлящей кислоте её лёгкое тело.

Из груди Никиты Алексеевича раздался звук, похожий на звериный рык. Он рычал, плакал, плевался слюной, во весь голос бессвязно орал. Бросив шкатулку на кровать, метался по всей квартире, срывая и бросая на пол вещи с открытых полок, одежду с вешалок, оглушительно хлопая дверьми. Сквалыжник прикусил язык, из уголка его рта теперь стекали кровь и слюна.

Наконец обессиленный он упал на колени перед своей кроватью. Пол квартиры вибрировал, воздух разрывали протяжный вой мощных гудков, визг шин несущихся грузовиков. Никиту тошнило.

В отчаянии он закрыл глаза, зажал уши руками. И в воцарившейся всего на секунду тишине ему показалось, что никогда не было в его квартире Истины, что его домик-шкатулка пахла так и раньше, пахла так всегда.

Не выдержав, борясь с вновь накатившей тошнотой, Никита Алексеевич быстро раскрыл свои воспалённые глаза. Прямо перед ним на кровати лежала открывшаяся от удара о поверхность кровати шкатулка. На белую простынь вывалилось всё содержимое — потемневшие от времени советские монеты и чёрный нож-раскладушка. Глаза Сквалыжника слезились, он не отрываясь смотрел и не понимал, что он видит. Среди всего, что было его, что он в точности знал, на простыне лежал предмет, которого в домике-шкатулке быть не могло. Это был длинный железный ключ — ключ от какой-то большой, увесистой двери.

Никита Алексеевич закашлялся: что-то мешало дышать, что-то в его израненном рту. Выплюнул — в кровавом плевке на полу несколько чёрных волосков. После смерти Блэки собачья шерсть была повсюду. Всё это была ерунда, главное же было прямо перед ним. Сквалыжник потянулся, взял в руки ключ. Странно, но, кажется, от вида этого нового, чуждого, очень реального предмета — ключа от таинственной двери — ему стало немножечко легче.

Никита Алексеевич сидел на полу, опершись спиной о кровать, смотрел на ключ и ни о чём не думал. Чувства будто тоже на время покинули его. И наконец в этой полной, плохой пустоте будто чёрной краской по белой стене кто-то вывел: «Скорее к Профессору». Никита Алексеевич положил найденный ключ в карман пиджака, встал и, уже выходя из квартиры, бросил взгляд на собачий ошейник, так и лежащий на полу, будто забытый у двери.

Сквалыжник шёл вдоль шоссе и не знал, куда идёт. Он не знал адреса Профессора. Но дома оставаться было нельзя, невыносимо. Идти к Профессору. Мог ли Профессор понять, отчего этот ключ? Полный абсурд. Да просто больше идти Сквалыжнику не к кому! Сейчас на улице, когда мысли наконец прояснились, Сквалыжник остро чувствовал своё одиночество. Как же так вышло, что за сорок лет у него не появилось ни семьи, ни друзей, ни единого человека, к кому он мог бы пойти? Никого, кроме своего психотерапевта. Никита Алексеевич грустно усмехнулся, засунул замёрзшие кисти рук поглубже в карманы пальто и быстро зашагал в сторону метро.

Глава 18. Разрывы

Никита замер. Он стоял на кухне совсем без движения, лицом к всё ещё открытому серванту, в который за секунду до этого успел убрать домик-шкатулку с фонариком внутри. Мальчик остро ощущал, что за спиной его кто-то стоит. Чей-то медленный, тяжёлый взгляд прямо сейчас буравил его спину.

Сердце Никиты громко стучало. Он весь напрягся, подобрался, будто готовясь принять бой, наконец резко обернулся и никого не обнаружил. На кухне он был совершенно один. Из комнаты Бабушки по-прежнему гремел телевизор.

Никита закрыл сервант, проскользнул в свою комнату и, не гася свет, лёг на кровать, поджал ноги, весь с головой укрылся одеялом. Там, в этом мягком коконе, он почти тотчас же уснул, и снился ему сон, хотя сном это назвать было трудно, ведь были в нём не картинки, как в фильме, а скорее телесные ощущения, движения. Смутные, зацикленные, рваные рывки:

Вперёд — разрыв — назад,

Вперёд — разрыв — назад,

Вперёд — разрыв

Рывок вперёд — и удовольствие, экстаз.

Разрыв.

Рывок назад — падение и страх.

Рывок вперёд.

Разрыв.

Проснулся Никита очень поздно, благо был выходной. Голова спросонья сильно болела, и хотелось пить. Он дошёл до маленькой ванной, напился и кое-как почистил зубы невкусной водой из ржавого крана.

— Никиточка, завтракать!

От мысли о завтраке его замутило. Ему лишь хотелось

— За стол!

всего лишь хотелось

— Быстро за стол!

и, наспех одевшись

— Куда ты!? Голодный!!

он выбежал прочь из квартиры.

— Живо вернись!!!

Во дворе на детской площадке, настолько неухоженной, что настоящие дети на ней давно уже не играли, Никиту встретили друзья. Паша сидел на скособоченных качелях, Марк — на низком бортике песочницы — вместилище фекалий всех местных кошек. Взгляд у обоих мальчиков был какой-то вялый, отсутствующий, будто смотрели они в пустоту. Васька же расположился на корточках в самом центре площадки и энергично растапливал плевками бело-коричневый снег.

Ребята явно скучали. Никите же очень хотелось им похвастаться, как-то растормошить, и он рассказал им про девочек — Лику и Веру. Рассказал всё как есть, даже почти ничего не скрывая, и про мороженое, и как подошёл, и что вместе долго гуляли. Глаза мальчиков теперь обратились к Никите с живым интересом.

Все они знали Лику и Веру. Помнили девочек с тех давних, почти уже забытых времён, когда дети этих больших московских дворов, вооружившись ружьями-палками, весёлой гурьбой рыскали по помойкам, стройкам и подъездам — играли в зарницу и казаков-разбойников. Тогда различия между мальчиками и девочками ещё не стали так непреодолимо важны, и дети могли играть вместе.

— И как ты их? Трахнул? — уточнил Васька, как бы соблюдая этикет и не ожидая на самом деле от Никиты ответа.

— Конечно трахнул! Смотри, он весь так и светится! — с неприкрытой завистью ответил за Никиту Марк.

— Сквалыга натрахался вволю! Донельзя! У него скоро будет аж сорок детей! — дополнил Паша, заметивший нарастающее смущение Никиты и потому желая заполировать достигнутый эффект.

— Почему именно сорок? — сердито уточнил Марк, будто сама мысль о подобной продуктивности Никиты ему была чем-то неприятна.

— Ну как же!? — Паша, изображая негодующее удивление, всплеснул руками. — Не далее как в прошлом мае, ну то есть когда они в очередной раз все разделись, я лично составил список из сорока главных сосок нашего района.

— Сооосооок, — лениво протянул Васька, растягивая гласные. — Это перед нами ты такой чёткий, дерзкий, а видел я, как ты блеял перед тётей Машей из нашего подъезда, когда она тебя поймала за рисованием хуёв на входной двери в подъезд! «Да, Марья Васильевна! Больше не буду, Марья Васильевна!»

Васька смешно передразнил Пашу, лицом и всем телом изобразив враз скукожившееся, смиренное состояние Паши перед лицом грозного врага — эффектной молодой учительницы, живущей на седьмом этаже и по какой-то причине предпочитающей исключительно короткие кожаные юбки.

Ребята в ответ на буффонаду Васьки громко рассмеялись. Марк смеялся так, что чуть не упал в песочницу, на бортике которой сидел, и только чудом избежал соединения — пусть через тонкий слой снега на песке — с обилием таившихся в песочнице кошачьих экскрементов.

— А муж от Марьи Васильевны, кстати, ушёл. Навсегда! — зачем-то сказал Паша и украдкой облизнул сухие губы.

— С тех пор как он ушёл, она и носит эту юбку, — задумчиво проговорил Васька.

Ребята задумались, реконструируя в своей памяти образ Марьи Васильевны, главным образом нижнюю часть образа — в юбке.

— Папа Лики тоже ушёл, — сказал Никита и, будто извиняясь, тут же добавил: — Она сама мне рассказала!

Мальчики серьёзно покачали головами. У каждого из них с отцом было что-то не то. У Паши родители были в разводе, вместо отца был отчим, с которым Паша не особенно ладил. Отец Марка был очень замкнутым, целые дни проводил, как рак, закрывшись в «зале» — самой большой комнате в их квартире, — не выходил даже когда мама Марка била сына ремнём. У Сквалыжника отца будто и не было совсем, будто сама память о нём была стёрта, как в фантастическом фильме.

— Это с папами бывает. Такое у них заведено, — сказал Васька.

Про Ваську ходили слухи, что был он сыном Рыжего Феди — сторожа из местного гаражного кооператива. Ни с Васькой, ни с его мамой Рыжего Федю никогда вместе не видели, но уж больно этот большой рыжий мужик с широким лицом в веснушках, узкими глазами и носом-картошкой внешне походил на Ваську.

Сам Васька об отце никогда не говорил, и спрашивать его про это среди мальчиков было как-то не принято. Однако сегодня любопытство победило.

— А что, кстати, с твоим отцом? — спросил Ваську Паша.

Неловкая пауза повисла, затянулась.

— А мой отец — капитан парусника в Гренландии, — наконец ответил Васька и плюнул. Плюнул не просто так себе под ноги, а плюнул гордо, далеко, аж до ёлки.

Друзья ошалело уставились на Ваську.

— Ну да — продолжил он совершенно будничным тоном, при этом, конечно, прекрасно сознавая производимый им сейчас на мальчиков эффект, — возит туристов по Скорсби-Сунд. Это такая система фьордов в национальном парке Гренландии.

— А как же Рыжий Фе — уже начал было спрашивать Марк, когда Васька посмотрел на него настолько пристальным и тяжёлым взглядом, что звук вопроса у Марка будто сам собой закончился во рту.

— Уехал туда сразу после развала Союза, на заработки, — объяснил Васька. — Здесь он тоже по Москве-реке туристов катал. Ну не на паруснике, конечно, а так А там была вакансия. И там он остался. Когда он не на паруснике, то живёт в поселении Иттоккортоормиут. Это у входа во фьорд, на северном берегу. А парусник его называется «Кангертиттивак» — так сами гренландцы когда-то называли фьорд Скорсби-Сунд.

Васька закончил, и мальчики тоже не знали, что теперь говорить. Долгое время все дружно молчали.

— А тебе никогда не хотелось к нему? — нарушил молчание Никита.

— Я к нему обязательно поеду, вот будет мне восемнадцать, — Васька с вызовом глянул на Никиту. — Выучусь там сначала на матроса, а дальше, может, в механики пойду. В конце концов, у отца же парусник, а на паруснике всегда человеку с руками найдётся работа.

В тот вечер перед сном Никита лежал в кровати и думал, что, возможно, и его отец тоже сейчас где-то в далёкой Гренландии, работает, скажем, начальником порта, а может, и держит свой ресторан в красивом городке с непроизносимым названием у входа во фьорд Скорсби-Сунд.

Глава 19. Не посторонний

Никита Алексеевич доехал на метро от «Площади Ильича» до станции «Марксистская» и там пересел на коричневую кольцевую линию. Кататься по кольцевой линии можно было бесконечно, но только до полвторого ночи, когда бесконечность на время заканчивалась. Была уже полночь, народу в метро было немного. Никита Алексеевич к тому моменту успел проехать по кольцу четыре полных круга.

Всё это время Сквалыжник размышлял, как ему попасть к Профессору. По какой-то причине попасть к Михаилу Исааковичу Перепелю ему нужно было безотлагательно, прямо сейчас, то есть ночью, а домашнего адреса Профессора Никита Алексеевич не знал. Сев в метро, Сквалыжник первым делом, конечно, написал самому Профессору и не получил никакого ответа. Вероятнее всего, Профессор уже мирно спал — человек-то ведь был немолодой. Однако Никита Алексеевич твёрдо решил не сдаваться. Он написал всем коллегам и знакомым, которые могли Профессора знать, а значит гипотетически могли побывать у него дома. Но редкие ответившие Сквалыжнику в столь поздний и неудобный для ответов час адрес Профессора не знали. А может, и знали, но не пожелали говорить, оберегая личную жизнь Михаила Исааковича от посторонних.

Раньше и самому Никите Алексеевичу идея подобного ночного вторжения казалась бы невероятной, недопустимой, посторонней. Однако что-то теперь изменилось: что-то бывшее ранее посторонним теперь приняло сторону Никиты Алексеевича. Или же это сам Никита Алексеевич перешёл на сторону этого загадочного постороннего? Кто знает. Но только чувствовал себя Сквалыжник как-то по-новому. Было это новое самоощущение как будто одновременно и хуже, и лучше обычного привычного самоощущения Сквалыжника. Впервые в жизни он чувствовал себя таким несчастным, разбитым, немым, одиноким. Но одновременно само это ясное, сильное, горькое чувство было каким-то живым и для него, Сквалыжника, не посторонним.

Меж тем Никита Алексеевич так и не дождался ни от кого домашнего адреса Профессора и начал понемногу отчаиваться. Последняя надежда у него оставалась на Наденьку — секретаря в Психоаналитической Ассоциации Психотерапевтов Москвы (называемой всеми без исключения просто ПАП, так как звук «М» на конце аббревиатуры был как-то неудобен и при произношении обычно проглатывался), в которой вместе состояли Сквалыжник и Перепель. Наденька была очень милой молодой женщиной, невысокой, полненькой, но весьма фигуристой блондинкой, с красивым лицом и большими синими глазами. Никита Алексеевич был вполне уверен, что Наденька в него втайне была влюблена. Именно Наденька в своё время порекомендовала Сквалыжнику, тогда ещё начинающему специалисту, только вступившему в ПАП, выбрать Профессора Перепеля своим психотерапевтом и наставником.

И Наденька не подвела. Мобильник Никиты Алексеевича радостно завибрировал, сообщив ему домашний адрес Михаила Исааковича Перепеля.

Жил Михаил Исаакович, как выяснилось, в пятиэтажном четырёхподъездном кирпичном доме, расположенном по адресу, совершенно для Профессора неподходящему, а именно: на Малой Бронной улице, дом 13, — то есть в самом центре известного каждому москвичу квартала Патриарших Прудов, попросту — «Патриков». Квартал этот, полный модными ресторанами и бутиками, силиконом, гиалуроном и рычащими немецкими автомобилями, был местом сбора и съёма московской гламурной молодёжи, а также молодёжи, пока ещё не вполне гламурной и московской, но имеющей много амбиций и мало средств таковою стать. Сквалыжнику было сложно представить грузного, старомодного интеллектуала и интеллигента Михаила Исааковича, живущим в таком месте. Был ли Перепель на Патриках на самом деле элементом чуждым, посторонним? Может, и так, но находился дом Перепеля также в непосредственной близости от расположенной на Большой Бронной синагоги, что могло указать на неслучайность выбора Михаилом Исааковичем своего места жительства.

Был уже час ночи. Быстро добежав от «Краснопресненской» до Малой Бронной и оказавшись теперь у подъезда Профессора, Сквалыжник преодолел настоящие муки стыда перед тем, как позвонить в домофон. Последовали долгие гудки.

— Кто это? — из домофона наконец раздался ожидаемый вопрос.

— Это Сквалыжник, — Никита Алексеевич решил стоять там внизу у подъезда, не вдаваться в подробности, не сыпать в домофон неловкими оправданиями и извинениями. Может, само это место казалось ему неуместным для подобных объяснений, а может быть, он просто слишком уважал и ценил способность Перепеля проникать в суть вещей, а потому предоставил Профессору самому решить, требуются ли ему объяснения.

Домофон замолчал и молчал ещё минут пять или шесть. Однако затем дверь в подъезд зажужжала и открылась.

— Четвёртый этаж и направо, — сказал Перепель.

Никита Алексеевич поднимался по лестнице и гадал, в чём его встретит Профессор. Фантазия рисовала Михаила Исааковича в богатом халате восточного стиля. К удивлению Сквалыжника, именно так Михаил Исаакович и был одет. На Профессоре был тёмно-синий, очень толстый халат, из-под халата виднелись синие в цвет халата пижамные штаны, ступни профессора, выбиваясь из общего стиля, были облачены в старые, когда-то, видимо, белые тапочки с надписью «Hotel Arctic». Михаил Исаакович широко открыл дверь квартиры и жестом пригласил Сквалыжника зайти.

Зайдя в квартиру, Никита Алексеевич с интересом и тревогой осмотрелся. Он не знал семейного статуса Профессора. Обсуждать такое со своим психотерапевтом было непринято. Ожидал ли Сквалыжник увидеть обеспокоенную разбуженную среди ночи жену Профессора, детей — больших или маленьких? Может быть, все они выйдут в прихожую, чтобы посмотреть на нежданного гостя? Или же продолжат спать, но Никита Алексеевич увидит повсюду следы их пребывания, семейного быта — брошенные вещи, одежду или же игрушки?

В реальности ничего этого не было. Совершенно ничего. Перепель вёл Сквалыжника через полупустые, будто нежилые комнаты, в которых не было видно ни следа присутствия кого бы то ни было. В этой очень большой квартире, занимающей по ощущениям как минимум половину этажа, даже следы проживания самого Профессора Перепеля были крайне фрагментарны и неубедительны. Будто два призрака, Сквалыжник и Перепель прошли сквозь череду просторных, каких-то заброшенных — или быть может никогда так и не освоенных — комнат, пока не зашли в комнату, явно служившую Профессору рабочим кабинетом.

— Чем я обязан вашему визиту? — спросил наконец Профессор, расположившись у окна на стуле за массивным письменным столом и жестом указывая Сквалыжнику на кресло, стоявшее напротив.

— Мне больше было не к кому идти, — быстро ответил Сквалыжник. — Я не понимаю, схожу ли я с ума или, наоборот, впервые в жизни начинаю мыслить чётко.

Перепель молчал и явно ожидал от Никиты Алексеевича продолжения.

— Моя пациентка, я рассказывал вам о ней в прошлый раз, явно подкинула мне ключ. Да, проникла ко мне в квартиру и зачем-то подкинула Тогда я почувствовал себя так одиноко Ещё раньше она отравила меня тайно принесённой в мой кабинет закисью азота! Представляете? Вы вообще про такое слышали!? Хоть с кем-то из коллег такое случалось!? Мы с ней встретились потом, после вас, ещё один раз. Она тогда рассказала, объяснила мне свой бред. В нём я — посол древней инопланетной цивилизации, соединяющее миры звено, а она моя мать или что-то типа того. Возможно, она социопат, но это менее вероятно, больше похоже на острый психоз

Прикушенный язык всё ещё кровил, во рту что-то мешалось. Сквалыжник украдкой вытер язык о рукав пальто. Он всё ещё был в верхней одежде. Перепель насупился, скрестил и плотно сомкнул лежащие на письменном столе длинные плотные пальцы своих больших белых рук.

— Но самое странное, знаете что? Ха! Её зовут Истина, и я начинаю ей верить