Дети Истины

— С тех пор как он ушёл, она и носит эту юбку, — задумчиво проговорил Васька.

Ребята задумались, реконструируя в своей памяти образ Марьи Васильевны, главным образом нижнюю часть образа — в юбке.

— Папа Лики тоже ушёл, — сказал Никита и, будто извиняясь, тут же добавил: — Она сама мне рассказала!

Мальчики серьёзно покачали головами. У каждого из них с отцом было что-то не то. У Паши родители были в разводе, вместо отца был отчим, с которым Паша не особенно ладил. Отец Марка был очень замкнутым, целые дни проводил, как рак, закрывшись в «зале» — самой большой комнате в их квартире, — не выходил даже когда мама Марка била сына ремнём. У Сквалыжника отца будто и не было совсем, будто сама память о нём была стёрта, как в фантастическом фильме.

— Это с папами бывает. Такое у них заведено, — сказал Васька.

Про Ваську ходили слухи, что был он сыном Рыжего Феди — сторожа из местного гаражного кооператива. Ни с Васькой, ни с его мамой Рыжего Федю никогда вместе не видели, но уж больно этот большой рыжий мужик с широким лицом в веснушках, узкими глазами и носом-картошкой внешне походил на Ваську.

Сам Васька об отце никогда не говорил, и спрашивать его про это среди мальчиков было как-то не принято. Однако сегодня любопытство победило.

— А что, кстати, с твоим отцом? — спросил Ваську Паша.

Неловкая пауза повисла, затянулась.

— А мой отец — капитан парусника в Гренландии, — наконец ответил Васька и плюнул. Плюнул не просто так себе под ноги, а плюнул гордо, далеко, аж до ёлки.

Друзья ошалело уставились на Ваську.

— Ну да — продолжил он совершенно будничным тоном, при этом, конечно, прекрасно сознавая производимый им сейчас на мальчиков эффект, — возит туристов по Скорсби-Сунд. Это такая система фьордов в национальном парке Гренландии.

— А как же Рыжий Фе — уже начал было спрашивать Марк, когда Васька посмотрел на него настолько пристальным и тяжёлым взглядом, что звук вопроса у Марка будто сам собой закончился во рту.

— Уехал туда сразу после развала Союза, на заработки, — объяснил Васька. — Здесь он тоже по Москве-реке туристов катал. Ну не на паруснике, конечно, а так А там была вакансия. И там он остался. Когда он не на паруснике, то живёт в поселении Иттоккортоормиут. Это у входа во фьорд, на северном берегу. А парусник его называется «Кангертиттивак» — так сами гренландцы когда-то называли фьорд Скорсби-Сунд.

Васька закончил, и мальчики тоже не знали, что теперь говорить. Долгое время все дружно молчали.

— А тебе никогда не хотелось к нему? — нарушил молчание Никита.

— Я к нему обязательно поеду, вот будет мне восемнадцать, — Васька с вызовом глянул на Никиту. — Выучусь там сначала на матроса, а дальше, может, в механики пойду. В конце концов, у отца же парусник, а на паруснике всегда человеку с руками найдётся работа.

В тот вечер перед сном Никита лежал в кровати и думал, что, возможно, и его отец тоже сейчас где-то в далёкой Гренландии, работает, скажем, начальником порта, а может, и держит свой ресторан в красивом городке с непроизносимым названием у входа во фьорд Скорсби-Сунд.

Глава 19. Не посторонний

Никита Алексеевич доехал на метро от «Площади Ильича» до станции «Марксистская» и там пересел на коричневую кольцевую линию. Кататься по кольцевой линии можно было бесконечно, но только до полвторого ночи, когда бесконечность на время заканчивалась. Была уже полночь, народу в метро было немного. Никита Алексеевич к тому моменту успел проехать по кольцу четыре полных круга.

Всё это время Сквалыжник размышлял, как ему попасть к Профессору. По какой-то причине попасть к Михаилу Исааковичу Перепелю ему нужно было безотлагательно, прямо сейчас, то есть ночью, а домашнего адреса Профессора Никита Алексеевич не знал. Сев в метро, Сквалыжник первым делом, конечно, написал самому Профессору и не получил никакого ответа. Вероятнее всего, Профессор уже мирно спал — человек-то ведь был немолодой. Однако Никита Алексеевич твёрдо решил не сдаваться. Он написал всем коллегам и знакомым, которые могли Профессора знать, а значит гипотетически могли побывать у него дома. Но редкие ответившие Сквалыжнику в столь поздний и неудобный для ответов час адрес Профессора не знали. А может, и знали, но не пожелали говорить, оберегая личную жизнь Михаила Исааковича от посторонних.

Раньше и самому Никите Алексеевичу идея подобного ночного вторжения казалась бы невероятной, недопустимой, посторонней. Однако что-то теперь изменилось: что-то бывшее ранее посторонним теперь приняло сторону Никиты Алексеевича. Или же это сам Никита Алексеевич перешёл на сторону этого загадочного постороннего? Кто знает. Но только чувствовал себя Сквалыжник как-то по-новому. Было это новое самоощущение как будто одновременно и хуже, и лучше обычного привычного самоощущения Сквалыжника. Впервые в жизни он чувствовал себя таким несчастным, разбитым, немым, одиноким. Но одновременно само это ясное, сильное, горькое чувство было каким-то живым и для него, Сквалыжника, не посторонним.

Меж тем Никита Алексеевич так и не дождался ни от кого домашнего адреса Профессора и начал понемногу отчаиваться. Последняя надежда у него оставалась на Наденьку — секретаря в Психоаналитической Ассоциации Психотерапевтов Москвы (называемой всеми без исключения просто ПАП, так как звук «М» на конце аббревиатуры был как-то неудобен и при произношении обычно проглатывался), в которой вместе состояли Сквалыжник и Перепель. Наденька была очень милой молодой женщиной, невысокой, полненькой, но весьма фигуристой блондинкой, с красивым лицом и большими синими глазами. Никита Алексеевич был вполне уверен, что Наденька в него втайне была влюблена. Именно Наденька в своё время порекомендовала Сквалыжнику, тогда ещё начинающему специалисту, только вступившему в ПАП, выбрать Профессора Перепеля своим психотерапевтом и наставником.

И Наденька не подвела. Мобильник Никиты Алексеевича радостно завибрировал, сообщив ему домашний адрес Михаила Исааковича Перепеля.

Жил Михаил Исаакович, как выяснилось, в пятиэтажном четырёхподъездном кирпичном доме, расположенном по адресу, совершенно для Профессора неподходящему, а именно: на Малой Бронной улице, дом 13, — то есть в самом центре известного каждому москвичу квартала Патриарших Прудов, попросту — «Патриков». Квартал этот, полный модными ресторанами и бутиками, силиконом, гиалуроном и рычащими немецкими автомобилями, был местом сбора и съёма московской гламурной молодёжи, а также молодёжи, пока ещё не вполне гламурной и московской, но имеющей много амбиций и мало средств таковою стать. Сквалыжнику было сложно представить грузного, старомодного интеллектуала и интеллигента Михаила Исааковича, живущим в таком месте. Был ли Перепель на Патриках на самом деле элементом чуждым, посторонним? Может, и так, но находился дом Перепеля также в непосредственной близости от расположенной на Большой Бронной синагоги, что могло указать на неслучайность выбора Михаилом Исааковичем своего места жительства.

Был уже час ночи. Быстро добежав от «Краснопресненской» до Малой Бронной и оказавшись теперь у подъезда Профессора, Сквалыжник преодолел настоящие муки стыда перед тем, как позвонить в домофон. Последовали долгие гудки.

— Кто это? — из домофона наконец раздался ожидаемый вопрос.

— Это Сквалыжник, — Никита Алексеевич решил стоять там внизу у подъезда, не вдаваться в подробности, не сыпать в домофон неловкими оправданиями и извинениями. Может, само это место казалось ему неуместным для подобных объяснений, а может быть, он просто слишком уважал и ценил способность Перепеля проникать в суть вещей, а потому предоставил Профессору самому решить, требуются ли ему объяснения.

Домофон замолчал и молчал ещё минут пять или шесть. Однако затем дверь в подъезд зажужжала и открылась.

— Четвёртый этаж и направо, — сказал Перепель.

Никита Алексеевич поднимался по лестнице и гадал, в чём его встретит Профессор. Фантазия рисовала Михаила Исааковича в богатом халате восточного стиля. К удивлению Сквалыжника, именно так Михаил Исаакович и был одет. На Профессоре был тёмно-синий, очень толстый халат, из-под халата виднелись синие в цвет халата пижамные штаны, ступни профессора, выбиваясь из общего стиля, были облачены в старые, когда-то, видимо, белые тапочки с надписью «Hotel Arctic». Михаил Исаакович широко открыл дверь квартиры и жестом пригласил Сквалыжника зайти.

Зайдя в квартиру, Никита Алексеевич с интересом и тревогой осмотрелся. Он не знал семейного статуса Профессора. Обсуждать такое со своим психотерапевтом было непринято. Ожидал ли Сквалыжник увидеть обеспокоенную разбуженную среди ночи жену Профессора, детей — больших или маленьких? Может быть, все они выйдут в прихожую, чтобы посмотреть на нежданного гостя? Или же продолжат спать, но Никита Алексеевич увидит повсюду следы их пребывания, семейного быта — брошенные вещи, одежду или же игрушки?

В реальности ничего этого не было. Совершенно ничего. Перепель вёл Сквалыжника через полупустые, будто нежилые комнаты, в которых не было видно ни следа присутствия кого бы то ни было. В этой очень большой квартире, занимающей по ощущениям как минимум половину этажа, даже следы проживания самого Профессора Перепеля были крайне фрагментарны и неубедительны. Будто два призрака, Сквалыжник и Перепель прошли сквозь череду просторных, каких-то заброшенных — или быть может никогда так и не освоенных — комнат, пока не зашли в комнату, явно служившую Профессору рабочим кабинетом.

— Чем я обязан вашему визиту? — спросил наконец Профессор, расположившись у окна на стуле за массивным письменным столом и жестом указывая Сквалыжнику на кресло, стоявшее напротив.

— Мне больше было не к кому идти, — быстро ответил Сквалыжник. — Я не понимаю, схожу ли я с ума или, наоборот, впервые в жизни начинаю мыслить чётко.

Перепель молчал и явно ожидал от Никиты Алексеевича продолжения.

— Моя пациентка, я рассказывал вам о ней в прошлый раз, явно подкинула мне ключ. Да, проникла ко мне в квартиру и зачем-то подкинула Тогда я почувствовал себя так одиноко Ещё раньше она отравила меня тайно принесённой в мой кабинет закисью азота! Представляете? Вы вообще про такое слышали!? Хоть с кем-то из коллег такое случалось!? Мы с ней встретились потом, после вас, ещё один раз. Она тогда рассказала, объяснила мне свой бред. В нём я — посол древней инопланетной цивилизации, соединяющее миры звено, а она моя мать или что-то типа того. Возможно, она социопат, но это менее вероятно, больше похоже на острый психоз

Прикушенный язык всё ещё кровил, во рту что-то мешалось. Сквалыжник украдкой вытер язык о рукав пальто. Он всё ещё был в верхней одежде. Перепель насупился, скрестил и плотно сомкнул лежащие на письменном столе длинные плотные пальцы своих больших белых рук.