Дети Истины

Долго сидеть на железной ограде было холодно и неудобно. Никита слез, размял затёкшие ноги. Хотелось пить, и хотя дом был рядом, идти ради этого домой не хотелось. Васька говорил, что если хочешь пить, но пить нечего, надо поплевать. Так Васька и делал, часто и щедро украшая пространство вокруг обильными белыми плевками. Сквалыжнику всегда казалась эта идея странной, ведь получалось, что чтобы не нуждаться в жидкости, ты должен отдать последнюю свою.

Никита задумчиво посмотрел на пыльный асфальт под ногами и плюнул.

Глава 5. Гипнопомпия и два гневных младенца

Никита Алексеевич очнулся в столовой. Это была самая обыкновенная столовая, за соседним столиком кушали плов дорожные рабочие в пыльной, оранжевой с синим спецодежде. На улице рядом с кабинетом психотерапевта меняли тротуарную плитку, и работяги, в основном ребята из средней Азии, часто заходили сюда покушать, благо цены для центра Москвы были очень умеренные, и подавали плов. Плов был вкусный.

Сквалыжник, как выяснилось, тоже был занят тем, что ел плов. Он так и очнулся сидящим за пластиковым столиком в углу помещения с ложкой плова в левой руке. Сквалыжник с недоверием посмотрел на руку с ложкой, так как всю жизнь он был правшой, и не был уверен, донесёт ли неприученной левой рукой гружёную с горкой ложку до рта. Впрочем, донёс без приключений. А ещё в стаканчик из-под кофе у Никиты Алексеевича был налит чёрный чай, и это было хорошо. Чай был горячий и с кусочком лимона. Психотерапевт отпил немного и отметил, что чай сладкий и вкусный.

Задаваться вопросами не хотелось, хотелось просто сидеть, есть плов и запивать чёрным сладким чаем. Но один вопрос, кажется, игнорировать было невозможно, был этот вопрос неудобным, он как бы зудел, не давал получать удовольствие от трапезы. Сквалыжник понятия не имел, как он здесь оказался. Кажется, ещё миг назад он был в своём кабинете и принимал пациентку по имени Истина, а сейчас он сидит в столовой и ест плов левой рукой.

«Так, может быть, я на самом деле левша?» — подумал Никита Алексеевич и представил, как будет с двух рук, правая-то уже натренирована, играть в настольный теннис и выигрывать.

«Стоп», — психотерапевт усилием воли вернул себя к главному вопросу: «Как я сюда попал?» Ответа не последовало. Как ни искал, Никита Алексеевич не мог найти в своей памяти никакого следа, никакого ориентира. Сквалыжнику стало очень тревожно. Всё его худое долговязое тело нервно задёргалось, будто сами собой сжимались и разжимались пальцы рук, каблуки туфель быстро застучали по полу.

И тогда будто спасение на ум ему пришёл новый вопрос: «А что если это всё мне просто приснилось?»

Утвердительный ответ объяснил бы весь произошедший кавардак. Допустим, Никита Алексеевич уснул в кабинете между сессиями. Был у него час или два перерыва, прилёг на диван и уснул, а может, и прямо в кресле задремал. С кем ни бывает, обычное дело. Психотерапия — тяжёлый труд, нельзя недооценивать. Может, у него температура во сне поднялась, и привиделось всякое, а в столовую Сквалыжник пришёл в гипнопомпии — состоянии, напоминающем галлюцинацию и случающемся обычно при пробуждении. Человек кажется ещё спит, но уже не спит. Сон плотно спутан с реальностью, и отличить одно от другого такой горе-сновидец не способен. Сквалыжник про такой сон наяву читал и даже вроде бы сам переживал когда-то давно.

«Диковинный сон и гипнопомпия — это самое простое объяснение. Значит, и самое верное — минимум допущений, принцип Бритвы Оккама. А значит, не было ни красивой и пугающей девушки Истины, ни её дочери Пользы, принесённой в жертву по воле тетрарха Орбиса... Чертовски страшная жуть была с её глазами, но всё же, кажется, мне жаль, что в реальности Истины не существовало», — так размышлял Никита Алексеевич, задумчиво жуя остывающий плов.

Внезапно Сквалыжник осознал ещё одну неудобную странность — вся его одежда была влажной. С Никиты Алексеевича определённо ничего не стекало, но всё: и костюм, и рубашка, и носки — были тяжёлыми, будто разбухшими от влаги. «Неужели я успел ещё и под дождём побывать... или... ну тогда совсем странно — купался в водоёме!? Что тут рядом? Только Патриаршие пруды. Что за чёрт...» Сквалыжник метнулся проверить, не промок ли телефон. Мобильник у Никиты Алексеевича был новый, с качественной гидроизоляцией, но психотерапевт очень хорошо помнил времена, когда мобильные телефоны были крайне уязвимы к водной стихии. Впрочем, мобильник оказался в порядке. Никита Алексеевич выдохнул: без телефона как без рук. Взгляд Сквалыжника задержался на экране телефона. Было полтретьего дня, то есть прошло два часа с момента его встречи с пациенткой Истиной, если, конечно, эта встреча вообще была. За это время он теоретически мог легко дойти до Патриарших... искупаться... и вернуться обратно. Но что-то насторожило психотерапевта, что-то, от чего дрожь и липкий холод волной поползли по телу. «Не может быть», — Сквалыжник медленно положил мобильник на стол экраном вниз.

— Какое сегодня число? — судорожно спросил Никита Алексеевич у работяги за соседним столом.

Молодой смуглый парень широко улыбнулся ему в ответ:

— Пятница, двадцать пятое!

Сквалыжник отвернулся и уставился на стол перед собой. Пластиковая поверхность стола была серой и не очень чистой. Последний день, который психотерапевт помнил, день, в который он встретился с Истиной, — был понедельник, двадцатое октября.

Никита Алексеевич где-то потерял 4 дня.

— Никита Алексеевич, я вас не побеспокою? — глубокий, звучный, слегка ироничный мужской голос разом выхватил психотерапевта из тревожных размышлений.

Перед Сквалыжником стоял высокий широкоплечий мужчина, одетый в элегантный серый костюм-двойку и тонкое серое шерстяное пальто. После секундного замешательства Никита Алексеевич узнал в побеспокоившем его человеке Николая — своего давнего пациента, первого из тех, что психотерапевт принял в тот самый день, когда встретился с Истиной.

Николай упёрся в бока руками и очень широко улыбался. Голубые глаза его смотрели на Сквалыжника остро и задорно из-под копны непослушных светло-русых волос.

Никита Алексеевич, начиная уже что-то понимать, робко спросил:

— Вы меня ждёте?Услышав обращённый к нему вопрос, Николай, кажется, сделал невозможное — улыбнулся ещё шире и веселее.

— Никита Алексеевич, подумать только! Неужели даже у вас такое бывает? Совсем потеряли счёт времени! Сидите тут кушаете, а я, представляете, сижу жду вас там, — пациент указал пальцем на потолок, имея в виду приёмную психотерапевта на четвёртом этаже здания. — Гадаю, где же вы? Почему меня не впускаете? Может, я стал вам не в радость? Закончилось для меня время? Так и не начавшись! Ха! Представляете, до чего нелепые мысли меня там посещали? Да я честно скажу вам — я там просто извёлся сидеть! Места себе не находил, вставал, ходил, вновь сидел, выпил всю воду в вашем кулере. Простите меня за это. Но кофе же нет у вас в приёмной. А я пью именно кофе, вы же знаете. И не найдя его там, решил вот спуститься за кофе сюда. А тут вы! Кушаете плов! Представляете, какой сюрприз. Вот так встреча!

Сквалыжнику, виновато и растерянно смотревшему на пациента, начало казаться, что кожа на щеках Николая, растянутая в улыбке выше всяких пределов, скоро полопается и тогда обнажатся мимические мышцы, кровеносные сосуды и нервы.

— Да, вы правы, вы правы, я потерял счёт времени, — замямлил Никита Алексеевич. — Извините. Пойдёмте-пойдёмте! Очень неудобно перед вами. Я приму вас прямо сейчас.

С этими словами психотерапевт встал из-за стола и, продолжая на ходу извиняться, увлёк Николая вместе с собой прочь из столовой и дальше вверх по лестнице в свой кабинет.

Николай удобно и даже как-то размашисто расположился на диване психотерапевта, закинул ногу на ногу и осведомился уже без прежней улыбки:

— Сколько у нас осталось времени?

Никита Алексеевич сверился с календарём в телефоне — до конца сессии, положенная длительность которой составляла 50 минут, оставалось ещё 40 минут. Если сегодня действительно была пятница 25 октября, то Николай должен был быть последним пациентом. Видимо, остальные записанные на сегодня посетители так Сквалыжника и не дождались. Психотерапевт представил себе разгневанные сообщения в мессенджерах, предстоящие неприятные разговоры со своими обиженными подопечными и поморщился.

Заметив недовольное выражение на лице Никиты Алексеевича и видимо отнеся его на свой счёт, Николай развёл руками:

— Никита Алексеевич, вы же сами понимаете, что мы должны будем задержаться. Я не виноват в том, что вы обо мне забыли, и мы потеряли время. А если у вас после меня ещё клиенты, то они, конечно, подождут. Я же ждал.

Сквалыжник оказался в сложном положении. С одной стороны, он действительно сам виноват, что опоздал на сессию, и значит, мог бы продлить сессию на 10 минут. Однако пациент предъявлял ультимативное требование задержаться, в том числе намекая, что другие пациенты (об отсутствии сегодня дальнейших записей Николай знать не мог) должны подождать. А значит, пойти Николаю навстречу значило бы вступить с ним в сговор против других пациентов. Как ни плохо сейчас соображал Никита Алексеевич, он понимал, что потворствовать пациенту в этом вопросе было нельзя.

— Николай, мы поступим по-другому. Мы закончим сегодня сессию вовремя, однако я возьму с вас оплату меньше — пропорционально задержке, случившейся по моей вине.

Теперь уже лицо Николая скривилось в недовольной гримаске.

— Это нечестно, несправедливо, Никита Алексеевич! Я ждал и в результате получу меньше, чем они! Вы должны их перенести или отменить — это уж как вам нравится больше.

— Но, Николай, послушайте... — психотерапевт изо всех сил старался говорить терпеливо, успокаивающим тоном, однако Николай его тут же перебил.

— Тут нечего слушать и обсуждать. Вы должны их перенести! Вы просто обязаны!

— Я же вам предл... — Сквалыжник хотел было ещё раз напомнить об уже озвученной им скидке на сессию, но пациент опять бесцеремонно прервал его на полуслове.

— О — бя — за — ны!

Николай говорил громко и уверенно, а последнюю фразу и вовсе продекламировал по слогам, будто намекая на неспособность Никиты Алексеевича понимать реальность, абсолютно очевидную всем остальным.

Сквалыжник был раздражён. Ему не нравилось, когда ему выкручивали руки. Это не мужчина, а просто большой ребёнок! Капризный, жадный, нагадивший в пелёнку и присосавшийся к мамкиной груди! И вот эта пародия на мужика пытается устанавливать свои правила, требовать, принуждать Никиту Алексеевича в его собственном кабинете!?

Вероятно, в другой день психотерапевт выдержал бы давление, сумел бы сохранить внешнюю невозмутимость. Но сегодня Никита Алексеевич был явно не в себе, полностью выбит из привычной рутины и потому не сдержался. Психотерапевт яростно взглянул на развалившегося перед ним очень большого и красивого, но незрелого мужчину и каким-то слишком высоким, слишком громким голосом заявил:

— Это не вам решать! Я не позволю, чтобы вы нападали на меня и манипулировали мной в моём же кабинете!

Николай тут же вскочил. Он стоял и смотрел с высоты своего почти двухметрового роста на сидящего перед ним Сквалыжника. Всё лицо пациента пошло красными пятнами от гнева. Николай тяжело дышал и, явно сам этого не замечая, то и дело сжимал и разжимал свои большие кулаки. Глаза же его были наполнены влагой, которая, видимо, не позволяла ему ясно видеть. Николай быстро и зло протёр глаза рукой.

— Вы!! Вы!! — пациент, казалось, не мог подобрать нужных слов. Желание выместить сейчас на Сквалыжнике всю свою ненависть и боль боролось со страхом навсегда потерять психотерапевта и всю ту опору, всё то хорошее, что Николай в нём обрёл.

Так и не решив разгоревшийся в нём конфликт и потому ничего не сказав, Николай рывком распахнул дверь и выбежал из кабинета.

Никита Алексеевич с глубоким разочарованным вздохом откинулся на спинку своего кресла. Все мышцы в его теле болели от пережитого им страха и гнева. Слегка влажная одежда всё ещё неприятно липла к разгорячённому телу. Он сидел и смотрел на подоконник с фикусом, ничего на самом деле не разбирая, не видя. За что это всё на него навалилось? И куда теперь ему с этим бардаком идти?

Глава 6. Никита падает

Никита с детства видел повторяющийся странный сон. Мальчик оказывался в пятиэтажной сталинке, похожей на ту, в которой он прожил всю жизнь. Была это не нарядная, гордая сталинка, которую можно встретить в центре Москвы, а так называемая «ранняя» сталинка, одна из возведенных в 1930-х на окраине города для рабочих завода «Серп и Молот», и, кажется, с тех пор не видевшая капитального ремонта. Как в реальности, так и во сне в Никитиной сталинке были широкие лестницы с большими пролетами и разбитыми ступеньками, подъезд (номер два) с облупившейся светло-коричневой краской и древний грохочущий лифт.

Однако в отличие от реального жилища Сквалыжника на первой линии шоссе Энтузиастов, в подвале сталинки из сна находился вход в подземное озеро.

Это озеро, глубокое и темное, манило Никиту. Оно было наполнено тайной и невероятной живой тишиной. Казалось, что, погрузившись в озеро полностью с головой, Никита сможет услышать ритм биения сердца планеты. Попасть в это озеро у Никиты никак не получалось. Лестница, ведущая вниз, была разрушена. Не хватало целых пролетов. Сквалыжник пытался лезть, цепляясь за сохранившиеся железные перила, за какие-то выступы в стенах, за обломки ступенек, и раз за разом срывался вниз, при этом никогда не достигая дна. Вместо того чтобы упасть и, возможно, разбиться, мальчик оказывался вновь наверху, на уровне пятого этажа, где и располагалась в реальности его квартира. Словно в компьютерной игре, проиграв, возвращался снова в начало уровня, на точку сохранения.

Никита всегда мечтал научиться летать — возможно, тогда бы он смог стать свободным, добраться до цели, но летать он не мог, даже во сне. Иногда Никита специально прыгал, нырял в пропасть разрушенного лестничного пролета, надеясь хотя бы на миг увидеть подземное озеро, подсмотреть скрытую в нем тайну. Когда же магия сна снова возвращала его наверх, Никита предпринимал новую отчаянную, обреченную попытку. Мальчик чувствовал, что в этом озере есть что-то важное, что-то потерянное, что-то связанное именно с ним.

В октябре 1999 года, через месяц после случая с гопниками и ножом, очнувшись от боли среди ночи, Сквалыжник с ужасом обнаружил, что находится он не в своей постели и даже не у себя дома. Никита лежал на лестничной площадке первого этажа у закрытой двери в подвал, среди окурков и битого стекла. Он совершенно не помнил, как там оказался. Сильно болело все тело, особенно правая сторона. На правом боку, плече, бедре из глубоких ран торчали осколки стекла. Никите было очень тяжело дышать, невероятно болела и кружилась голова.

До того как потерять сознание, мальчик подумал, что он не просто оказался на лестничной площадке у двери в подвал, он туда… упал.

Глава 7. Вердикт профессора Перепеля

У каждого психолога есть свой психолог. И раз уж так вышло, что Никита Алексеевич очнулся от внезапно приключившегося с ним забытья именно в пятницу 25 октября, то грех было бы не воспользоваться случаем, ведь именно в этот день Сквалыжник был записан на приём к своему психотерапевту — уважаемому профессору Михаилу Исааковичу Перепелю.

Принимал Профессор в особняке на Остоженке. От «Маяковской» до Остоженки идти было минут пятьдесят уверенным шагом. Никита Алексеевич вышел из столовой и пошёл. Шёл он быстро. Ему в какой-то момент показалось, что даже слишком быстро. Однако почему-то не было этого смазанного ощущения реальности, обычно возникавшего, когда Сквалыжник торопился и весь находился в своих мыслях, когда внешний мир становился как бы фоном, чем-то менее настоящим, чем мир внутренний.

Сейчас же, наоборот, мир вокруг ощущался Сквалыжником невероятно настоящим. Он будто бы видел каждый листик и травинку, лицо каждого встреченного им человека, каждую колонну, карниз и балюстраду.

Тревогу насчёт Истины и потерянных четырёх дней Никита Алексеевич ощущал монетой, лежащей в кармане. Можно вынуть её из кармана, положить на большой палец руки и начать подбрасывать. Монета будет взлетать, крутиться в воздухе, блестеть и падать. Вариантов исхода всего три, но в тот краткий миг в воздухе монета будет находиться в суперпозиции, где все варианты возможны, а значит, нет потери, ничего не упущено. Сквалыжнику потребуется подбрасывать монету снова, снова и снова. Но сейчас, проходя по Новинскому бульвару, Никита Алексеевич ощущал над этой монетой некоторую власть. Именно он был властен достать её, даже если и не был уверен, что сможет затем вернуть предмет на место.

Кабинет профессора Перепеля находился в особняке, построенном в самом конце XIX века для промышленника и общественного деятеля Лямина. Здание отличалось сложной композицией с фасадом, облицованным тёплым песчаником, плавными, текучими линиями окон и дверных проёмов. Над входом располагались изысканный витраж с изображением ирисов и фирменный знак архитектора здания — скульптура львиной головы. Было в этом особняке что-то неправильное, асимметричное, будто бы разные его части имели разную форму и высоту.

Здание это было, разумеется, похоже на самого профессора Перепеля. Грузные линии тела Михаила Исааковича были объёмны и плавны, живописны были его кустистые брови и взлохмаченная грива седых волос. Лицо же было неправильно и асимметрично, неся в себе последствия одностороннего инсульта. Тёплая улыбка с хитрицой временами озаряла левую часть лица профессора, и тогда левая часть входила в диссонанс с частью правой — страшной, омертвелой. Бывало, что, наблюдая за собеседником, тщательно избегающим смотреть ему в лицо, Перепель грустно цитировал, несколько искажая оригинал, отца семейства из книги «Мэри Поппинс»: «Глядя на меня, люди могут подумать, что я очень односторонний человек». Однако, говоря это, Михаил Исаакович, конечно, кокетничал, так как был он человеком исключительно разносторонним и прекрасно это знал.

Просторный, при этом уютный и несколько старомодный кабинет Профессора находился на втором этаже и мог похвастаться чудом сохранившимся с дореволюционных времён камином и балконом, выходившим в сад. Перепель как обычно расположился во вместительном коричневом кожаном кресле, обращённом в сторону окна и балконной двери. Никита Алексеевич занял привычное место в кресле напротив.

Сквалыжник молчал, думал, с чего бы начать. Ему очень хотелось рассказать Профессору обо всём, что с ним произошло, но одновременно он сильно стыдился и опасался того, что подумает о нём Профессор. Мог ли Перепель признать Никиту Алексеевича некомпетентным как психотерапевта, более того — неуравновешенным как личность, негодным чтобы быть его, Профессора, пациентом и учеником?

Михаил Исаакович тоже молчал и думал о чём-то неизвестном, затем кашлянул, потёр подбородок. Никите Алексеевичу тотчас тоже захотелось кашлянуть, но он удержался, чтобы не давать Профессору лишний повод думать, что Никита Алексеевич за ним повторяет.

Наконец Сквалыжник решился. Он потёр через пиджак старый шрам на правом плече и начал:

— Михаил Исаакович, всё началось с того, что ко мне на приём пришла новая пациентка и со мной что-то особое, странное происходило произошло. В общем, мне очень нужна ваша помощь, чтобы разобраться!

Перепель кивнул головой, и Никита Алексеевич продолжил:

— Пациентка, на вид не старше двадцати лет, пришла в состоянии острого горя, связанного, вероятно, с утратой ребенка. Сказала, что простилась с дочерью сорок лет назад и с тех пор чего-то ждёт. Будто бы вот-вот должно было что-то произойти, кажется, должен был завершиться какой-то ритуал, и ей уже не терпелось. Разумеется, пациентка бредила. При этом, вам, наверное, будет интересно, её бред отличается сложной мифологией. В частности, из её рассказа выходило, что она — дочь тетрарха Орбиса. Тетрархами в Римской империи называли наместников четырёх огромных римских провинций Она этого, впрочем, сама не говорила, это я уже сам потом посмотрел

Никита Алексеевич, пока сидел в приёмной Перепеля и ожидал начала сессии, решил подготовиться, подтянуть, так сказать, «матбазу», чтобы не ударить при Профессоре в грязь лицом. Сквалыжник знал, как трепетно относится Перепель к мифологии бреда пациентов, каким важным считает анализ бредовых конструкций для понимания структуры личности пациента, особенностей его психологических травм и защит. Никита Алексеевич очень хотелось показать, что он всё это тоже понимает, знает и умеет.

— Ну вот, — продолжал Сквалыжник, — получается, что пациентка, вероятно, считает себя кем-то типа княгини или принцессы: у дочери тетрарха нет официального титула. В целом вполне характерная для психотических пациентов фантазия о собственной грандиозности, величии предков, могуществе своей семьи или клана. Мне также удалось выяснить, что такое Орбис. Это древнее латинское слово, переводится как «круг» или «сфера». В эпоху расцвета Рима это слово, точнее устойчивое выражение «Orbis terrarum», то есть «круг земель», стало синонимом Римской империи. Я в результате предположил, что для пациентки Орбис — это Атлантида

— Атлантида? — Профессор казался очень удивлённым, высоко поднял свои седые брови.

— Да, я так подумал Но сейчас, когда вы спросили, я уже не уверен Я сейчас объясню По легендам, атланты были долгожителями, могли жить более тысячи лет. А пациентка, когда говорила о своей дочери, сказала, что та умерла ну если точнее «совершила переход» в возрасте четырёхсот лет. И я подумал, что К тому же столица острова Атлантида по легенде была идеально круглой формы, то есть как бы связь с кругом — «Орбисом». Вот я и подумал, что пациентка считает себя принцессой Атлантиды

Никита Алексеевич, уже и так красный, пока объяснял, продолжал краснеть ещё сильнее. Он прямо сейчас, в моменте, осознал, каким глупым, необоснованным было его предположение относительно Атлантиды. Ведь секунду назад он сам же указал и даже обосновал, что мифология бреда пациентки прочно связана именно с Римской империей. Ну причём же здесь могла быть Атлантида — философский миф, придуманный древнегреческим Платоном!? Миф, не имеющий ровно никакой связи с Римской империей и тетрархами. Да и столицу Атлантиды Платон называл Метрополией, а вовсе не Орбисом! Это всё оттого, что он, Сквалыжник, плохо подготовился! Теперь мысли путаются, он позорится, порет какую-то чушь.

Перепель немного помолчал, внимательно наблюдая за реакцией Никиты Алексеевича, и затем очень мягко сказал:

— Никита, я вижу, что у вас уже есть свои неплохие версии. Однако могу предложить вам для рассмотрения ещё одну.

Никита Алексеевич, уже давно смотревший исключительно себе под ноги, теперь вновь поднял глаза, с благодарностью и уважением взглянул на старого Профессора.

— Библия, — сказал Профессор и после небольшой паузы, будто убедившись, что уже одно это слово произвело на Сквалыжника достаточный эффект, продолжил:

— Во-первых, в Библии упоминаются тетрархи. Такой титул носили сыновья Ирода Великого — главного злодея из Нового Завета. Во-вторых, долгожители упоминаются, конечно, не только в легенде про Атлантиду. Наиболее известны библейские долгожители. Например, Адаму и Ною на момент их смерти было более девятисот лет. В-третьих, цифра четыреста, обозначенная вашей пациенткой как возраст её дочери на момент смерти-перехода, также имеет отражение как в Ветхом, так и в Новом Заветах. Четыреста лет изгнания — это библейское пророчество о странствиях и порабощении древних евреев на территории Египта, где они очень быстро из вольных поселенцев были переведены в статус государственных рабов, а затем при том самом царе Ироде и вовсе подверглись геноциду — младенцев-мальчиков по приказу царя топили в Ниле. Четыреста лет изгнания закончились Исходом евреев из Египта. Помните, там по легенде ещё воды Красного моря расступились и пропустили... хм-хм-хм... беглецов... хм-хм.

Профессор на полуслове закашлялся. Возможно, так долго говорить для обычно молчаливого Михаила Исааковича было тяжело и непривычно. Наконец откашлявшись, Перепель продолжил:

— Это что у нас был за пункт? Да, это был пункт третий. Далее, то есть в-четвёртых, — ваша пациентка ждёт окончания какого-то процесса уже сорок лет. Именно столько потребовалось израильскому народу после Исхода странствовать по Синайской пустыне, пока не умерли последние из евреев, рождённых в рабстве. Только тогда внутренне освободившиеся сыны Израиля смогли войти в Ханаан — Обетованную землю.