Дети Истины

Но сейчас, когда мальчику было так плохо, холодный, тяжёлый, стальной, надёжно спрятанный в ящике стола чёрный нож-раскладушка ждал, манил, обещал. Никита попытался представить, как это будет, как страшно выглядит открытая рана, как жутко белеет между разрезанными мышцами кость, и тут же отбросил эту идею, не смог даже думать об этом, просто не смог.

«Трус! Чёртов трус! Ничтожество, слабак!» — Никиту переполнила бессильная ненависть, ярость. Горячая кровь прилила к голове, челюсти до боли свело, на глазах выступили слёзы. Дышать стало тяжело, он задыхался. Дышать, чувствовать, жить было НЕВЫНОСИМО.

Никита инстинктивно кинулся на улицу, на воздух. Выбежал как был, в джинсах и толстовке, второпях успел надеть только обувь. На улице стало немного легче, вокруг были люди. Он сел на лавочку рядом с домом. Шапку мальчик, конечно, тоже не взял, сначала сидел так, позволяя голове замёрзнуть, затем всё же накинул капюшон.

«Этот слабак ни на что в жизни не способен, но на один шаг вперёд его может хватить» — Никита почему-то начал думать о себе как бы со стороны.

Рывком он встал с лавки и быстро, судорожно, неестественно переставляя ноги, пошёл прямиком к загруженному шумному шоссе, проходящему вдоль его дома. Пешеходный переход и красный огонёк светофора. Он стоял один на самом краю тротуара, всего один шаг на красный свет, шаг вперёд под колёса проносящихся мимо автобусов, машин.

«Один шаг. Один шаг. Один шаг», — Никита повторял напряжённо, будто сам гипнотизировал себя, чтобы решиться.

Мальчик уже занёс ногу над вибрирующим полотном дороги, почти сделал тот самый страшный шаг прочь от жизни, как вдруг увидел, что он там был не один, — на другой стороне дороги стояла девушка. Старше его, взрослая, но всё же очень молодая, она пристально смотрела на Никиту. Никита смотрел на неё. Вечернюю ноябрьскую темноту повсюду разгонял свет от домов, фонарей и машин, но то ли от головной боли, то ли от слёз, застывших на ресницах, глаза мальчика были будто затуманены, будто в дымке.

Свет переключился на зелёный, но девушка не пошла, не двинулась с места, продолжая стоять, бездвижная, и смотреть на него. Никита тоже не пошёл. Она была своего рода красива, но не в этом, не только в этом было дело. Будто бы вот так, когда мальчик просто стоял и смотрел на неё, ему становилось немного легче, голова уже не так болела. Будто бы внезапно ослаб спазм в груди, что-то разжало лёгкие, и Никита вздохнул. Глаза слезились, веки внезапно стали очень тяжёлыми, будто сами собой закрывались. Он потёр их, не позволяя. Она всё ещё была там, на своём месте, на той стороне дороги. Никита подумал: что же она там делает, почему не переходит

Пришла абсурдная мысль: «Может быть, она просто НЕ МОЖЕТ перейти?»

Никита скинул капюшон. Зачем? Чтобы она могла лучше его видеть? Или чтобы он мог услышать её за шумом машин? На той другой стороне дороги мимо девушки проходили, спешили на подъехавший автобус люди, и она тоже просто пошла вместе с ними. Пока она не исчезла в автобусе, Никита следил за её тонкой, лёгкой фигуркой в изломанном, словно обёрточная бумага, мерцающем в свете фар чёрном плаще.

Глава 13. Истина возвращается

Никита Алексеевич растерянно и даже испуганно смотрел на Истину, столь внезапно появившуюся в его кабинете. Видимо, она как-то успела проскочить мимо психотерапевта, пока он болтал в коридоре с соседом Мишей Васильковым. Она вновь просто сидела на диванчике у окна и ждала его. Может быть, Сквалыжнику это казалось, или так по-особому падал на неё электрический свет, но будто очень светлая кожа гостьи вся прямо светилась, сияла, излучала. Он мог бы поклясться, что видит мельчайшие искорки, фотоны — частички света, слетающие с кожи её кистей, с открытой шеи и лица. Частички эти кружились вокруг гостьи, мерцали, будто танцевали. Психотерапевт, всё ещё стоя в дверях своего кабинета, судорожно нащупал рукой деревянную дверную раму, вцепился в неё, как если бы знакомая текстура материала могла удержать его в этой, прежней, знакомой реальности.— Что вы здесь делаете!? — воскликнул он.Истина молчала, не двигалась она сама, её губы не двигались, но звук будто бы сам собой наполнил всё пространство кабинета, звуча сразу везде и отовсюду. Нет, это был не просто звук, это было слово! Оно повторялось раз за разом, будто эхо, эхо от эха, эхо от эха от эха, будто листва шелестела, накатывало будто волны прибоя.— Аматхи, — прошептал Никита Алексеевич, — АматхиОн не знал, что значит «Аматхи», и сопротивлялся этому незнанию. Ему необходимо было знать. Поместить это слово в систему, в концепцию, в колбу философии, религии, психологии, науки, но ничего не подходило, не получалось, будто само это слово сопротивлялось, будто была у него своя какая-то воля — воля оставаться свободным, быть тем, что снаружи, быть тем, что больше, сильнее, живее, быть тем живым, что внутри.Теперь оно было внутри, и Никита Алексеевич не знал, что с ним делать.Будто почувствовав его смятение, Истина наконец нарушила своё молчание:— Аматхи — имя бога жизни и имя перехода, генезиса. Генезис посла — это чудо. Даже для нас это редкость, а мы ведь живём сильно дольше. Сорок тысяч лет и сорок послов. Сорок на всё мироздание Аматхи. Приветствую вас, посол Орбиса в Третьей Сфере!Говорила гостья строгим и торжественным тоном. Глашатай, жрица, церемониймейстер. Но ему маски эти были не просто чужды, они вызывали ярость, безудержный гнев. Сквалыжник испытал колоссальный порыв, будто бы он уже был вовсе не он, а какая-то грозная, нетерпеливая сущность. Всего на мгновение, но этого хватило. В тот миг он взял и дотянулся до неё, не телом, не физически, а каким-то ещё непостижимым для Сквалыжника образом. Он будто бы заглянул прямо в центр неё, схватил её прямо за сердце или что-то похожее, что горело и чувствовало, приблизил прямо к себе, к своим прозрачным голубым глазам, к широкому острому рту и заревел. Рёв этот раскатом, волной непостижимой силы ударил в неё, будто срывая, снося слой за слоем поверхности её одежды, кожи, мышц, органов тела, обнажая, отрывая и отбрасывая прочь какие-то куски, части, обрывки того, кем или чем она для него на самом деле не являлась.На юном светлом лице Истины отразился страх, ужас, боль и ещё, кажется странное дело кажется нежность. Она тихо промолвила:— Польза!И слово это нет, имя в нём вызвало чистый восторг.Внезапно нахлынувшие, захватившие Сквалыжника странные чувства эти были также внезапно и стремительно отброшены назад, — будто мощная морская волна ударилась о высокие стены прибрежной крепости, взлетела, перелилась через край и тут же отхлынула прочь от стен в родную глубину. Словно что-то отпустило Никиту Алексеевича, и он рухнул на пол.В глазах психотерапевта было темно и что-то мерцало, он дрожал, во рту пересохло, страшно болела голова. Он лежал на полу, на правом боку, поджав ноги подобно младенцу. Взгляд его воспалённых глаз находился на уровне лодыжек гостьи. Он раньше, смотря на неё сверху вниз, как будто не замечал её ног, просто не обращал на них внимания. Чёрные обтягивающие эластичные брюки, на ступнях чёрные кожаные туфли на высокой платформе, но был между брюками и туфлями участок открытого тела, может быть, не больше трёх-четырёх сантиметров. Никита Алексеевич смотрел на этот, видимо по случайности, по неосторожности оголённый участок щиколотки гостьи, и там, где должна была быть её светлая кожа, он видел бурые плотные сплетения каких-то древоподобных жгутов, образовывавших бугристую поверхность её ноги. Ещё секунда — и эти жгуты могли распуститься, устремиться к нему, обвить, захватить его полностью, и не было бы тогда ему спасения. В ужасе Сквалыжник отшатнулся. Не отрывая глаз от своей страшной находки, он задом наперёд пополз в по-прежнему открытую дверь, прочь из кабинета. И почти уже выполз, спасся, но тут Истина позвала его:— Никита Алексеевич, постойте!Сквалыжник замер. Как будто звучание его собственного имени, произнесённого девушкой, мгновенно остановило и отрезвило его. Он взглянул на себя на полу, на встревоженную девушку на диване и остро ощутил стыд, невозможность, нелепость своего положения — на коленях в своём кабинете, ползёт прочь, спасается от пациентки! Поспешно психотерапевт встал и, на ходу отряхивая свой строгий тёмно-синий костюм, полностью вернулся в кабинет, заняв своё обычное место в кресле.— Извините. Кажется, я сегодня нездоров, вероятно, приступ мигрени Мне очень неловко, что так вышло — сказал Никита Алексеевич и, кажется, вполне собравшись с мыслями, добавил: — Но чем я обязан вашему визиту? Кажется, мы не договаривались на сегодня?— Я волнуюсь за вас, Никита Алексеевич. Давайте лучше завтра продолжим, — ответила девушка, по всей видимости, делая попытку подняться и уйти.В этот раз уже Сквалыжник останавливал её:— Подождите, пожалуйста. Завтра? О чём вы говорите? Вы не были и на сегодня-то записаны и всё равно пришлиИстина удивлённо взглянула на него.— Никита Алексеевич, вы же сами сказали Мы же договорились Сегодня уже наша пятая встреча Как вы их называете? Сессии? Пятая сессия. Я лучше приду к вам завтра. На сегодня мне кажется, вам довольноПсихотерапевт в недоумении уставился на неё.— О чём вы говорите!? Какая пятая встреча!? — возмутился он. — Мы виделись с вами впервые только вчера. Точнее не вчера, а, кажется, четыре дня назад Я не знаю, как так получилось, но я не уверен точно — вчера или четыре дня назад Во всём, видимо, виноваты эти мои осенние мигрени. Я сейчас не могу мыслить чётко. Однако что-то, что я знаю точно: ни о чём мы с вами не договаривались!Истина, кажется, была смущена и даже немного испугана.— Никита Алексеевич, мы действительно виделись с вами вчера, и позавчера, и вообще видимся теперь каждый день, — видя удивление и непонимание Сквалыжника, Истина продолжала, будто оправдываясь: — Вы же сами настояли на таком графике! Сказали, что у меня психотический срыв и мне нужна интенсивная терапия! Встречаться каждый день, кроме воскресенья, в одно и то же время, пока не стабилизируется моё состояние Помните?Сквалыжник ничего такого не помнил, был совершенно растерян и запутан, однако продолжил допрашивать гостью, по ходу всё больше путаясь и всё больше раздражаясь.— А что же Вот насчёт Аматхи, генезиса и послов? Скажите мне — говорили ли вы мне сегодня, что я посол?— Говорила, — спокойно подтвердила Истина. — Вы же и есть посол. Посол Орбиса в Третьей Сфере, один из сорока.— Вот! — торжествующе воскликнул Сквалыжник, так будто этот ответ что-то для него прояснял. — Говорили!— Говорила, — ещё раз с готовностью подтвердила гостья.— И что вы сделали со мной вчера, то есть когда там, короче, в нашу первую встречу!?— Что я сделала? — с совершенно невинным и смиренным видом переспросила Истина.— Не придуривайтесь! Я сидел вот в этом же кресле, а вы не знаю как подобрались ко мне и стали смотреть мне в глаза своими страшными глазами! Что это было, кстати, линзы такие? Или, быть может, вы чем-то меня отравили? Что-то подсыпали в воду? Нет, невозможно, я пил свою воду. Что-то в воздухе Да, конечно Этот запах — сладковатый, металлический Я думал, это ваши духи. Но теперь я, кажется, понимаю Какой же я дурак! Я ведь изучал психофармакологию в университете Так пахнет закись азота — галлюциноген! У вас что же был с собой баллончик? Боже, ведь и сегодня, прямо сейчас здесь этот запах! А ну-ка быстро покажите мне карманы! — Сквалыжник угрожающе шагнул ближе к гостье, но делать ничего не стал и гневно продолжил: — Я тут перед вами по ковру ползал! На той первой сессии вы что-то скрытно делали рукой в кармане своего плаща, ведь я заметил! Там у вас был баллончик с закисью азота? Вы просто открутили ему крышку А сегодня вы зашли в кабинет раньше меня, заранее распылили газ, и я, как дурак, попался во второй раз! А я ещё не мог понять, думал, мигрень Потеря памяти, перевозбуждение, галлюцинации, странные сны — а это всё были вы! Но одно не могу я понять: зачем, за что вы со мной это сделали!?Истина смотрела на него очень внимательно и грустно.— Потому что вы, Никита Алексеевич, — посол древней цивилизации Орбиса, тот, кто должен соединить Орбис и Третью Сферу, и не знаете этого. Вы были выбраны для этого. Поверьте, я не хотела, мне жаль, что так получилось что меня не было с ней с вами всё это время что заставила страдать Я там была, всегда была рядом но закон запрещал Я не могла вмешаться, помочь, защитить Но время пришло теперь, Аматхи — генезис запущен.— Вы бредите, — на глазах Никиты Алексеевича вдруг выступили слёзы, затем он в раздражении будто отмахнулся. — И втягиваете меня в свой собственный бред! Однако вы же пришли ко мне лечиться Не так ли? Если вы обещаете больше меня не травить, я постараюсь всё-таки вам помочь.Истина только развела руками.— Я здесь одна так давно, что, может быть, и вправду разучилась отличать вымысел от правды. Здесь всё другое Я так и не стала здесь ни с кем близка. Почти ни с кем И я так скучала по дочери Бедная моя, бедная Польза Она стала материалом Личность её была стёрта практически стёрта изменилась А то, что осталось — я вижу теперь её в вас! Люблю её и ненавижу вас за то, что стали ею Люблю вас и ненавижу себя за то, что, любя вас, я предаю её и ненавижу себя за свою ненависть ведь я так виновата перед вами всеми Меня будто рвёт, разрывает на части! Может, я и вправду все эти годы тихо сходила с ума«Бред, бред, бред» — Сквалыжник мысленно будто одновременно и уговаривал, и успокаивал себя, однако, услышав последнюю фразу — признание в безумстве, — удовлетворённо кивнул головой. «Почему-то она выбрала меня центральным элементом, проводником своей болезненной фантазии о сохранении магической связи с умершей дочерью. Однако некоторая способность к критике сохранилась, эту её сотрудничающую часть можно использовать, чтобы»— Однако нет ли у вас дома её любимой игрушки? — Истина резко повысила тон, выжав, вытолкнув психотерапевта из его размышлений. — Арктерис из тетратенита Как же это по-вашему!? Сундучок! Сундучок в форме маленького земного домика!Сквалыжник остолбенел, не в силах довериться своим ушам. «Она же говорит про мою шкатулку Как она может знать про неё!? Шкатулка — серебряный домик, раньше стоявший в серванте у Бабушки, а теперь на тумбочке рядом с кроватью Совпадение или же Нееет! Только не это!!»— Принесите Принесите!! Принесите!!! Верните мне еёёёёёёёёёёёёёёёёёёё!!!! — голос Истины внезапно сорвался на протяжный пронзительный крик. Крик превратился затем в страшный вой. Вой этот всё нарастал, приближался, безжалостно рвал хрупкую реальность на части.

Глава 14. Ритуал и две тени

С тех пор как Никита впервые увидел на другой стороне дороги девушку в чёрном плаще, один взгляд на которую помог унять его мигрень, он стал приходить к тому переходу каждый день точно в то время, когда впервые увидел её. В любую погоду, несмотря ни на что.

И раз в неделю она его встречала там. Она приходила каждый четверг точно в 19:56, а он уже ждал её на своей стороне дороги, и четыре минуты они смотрели друг другу в глаза через дорогу, не переходя, не сближаясь, пока она вновь не садилась в автобус.

И каждый раз после такой встречи мальчику становилось легче, головная боль отпускала, лёгкие разжимались, дышалось легко, и будто всё тело наполнялось новыми силами.

Всё, что происходило, было странно, сродни чуду, но хрупкое чудо это Никита очень берёг. Не желая случайно что-то испортить, нарушить, он старался ни на секунду, ни на шаг не отклоняться от их ритуала. Точные день и время, точное место у перехода, взгляд глаза в глаза.

Никита затем возвращался домой и сразу ложился спать. Он спал и не видел снов, а затем вновь наступало холодное утро, и нужно было вставать.

Никите было тринадцать лет, но каждое утро Бабушка сама провожала его в школу. Противостоять ей было невозможно, и он просил, умолял хотя бы не провожать его прямо до школьной двери, позволить ему самому дойти последний квартал, последние сорок метров от перекрёстка до школы. Она нехотя соглашалась. Сначала они долго ехали на ржавом, медленном трамвае, затем тащились от остановки до перекрёстка, где, наконец оставив Никиту в покое, она стояла и смотрела, как он в спешке преодолевает последний отрезок до школы.

Почти все одноклассники давно ходили в школу сами, некоторых родители привозили на машинах, и оба этих способа попасть в школу были своего рода почётны: у тебя либо есть независимость, либо родители с машиной. Никита же оказался единственным в самой невыгодной третьей категории — кажется, у него не было ничего, чем он мог бы похвастаться. Все одноклассники знали, что бабушка провожает его до школы, что у него нет денег, нет спортивного хобби, что он обидчив и замкнут. Даже то, что Никита к подростковому возрасту стал довольно высок и привлекателен собой, ему как будто совсем не помогало и даже наоборот служило как будто ещё одним поводом для издевки — другие дети как будто смотрели на него и думали: «Ха, своим видом ты никого не обманешь. Мы знаем, какой ты есть на самом деле внутри — слабак, третий сорт, сорт ничтожества». Тогда привлекательная внешность мальчика только усиливала контраст, обостряла стыд за их отношение к нему. Школа была для Никиты нескончаемой медленной пыткой.

Однако был в школе человек, которому было хуже, чем Никите. Это была девочка из параллельного класса, Полина. Кажется, с ней что-то было сильно не так. Она могла идти и разговаривать сама с собой, была странно и плохо одета, при редком общении с другими людьми была замкнута и очень агрессивна. Никита встречал её не так часто, иногда идущей в школу или из школы в своём нелепом сером очень взрослом пальто, дурацкой шапке с ушами и роговых очках, с огромным квадратным рюкзаком, подходящим разве что для второклашки. Иногда Никита встречал её одиноко стоящей в школьном коридоре, рядом с большим фикусом с листьями в форме скрипки. Всегда она горбилась, смотрела себе под ноги, как будто шея её просто не разгибалась, не могла смотреть просто прямо или вверх.

Все в школе знали, что Полину травят. Всем на это было всё равно. Как будто она была просто предназначена для того, чтобы её травить. Для всех в школе это было как бы естественной, неоспоримой истиной. Никите было её жаль, но помочь ей никак он не мог. Он, конечно, не мог её защитить от насмешек, против которых и сам он был беззащитен. Она не могла бы стать его подругой, не могла бы объединиться с ним против всего прочего мира — настолько была она странной, замкнутой и агрессивной. Никита и Полина сосуществовали как две тени, бродящие по школьным коридорам, и тень Полина была чернее чёрной ночи.

Несмотря на странную, непривлекательную одежду, осанку и поведение, Полина уже обладала красивым почти взрослым телом. И красивое тело это стало для неё наказанием, гораздо большим, чем для Сквалыжника. Однажды все дети в школе разом зашептались — по школе прошёл слух, что с Полиной пацаны толпой занимались сексом в бане. В воздухе пахло смазкой, кровью и спермой. Новость эта вызвала среди всех школьников большое возбуждение. Мальчики и девочки с лихорадочным жёстким блеском в глазах тайком, а кто-то уже и не таясь, во всех подробностях обсуждали падение Полины, называли её шлюхой и блядью.

С тех пор в школе Полину больше никто не видел. Кто-то говорил, что её перевели в другую школу, другие предполагали варианты сильно мрачнее и хуже. Никита часто с сожалением думал о Полине, ведь под этими дурацкими очками никто так и не разглядел её удивительные грустные глаза — глаза редкого фиалкового цвета.

Теперь он остался в школьных коридорах единственной тенью. Был он и дома лишь тенью ребенка, подростка, мальчика, мужчины. Тенью зацикленных мыслей, скомканных чувств — тенью в тени, блёклой тенью от тени.

Однако недавно всё изменилось. Ведь каждый четверг в 19:56 ровно на четыре долгие минуты тень Никиты теперь обретала живую, мятежную плоть.

Глава 15. Внутри инсектария

«Принесите… Принесите!! Принесите!!! Верните мне еёёёёёёёёёёёёёёёёёёё!!!!»

В ушах Никиты Алексеевича ещё звучал пронзительный, холодящий кровь крик Истины, пока он, шатаясь из стороны в сторону, от перил к перилам и задыхаясь, но всё же отчаянно стараясь двигаться быстрее, спускался по лестнице прочь из своего кабинета, прочь из этого здания — скорее домой.

Было только одно объяснение, как Истина могла узнать про его серебряную шкатулку — любимую игрушку из детства, стоящую теперь на тумбочке у кровати: она побывала у Сквалыжника дома!

Никите Алексеевичу становилось плохо просто от одной мысли об этом. Такой уровень вторжения для него был невообразим и невыносим. Не оставалось ничего своего, никакого укрытия. Более того, то, что было чистым и только его, теперь могло быть испорчено, заражено.

Сквалыжник ехал в такси, и хотя взгляд его был устремлён прямо в боковое окно рядом с пассажирским местом, он не видел, не разбирал ничего. Будто мухи, схваченные в паутину, в голове метались, агонировали мысли про дом и про Истину.

Он глубоко и медленно дышал, огромным усилием воли заставляя себя успокоиться и мыслить отстранённо, рационально, обычно. И где-то на полпути до дома ему наконец-то удалось этого добиться. В голове возник хорошо знакомый психотерапевту образ лабораторного цилиндра — инсектария, прозрачное стекло которого даёт возможность наблюдать, в то же время не позволяя чему-то чуждому, закрытому внутри, выбраться, расправить щупальца, добраться, дотянуться.

«Сложный кейс, клиническая картина очень тревожная».

Теперь Никите Алексеевичу было абсолютно ясно, что на первой их встрече Истина отравила его тайно принесённым с собой газом — галлюциногеном (сладкий запах с нотками металла!), и вероятно, добила его психику, напугав вовремя надетыми страшными линзами с множеством зрачков — такие несложно найти в интернете. Интоксикация и шок спровоцировали у него эпизоды потери памяти, эйфории, страха, галлюцинаций и прочего бреда.

Вероятнее всего, Истина — опасный психотик, предпринявшая всё возможное, чтобы затянуть Сквалыжника в свой бредовый сюжет. Либо, гораздо менее вероятно и при этом гораздо более опасно, — Истина — нарцисс-социопат, садист, талантливый манипулятор, сознательно и с удовольствием играющий с психотерапевтом в кошки-мышки.

Никита Алексеевич будто вновьобрёл способность видеть — прямо перед ним было грязное стекло автомобиля такси. Сев в такси и задумавшись, он, видимо, машинально прижался к стеклу правой щекой и виском, и только сейчас, очнувшись, увидел на стекле смазанные следы чьей-то губной помады. С отвращением Сквалыжник отпрянул назад, прочь от стекла. Он явственно представил, как какая-то несвежая дама, сидя в такси по пути из ночного бара домой, пьяно целует автомобильное стекло, размазывая по нему свою красную помаду и липкую сладкую слюну. Теперь очень хотелось вымыть лицо с мылом, но у него не было даже влажных салфеток. Никита Алексеевич спешно и яростно вытер щёку чистой манжетой пиджака.

Добравшись наконец до дома, Сквалыжник обнаружил дверь в квартиру надёжно запертой. Всё было как раньше, никаких следов вторжения. Никита Алексеевич растерянно бродил из комнаты в комнату, время от времени открывая и вновь закрывая то дверь шкафа, то ящик комода. Всё было на своих местах: мебель, одежда, лежанка Блэки, домашняя утварь.

На своём месте у кровати на тумбочке стоял и серебряный домик-шкатулка. Сквалыжник давно не трогал её, не брал в руки. Он взял шкатулку, покрутил в руках — серебро потемнело, стало почти чёрным от времени. Мягкой подушечкой указательного пальца руки нежно провёл по острой двускатной крыше, наличникам, маленькой дверце, орнаменту из крошечных выпуклых прямоугольничков на крыше и стенах.

Всё было по-прежнему, всё было так, но в то же время что-то изменилось! Сердце Никиты Алексеевича будто мгновенно затвердело, замерло, сжалось в его напряжённой груди. Лёгкие отказались дышать, не хотели сделать больше ни вздоха. Он ждал этого, но в то же время надеялся, что этого не будет.

От его любимой детской игрушки, серебряного домика-шкатулки, исходил слабый, но всё же очень отчётливый запах — сладкий, с нотками железа. Это был запах закиси азота, запах Истины.

Глава 16. Подарок

Никите нравилась девочка Лика из соседнего двора. У неё были волосы цвета соломы, тонкая фигурка и весёлые зелёные глаза. Он часто видел её гуляющей с подружкой по оживлённому скверу рядом с домом. Никита обычно располагался в своём наблюдательном пункте — на самом краю сквера, сидя на железной ограде под ветвями каштана. В тёплое время года густая листва дерева надёжно скрывала его от взглядов посторонних, сейчас же светило холодное зимнее солнце, и голые ветви каштана служили мальчику лишь декорацией, напоминали о неизбежности весны.