Дети Истины

Никита Алексеевич в очередной раз был поражён эрудицией Михаила Исааковича и более того — способностью Профессора анализировать и связывать между собой разные вещи. Сквалыжник также подумал, что ему самому недавно исполнилось те самые сорок лет, и грустно усмехнулся. Значило ли это, что приходит конец и его одиноким странствиям по пустыне бытия? Было бы очень хорошо.

Кажется, версия Перепеля очень хорошо ложилась на бред пациентки, объясняла даже те его элементы, о которых Никита Алексеевич пока ещё Профессору и не сообщал.

— Михаил Исаакович, кажется, вы абсолютно правы Моя версия с Атлантидой не выглядит сколько-нибудь состоятельной, а ваша теория, наоборот, всё объясняет. Например, пациентка упоминала, что её отец-тетрарх на что-то такое страшное обрёк её дочь, и значит, свою собственную внучку, Пользу. Вот тебе, пожалуйста, и Ирод Великий, обрекающий детей на смерть! И ещё пациентка говорила про ритуал Аматхи: они с дочерью вместе погрузились на дно фьорда, как она сказала, «чтобы обрести тишину». Получается, у пациентки — ледяной фьорд Скорсби-Сунд, у древних евреев — расступившееся перед ними Красное море! Всё сходится! Господи, ведь само её имя, точнее, конечно, псевдоним — «Истина» — ну разве это не прямая отсылка на Библию с её божественными откровениями? То есть что получается травма заставила пациентку отвергнуть реальность и погрузиться в библейские сюжеты, особенно связанные со странствиями и страданиями древних израильтян? Хотя, может, она сама еврейка, и тогда это всё обретает определённый смысл

— Как вы сказали, её зовут? — перебил его Перепель.

— Истина. Ну так она сама назвалась, а уж реального имени её я не знаю.

Услышав ответ, старый Профессор будто на миг изменился в лице, хотя, может быть, Никите Алексеевичу это просто показалось.

— А чем закончилась ваша с ней встреча, Никита? — снова спросил Профессор, будто не желая больше слушать рассуждения Никиты Алексеевича о мифологии бреда.

— Михаил Исаакович, это невероятно странная история, — несмотря на то, что его перебили, Сквалыжник тем не менее был рад наконец рассказать Профессору обо всём, что с ним произошло: как странно он чувствовал себя наедине с Истиной в своём кабинете, про её удивительный светящийся плащ-обёртку и сладко-металлический запах, как она внезапно оказалась прямо перед его лицом, и про её нечеловеческие страшные глаза, наконец — как он очнулся в столовой в полностью влажной одежде только спустя четыре дня после встречи с ней и не помнит, что всё это время с ним было.

Перепель выслушал, не перебивая, а затем вдруг поднялся, открыл дверь на балкон и вышел. Он стоял так, опершись на кованую ограду, и смотрел на сад, полный жёлтыми, зелёными и бордовыми листьями клёнов. Никита Алексеевич с недоумением наблюдал массивную спину профессора. Такое поведение обычно очень спокойного, скупого на движения Михаила Исааковича, которого Сквалыжник посещал уже многие годы, было необычно и даже невообразимо.

Через четыре минуты Профессор вернулся с балкона и тяжело опустился обратно на своё место. Вид у него был грустный и сосредоточенный, будто что-то не давало ему покоя. Михаил Исаакович смотрел чуть в сторону от Никиты Алексеевича на старый неработавший сейчас камин.

— Скорсби-Сунд — это, кажется, фьорд в Гренландии? — после затянувшейся паузы как-то безрадостно спросил Профессор.

Никита Алексеевич, пока ждал в приёмной у Перепеля, и про это тоже успел посмотреть, потому знал и ответил:

— Да, это так.

Профессор вновь замолчал, сидел почти неподвижный, всё ещё не сводя глаз с камина. Только лежащие на его внушительном животе кисти рук, большие, белые, напряжённо сомкнутые в замок, мелко дрожали. Наконец он продолжил:

— Ритуал Аматхи, требующий погружения в глубокий, скрытый от всех водоём, туда, где нет шума — снова пауза. — Вам это ничего не напоминает?

Никита Алексеевич смотрел на Перепеля во все глаза. «О чём он говорит!?» Мысли испуганно метались в голове Сквалыжника, будто искали спасения, милосердия, какой-нибудь выход.

— Подземное озеро из ваших снов, — голос Профессора сейчас звучал особенно мощно и звучно. — В детстве вы хотели добраться и погрузиться в него, чтобы не слышать пугающий рёв грузовиков, чтобы обрести тишину, спасение от одиночества и тревог. Никита, глубокое подземное озеро из ваших снов и самый глубокий в мире фьорд Скорсби-Сунд — это ваши фантазии о безвозвратно потерянной материнской утробе

Сквалыжник нервно сглотнул, вцепился ладонями в подлокотники кресла, безуспешно ища в них опору. Перепель продолжал, будто профессиональный боксёр, нанося удар за ударом:

— Ритуал перехода на дне фьорда — ваша попытка придать смысл собственному рождению. Тоскующая по утраченному ребенку принцесса Истина — ваша фантазия о любящей матери, сожалеющей о том, что она вас покинула. Никита, вам недавно исполнилось уже сорок лет, но вы так и не приняли реальность, в которой вы были рождены и оставлены родителями без всякого для вас смысла и... хм... пользы. В попытке отрицать непереносимую реальность последние четыре дня вы провели в психотическом бреду.

Глава 8. Будешь часто купаться - волосы выпадут

Никита вновь очнулся от обморока. То и дело противно мигала тусклая лампочка, высвечивая облупившуюся светло-коричневую краску на стенах и мальчика тринадцати лет, лежащего в одних трусах на грязном полу первого этажа перед закрытой дверью в подвал. Кажется, ему стало немного получше. Не отпускала мысль, что здесь с ним кто-то только что был и ушел. Возможно, кто-то возвращался ночью домой, прошел мимо и даже не заметил лежащего Никиту, или заметил, но предпочел не останавливаться.

Никита попробовал подняться на колени. Он оперся на левую руку, чтобы отжать себя от пола. Кажется, она пострадала меньше, чем правая. Сесть удалось. Тело болело, но слушалось. Никита попробовал пошевелить правой рукой. Она реагировала, но была очень тяжелой и болела. Правое плечо и предплечье залила липкая кровь, из глубокой раны в плече торчал кусок битого бутылочного стекла. Никита вытащил стекло из плеча. Он думал, что будет больно, уже готов был сжать зубы и зажмурить глаза, но больно почему-то не было. Кровь из раны, освобожденной от бутылочного стекла, не пошла. Никита долго смотрел на рану в плече, затем заметил и вытащил другой осколок из раны на бедре. Внушительного размера стекляшка, острая, вытянутая, как лезвие ножа, глубоко врезалась в кожу и плоть бедра, предварительно разрезав тонкую ткань трусов. На сей раз вытаскивать стекло было больно, но кровь тоже не пошла.

Никита сразу подумал, что главное — чтобы Бабушка про всё это не узнала. То, что из ран больше не шла кровь, было очень хорошо: тогда Никита сможет замаскировать их как-то так, чтобы ран не было видно под одеждой. Тогда не придется ей говорить. Если она узнает, то он окажется в тюрьме из ее тревоги и контроля. Тогда каждое его движение, каждое изменение выражения лица, каждое слово будет под прицелом, будет разбираться, анализироваться, интерпретироваться. Внешнего пространства тогда совсем не станет, единственно возможное пространство, очень ограниченное, но свое, останется только глубоко внутри, за стеной лица, за стеной «все хорошо». На самом деле он давно уже жил в такой тюрьме и просто не хотел ужесточения режима. Это могло бы сделать его жизнь совсем невыносимой.

В подъезде ночью было пустынно. Никита, весь в крови, в одних трусах дохромал до двери в свою квартиру. Дверь была открыта, мальчик зашел внутрь и осторожно закрыл дверь, повернул защелку, изо всех сил стараясь не создавать никакого шума. Проскользнуть сквозь узкий коридорчик, пройти через маленькую общую комнату и оказаться у себя в спальне. Тогда он будет спасен. Конечно, еще нужно что-то придумать с трусами: они же все в крови. Что с ними делать? Постирать руками, с коричневым, жестким, засохшим хозяйственным мылом. Стиральную машинку запускать нельзя — это неизбежно вызовет вопросы. Но если стирать руками, то их нужно будет потом где-то сушить, повесить где-то. Это вызовет вопросы. Да, они еще и порваны. Лучше всего просто тайком выбросить — она не должна хватиться пропажи. Лишь бы еще что-нибудь кровью не измазать, пока он будет идти по квартире и… ложиться в кровать… Тогда, конечно, он точно испачкает простынь и наволочку. Это уже скрыть будет нереально. Что же тогда? Единственный вариант — сразу идти в душ. Услышит ли Бабушка звук воды? Скорее всего. Тогда будут вопросы: почему я купаюсь ночью. Черт… Но другого выхода, кажется, нет.

Никита на цыпочках крался в ванную комнату, расположенную, впрочем, прямо на выходе из маленького коридорчика-прихожей. Дверь в ванную комнату не закрывалась на замок. Ни в одной двери в этой квартире не было замков. Это было очень неудобно всегда, но особенно когда что-то нужно было скрыть. Ведь эта дверь могла открыться в любой момент, никак нельзя это было остановить. Бабушка не понимала ничего: никакие слова, ни жалобные просьбы, ни гневные требования. Она существовала исключительно в своем мире и другие правила и понятия не признавала. Вероятно, даже они ей были настолько чужды и далеки от нее, что скорее для нее совсем и не существовали, никогда и не становились предметом осмысления.

Никита аккуратно залез в ванную и включил душ. Смеситель работал плохо, минута ушла на то, чтобы добиться от него приемлемой температуры. Вода смыла кровь, раны не болели. Выключив воду, Никита аккуратно протер их полотенцем, боясь, как бы на нем не остались кровавые следы, повесил полотенце на крючок, на место. Очень хотелось обмотать его вокруг бедер, но тогда кровь с раны на бедре точно останется на нем, скорее всего останется. Последний рывок — пробежать голым на цыпочках до своей комнаты. Но нет, как же раны? Никита припомнил, как в боевике главный герой, непобедимый и неустрашимый, быстро заклеивает рану изолентой и продолжает сражение. Никита прокрался на кухню, вытащил прозрачную изоленту из ящика со всякой дребеденью и похромал в свою комнату.

— Никиточка, это ты? — хриплый со сна, громкий голос раздался из комнаты бабушки.

Никиту, которого этот голос застал крадущимся в свою спальню через проходную комнату, так называемый зал, почувствовал, как кровь холодеет в жилах. Вдруг навалилось отвратительное чувство слабости, будто бы этот голос разом забрал у него всю оставшуюся силу, сделал все его попытки обреченными, сделал его самого обреченным. Мальчик затаился, пытаясь побороть мутную слабость: отвечать не нужно. Если он ответит, он себя выдаст, тогда придется объяснять, тогда она все узнает. Этого не будет. Никита не двигался, старался даже не дышать.

Скрип кровати — бабушка решила подняться, идти на обход, на проверку. Надо бежать. Никита как мог быстро и как мог бесшумно ринулся в свою комнату, плотно прикрыл за собой дверь, залез под одеяло, захватив с собой под одеяло изоленту и рваные трусы. Под одеяло она не полезет. Черт, что-то не так, он что-то забыл.

— Никита, это что такое? — дверь открылась. В комнату вошла Бабушка, в руках у нее было влажное полотенце. Оно упало с Никиты прямо перед дверью в его комнату. Как можно было так спалиться? Никита сжал зубы, зажмурился.

— Ты что, купался?

Никите уже не было возможности изображать сон. Он был застигнут прямо на месте преступления, с поличным. Укрывшись одеялом до подбородка, он ответил:

— Да.

Бабушка с подозрением посмотрела на него. В ее понимании что-то шло не так, не так, как она сама жила. Долгую минуту она рассматривала мальчика под одеялом. Наконец она сказала:

— Сколько тебе говорить, будешь часто купаться — волосы выпадут.

— Хорошо, — ответил Никита. Голос его прозвучал сдавленно, впрочем, это был его обыкновенный голос.

Дверь все не закрывалась, она не уходила.

— Это не я придумала, ты вот в газетах почитай. — Бабушка тянула время, силясь разобраться, что же происходит. Однако, видимо, вскоре желание сна взяло свое, и она нехотя ушла из комнаты, оставив дверь открытой.

Никита дождался окончания скрипа шагов и финального скрипа кровати. Обманываться не нужно: она не спит, она слушает. Их с Бабушкой комнаты отделяла только очень тонкая стена, практически не скрывавшая звуки. Плотно закрыв за собой дверь, он осторожно заклеил раны на плече и бедре прозрачной липкой лентой. Было не больно, скорее неприятно: клейкая лента как-то противно стягивала кожу. Осталось последнее дело. Никита спрятал рваные, окровавленные трусы поглубже во внутренний карман рюкзака. Завтра он улучит момент и выкинет их в мусорку подальше от дома.

Спал Никита в ту ночь плохо, тревожно. Во сне он раз за разом оказывался там внизу раненным, лежащим на полу у двери в закрытый подвал. Был в этом сне также кто-то еще… Темный, расплывчатый, большой… Становится ближе… близко… рядом. Держит что-то в руке. Игла… Шприц? Боль пронзает плечо и бедро!

Боль… Тишина.

Глава 9. Мания, дева и дракон

Никита Алексеевич вышел из кабинета профессора Перепеля и пошел по Остоженке в сторону метро «Кропоткинская» и Храма Христа Спасителя. Мысли его были спутаны. Много раз он выходил из кабинета профессора с чувством ясности, но сегодня было не так. Он думал про слова профессора о том, что он, Никита Алексеевич, желает вернуться в утробу, желает вновь родиться и обрести любящую мать, и что он сошел с ума, не желая признавать скорбную реальность.

А скорбная реальность была такова, что Никита Алексеевич не знал своих родителей. Об отце ничего не было известно, будто его не было совсем, а мать, по рассказам бабушки, погибла, провалившись под лед во время прогулки по замерзшему лесному озеру. Видимо, лед в тот год схватился непрочно и не выдержал тяжести тела матери. Тогда Никите был всего год или два. Он почти совсем их не помнил: ни лиц, ни голосов. Правда, сохранилось воспоминание, что кто-то держит его на руках, кто-то большой, нежный и любящий. Воспоминание это было необычное: в нем не было никакой картинки, никакого изображения, оно было полностью соткано из телесных ощущений, будто бы само тело как-то умудрилось запомнить то важное, что не был способен тогда сохранить незрелый мозг ребенка.

Никита рос с Бабушкой и помнил в основном только ее. Деда он не застал, тот был офицером и погиб на войне задолго до рождения Никиты. Других родственников будто бы тоже не было. Были только Никита и Бабушка. Бабушка, которая любила Никиту своей навязчивой, не знающей границ любовью, в которой было столько нежелания его отпускать, давать ему взрослеть, что Никита сомневался, подходит ли в принципе слово «любовь» для описания этого странного, сильного, страшного чувства.

Мог ли он так ненавидеть свою жизнь, так отрицать свою боль, что сам впорхнул в открытые объятия психоза? Так считал профессор Перепель, и вроде бы все в этой клинической картине безумия выглядело складно, но что-то все же смущало Никиту Алексеевича. Была в словах профессора какая-то… поспешность, которую Михаил Исаакович обычно совсем не допускал. Слишком быстро Перепель начал давать интерпретации, и было в них что-то от божественного откровения, не терпящего сомнений и возражений. Еще странный этот выход на балкон посреди сессии, будто бы профессор был растерян или напуган.

Одежда Никиты Алексеевича к тому времени уже совершенно просохла и более не доставляла ему никаких неудобств. Сквалыжник шел быстро, получая удовольствие от движения, осенние яркие листья разлетались из-под ног. Внезапно быстрое его движение остановила лужа. Лужа распласталась по всему тротуару, была неглубокой и чистой на вид, однако мысль о том, что опять хоть что-то из одежды или обуви будет мокрым, Никите Алексеевичу не понравилась, и он решил эту лужу перепрыгнуть.

Почему именно перепрыгнуть, а не обойти по проезжей части? Никита Алексеевич и сам бы не ответил себе на этот вопрос. Он оттолкнулся левой ногой в кожаном черном ботинке от тротуара и… полетел… Да, именно полетел. Не прыгнул и, как бывает, на секунду завис в воздухе над лужей, а именно что по-ле-тел. Никита Алексеевич летел по улице Остоженке, по восходящей дуге, приближаясь уже к уровню вторых и даже третьих этажей близлежащих домов-особняков. Ситуация эта его до крайности удивляла, но вместе с тем была возбуждающей и радостной. Весело светило октябрьское солнце, ветер поднимал и кружил листья кленов, прямо под пролетающим над городом психотерапевтом по тротуару шли люди, по проезжей части неспешно двигались машины. Никита Алексеевич всегда мечтал научиться летать, но даже во сне у него это никогда не получалось. Однако теперь он летел. Сквалыжник подумал о том, что сейчас похож, возможно, на героя картины «Над городом» Марка Шагала. Конечно, Шагал на картине летел не один, а вдвоем с возлюбленной Беллой Розенфельд, но и лететь одному Сквалыжнику пока очень нравилось.

Подъем, впрочем, вскоре закончился, и Сквалыжник почувствовал, что теперь перемещается уже по нисходящей дуге, и довольно быстро. «Возможно, это все же был не полет, а прыжок, просто затяжной?!» — подумал он, и ботинки его вновь коснулись тротуара. Приземление было довольно жестким: психотерапевт проскреб каблуками по асфальту, тормозя, сгибал ноги в коленях, а руки, балансируя, вытягивал вперед. Ботинки, видимо, пойдут на выброс, но все же этот полет или затяжной прыжок почему-то ощущался очень естественным… и великолепным.

Никита Алексеевич огляделся по сторонам: никто из прохожих на него не смотрел, будто ничего необычного не произошло. Психотерапевт подумал, что мозг человеческий склонен исключать из осмысления что-то невероятное, не подходящее, что-то вызывающее когнитивный диссонанс. Вот, например, если бы на Остоженке на секунду показался, скажем, тираннозавр рекс, выбежал из подъезда и сел в такси, прохожие этого бы скорее всего тоже не заметили или не осознали, или отмахнулись бы от этого как от случайного глюка.

Сквалыжник как ни в чем не бывало двинулся дальше и на пересечении Остоженки с Гоголевским бульваром спустился на станцию метро «Кропоткинская». Он решил отправиться уже домой. Проживал Никита Алексеевич все в той же сталинке на Шоссе Энтузиастов, рядом с метро «Римская» и «Площадь Ильича», а также платформой «Серп и Молот». После смерти Бабушки квартира перешла ему, он постепенно сделал ремонт и уже 20 лет как жил там один.

На станции метро «Кропоткинская» народу не было совершенно, перрон был чистый и пустой. Никите Алексеевичу нужно было доехать по красной ветке до «Чистых Прудов», там сделать пересадку на салатовую ветку и таким образом добраться до станции «Римская». Кажется, что может быть проще? Однако для человека, только что летавшего по Остоженке, даже простые маршруты могут таить неожиданности.

Никита Алексеевич вошел в быстро подъехавший поезд и занял место в центре вагона. Вагон был полупустой: компания мальчишек-студентов громко и оживленно галдела по левую руку Сквалыжника, древний дед с палкой расположился по правую руку. Напротив Никиты Алексеевича сидел крепкий мужчина в спортивном костюме и с массивной серебряной цепью навыпуск. Сквалыжник чувствовал вокруг волшебство — в воздухе, в своей собственной крови, в людях вокруг. Как весело и радостно беззаботным студентам, как непохоже и в то же время схоже это состояние с мудрым отрешенным спокойствием древнего деда. Даже этот качок напротив, даже в нем было что-то этакое необычное и замечательное.

Будучи психотерапевтом и невольно наблюдая за своим состоянием, Никита Алексеевич не мог не задаться вопросом — не находится ли он в состоянии мании? Все симптомы были как будто налицо: необоснованно радостное настроение, ускоренное мышление, желание физической активности. Возможно, и полет его по Остоженке был ничем иным, как галлюцинацией. Эта мысль его несколько опечалила, она как бы подтверждала заключение, полученное ранее от профессора Перепеля: «Вы так и не приняли реальность, в которой были рождены и оставлены родителями без всякого для вас смысла и пользы. В попытке отрицать непереносимую реальность четыре дня вы провели в психотическом бреду». Так сказал профессор. Никита Алексеевич опустил взгляд на грязный пол вагона, где-то по полу каталась пустая пивная бутылка, плевки и окурок под ногами у качка.

Но что-то еще привлекло его взгляд, что-то, что невозможно игнорировать. Смотря под ноги качка, Никита Алексеевич как бы случайно зацепился взглядом за край его штанины. Что-то с ней было не так. Точнее, не конкретно с ней, а вообще со всем этим костюмом. Это был черный спортивный костюм с крупными серебристыми блестящими вставками прямоугольной формы по всей поверхности костюма — может быть, что-то в реперском стиле. Вставки эти ритмично загорались холодным серебристым светом, неярко, но вполне ощутимо, затем вновь тускнели, будто бы у костюма был свой собственный внутренний источник энергии. Никите Алексеевичу это что-то напомнило.

Конечно! Сходным образом вел себя необычный плащ его пациентки Истины. Сквалыжник помнил, как свет накапливался и мерцал на хаотичных изломах ломкого, похожего на промасленную черную бумагу плаща его загадочной гостьи. На костюме качка напротив не было никаких изломов, ломкости и хаоса: свет равномерно накапливался на симметрично расположенных и блестящих серебром больших прямоугольных вставках. Но все же это было то же самое! Мерцающий, накапливавшийся свет выдавал невероятное сходство в остальном совершенно непохожих предметов одежды. Никита Алексеевич был так удивлен настигнувшим его осознанием, что даже совсем по-детски с силой потер глаза кулаками.

Качок, похоже, тоже обратил внимание на психотерапевта и смотрел на него пристальным, очень спокойным взглядом своих широких, очень светлых, почти прозрачных серых глаз на бледном невыразительном лице. Сквалыжник смотрел в глаза качку и видел глаза точь-в-точь как у Истины. Казалось, еще чуть-чуть — и на радужке этих светлых глаз тоже появится россыпь новых, лишних, чуждых человеческому существу маленьких зрачков. Впрочем, этого не произошло. Как будто не выдержав взгляда Сквалыжника, качок быстро встал и пошел к дальнему выходу из вагона. Никита Алексеевич ошарашенно уставился в его широкую спину. Человек этот был среднего роста, широк в плечах и накачан, при этом двигался очень быстро и легко. Сам не зная зачем, Никита Алексеевич двинулся за качком, причем психотерапевту показалось, что и сам он двигался как-то слишком быстро и легко. Вслед за качком Сквалыжник выскочил на переполненной людьми платформе станции «Лубянка» и тут же почему-то потерял здоровяка из виду. Несмотря на массивность, мужчина исчез бесследно, и найти его глазами не было совершенно никакой возможности.

Никита Алексеевич поспешно зашел обратно в вагон поезда — следующая станция была его, «Чистые Пруды». Поругав себя за странный порыв преследовать незнакомого человека, Сквалыжник сделал пересадку на салатовую линию и доехал до станции «Римская», после чего успешно вышел на улицу и без всяких новых приключений добрался до своего дома на Шоссе Энтузиастов.

Квартира Сквалыжника на пятом этаже неухоженной сталинки была полностью переделана после смерти Бабушки. Из бедной типовой советской квартиры с линолеумом и коврами на полу, коврами на стенах, шаткой мебелью и деревянными оконными рамами, которые перед зимой приходилось заклеивать бумагой, она превратилась в пространство в стиле лофт — бетон, красный кирпич, железо и стекло. Лаконичный и даже холодный стиль этот был разбавлен теплыми нотками дерева — мебель в квартире была выполнена из массива палисандра и дуба. На подоконниках стояли живые цветы.

Почти все старые вещи из той прошлой жизни Сквалыжник перед ремонтом безжалостно выкинул, оставил только книги, фотографии, свой старый черный нож-раскладушку и серебряный домик-шкатулку. Шкатулка эта нашла себе место в спальне, на тумбочке рядом с кроватью Никиты Алексеевича. Нож нашел себе место внутри домика-шкатулки, хранился, а может, прятался там поверх старых советских монет. Сквалыжнику обычно нравилось бывать в своей квартире одному. Его любимым местом в доме был большой мягкий диван в гостиной. Он мог часами лежать на нем, читая книги. На полу рядом с диваном по-прежнему была мягкая лежанка Блэки. Сквалыжник так и не убрал ее, не выбросил, хотя собаки уже четыре года как не было с ним. Четыре года как никто не клал ему с утра морду на руку. Четыре года как никто не встречал его радостно дома, не подставлял почесать мохнатый бочок. На лежанке виднелись следы черной шерсти. Расположившись на любимом диване, Никита Алексеевич с трудом оторвал от них взгляд.

Так и заснул на диване, и снился ему странный сон, будто был Никита у входа в то самое подземное озеро из его детских снов — озеро в подвале его дома, куда он, как ни старался, никак не мог добраться раньше. Озеро это оказалось замерзшим. Не просто корка льда поверх воды, нет, как будто вся вода озера превратилась в лед. Вокруг было темно, но свет был, исходил он, казалось, из самой толщи льда. Никита опустился на колени, дотронулся ладонями, приблизил лицо к самой поверхности прозрачного льда.