Повара и хирурги

Как много в мире мозгоебов,

что наш дырявят интеллект,

они еще почище будут

иных тоталитарных сект!

Как заведутся – тут и крышка:

в ушах трезвон, в глазах круги,

и в страшных муках умирают

насквозь пронзенные мозги!

Потом, когда подросла, Наденька, конечно же, за все отплатила: стала спорить, лягаться, больно царапаться и даже покусилась на дядюшкину идею переименования Санкт-Петербурга в Гранд- Ленинбург, выдвинув, как мы знаем, гениальное контрпредложение переименовать как Санкт-Петербург, так и Гранд-Ленинбург в Петрозаводск. Но до этого, в высшей степени победного мига надо было еще дорасти, а тогда, в кошмарном детстве, когда только-только закладывались основы ее порывистого мелодичного темперамента, Наденьке приходилось двуличничать и таиться, обрекая себя на тернистый путь внутренней эмиграции. И, как часто в таких случаях бывает, на выручку маленькой школьнице пришел большой телевизор. Ей-богу большой! – здоровенный такой, ламповый, он стоял на застланном кружевной салфеткой комоде и – ничего, просто так, стоял, тешил скучающий взор архаическими габаритами да поэтичным армянским именем «Рубин» на рабочей панели. Этот вековой, одетый в потемневший лак кубический экземпляр прожил достойную телевизора жизнь, верой и правдой послужив Марлену Буремировичу, своему революционному сюзерену. Он служил ему еще на прежней, съемной квартире в Девяткино, куда они переехали с предыдущей, и тоже съемной квартиры на проспекте Наставников, и откуда перебрались потом в Купчино, на улицу Олеко Дундича, где добродушный кавказец продолжил нести развлекательно-информационную службу, казавшуюся ему почетной. И все-таки годы брали свое, и незаметно подкравшаяся старость как-то раз в недобрый час взяла да и каркнула во все воронье горло – внезапный перепад напряжения в сети, сухой треск, искры, дым из ушей и полная потеря сознания! И – пустота: впервые за долгую жизнь никаких ощущений – темнота, вакуум, будто тебя и нет на этом свете, да и света тоже нет, его вместе с тобой выключили. Очнулся «Рубин» в ремонтной мастерской – на половину деталей похудевший, наспех залатанный и все-таки, не взирая на покалывающую боль в спайках и подозрительные шумы в области кинескопа, не павший духом и готовый жить-служить и дальше, как до поломки служил.

А у его революционного сюзерена, беспутного и беспамятного, поселился новый вассал, который не хандрил, не кашлял и мимо не ссал, – то был исполнительный многоканальный кореец с престижным плоским экраном и с гарантией на один год от производителя; его-то Марлен Буремирович и напрягал отныне включением в розетку для показа вестей, новостей и прочих программ дребезжаще-публицистического свойства. Как-то летом, заглянув после голодного ужина к смотревшему телевизор дядюшке в надежде стибрить у него чего-нибудь съестного, Наденька узрела на горящем экране корейца нечто невероятное: то были не тыквенные головы болтающих разные глупости дядь и теть, а рисованные фигурки персонажей какого-то мультика, которые скакали, кувыркались и носились как угорелые, разбойно крича и награждая друг друга развеселыми пинками под жопу. Как завороженная смотрела девочка на красочное экранное чудо, а когда в самом интересном месте немилосердный дядюшка перещелкнул пультом, и тыквенные дядя с тетей опять развели свои глупости про наводнения, банкротства и эпидемии, бросилась к себе в комнату, к онемелому «Рубину» и, перепробовав все до единой кнопки, заставила отставного служаку продлить мультяшное волшебство. Так, подобно мечтательной пушкинской Татьяне, погрузилась Наденька в мир сказок, только место болтушки няни занял у нее добряк телевизор, у которого на старости лет открылось второе дыхание, и сказки его были не беззубо шамкающие, а членораздельные – кукольные и рисованные.

О, завораживающий мир русских народных мультфильмов, скольким тебе обязана наша героиня! Трепетное нажатие кнопки на рабочей панели лампового кубометра, – и ты без единого шага вошел в сокровенный уголок детского сердца и остался там в завсегдатаях! Волк и Заяц, старуха Шапокляк, крокодил Гена и Чебурашка, англичане Пятачок с Винни Пухом, Квака-Задавака, сестрица Аленушка, кот Матроскин, почтальон Печкин и многие-многие другие, – все они получили прописку и никогда не делили жестко лимитированный метраж, ибо он, сокровенный уголок, – вне имущественных дрязг физического пространства! Стоит ли говорить о том, что мультипликационные персонажи стали для Наденьки немеркнущими авторитетами, величайшими образцами для подражания? Конечно, стоит! Она старалась быть такой же озорной и смышленой, как Заяц из «Ну, погоди!», такой же глупой и пьяной, как вечный антагонист Зайца – Волк, такой же большеухой, как Чебурашка, и такой же зеленокожей, как крокодил Гена! О, сколько чудных мгновений пережила она, когда вечерами, выключив свет, рычала и завывала на разные голоса в кромешной тьме комнаты, превращенной волей ее фантазии в утробу гигантского телевизора! Влияние завораживающего мира русских народных мультфильмов на Наденьку было так велико, что даже потом, вырастя из маленькой девочки в крупную живородящую девушку, она долго отождествляла себя исключительно с крокодилами, волками, зайцами и медведями. Со временем это прошло, хотя, по правде, и не так, чтобы совсем, – просто плавно трансформировалось во что-то иное, взрослое, обогащенное латиноамериканскими сериалами, чьи герои легко и беспрепятственно пополнили шумную семейку сказочных чудищ детства, более того – зеркально в них отразились. Так, легкомысленный негодник дон Августо из «Испепеленных страстью» напоминал ей Волка из «Ну, погоди!», только Волка не совсем на себя похожего, обогащенного импозантностью крокодила Гены и необузданным сластолюбием Винни Пуха. А прекрасная Аманда Лопес, юная бесприданница и объект фаллических ухищрений дона Августо, сочетала в себе наивность Пятачка с грустной мечтательностью Чебурашки. Это замысловатое ассорти из телевизионных людей и мультипликационных зверей и оказалось в конце концов той самой необходимой питательной средой, в которой набухают гроздья психических свойств, образующих уникальную многомерность человеческой личности.

Глава №20

(величественные пирамиды шлакобетонных блоков)

Личность Наденьки, как и всякого живого человека, сформировалась совершенно уникальной и имела в своем основании три базовых желания: поесть, выйти замуж и стать экскурсоводом. И если первые два желания ни у кого не вызывали вопросов, то третье, особенно на фоне двух предыдущих, выглядело весьма необычно, если не сказать – скандально. Но это только на первый взгляд. Не было в желании Наденьки стать экскурсоводом ничего необычного и скандального. Тут, как ни странно, сыграли свою роль городские новостройки, такие, казалось бы, банальные и примелькавшиеся, чьи внутренние пустоты, черно зияющие сквозь симметричные провалы окон, вдруг заинтриговали молоденькую девушку, свято хранившую воспоминания о развлечениях в темной комнате, изображавшей нутро гигантского телевизора. Отсюда все и пошло-покатилось. Погуляв как-то раз воскресным вечерком по этажам строящегося через дорогу дома, Наденька испытала необыкновенный душевный подъем, массированный наплыв будоражащих ощущений, затопивших всю тонко чувствующую емкость ее существа, утомленного причудами узурпатора дядюшки и постылыми школьными уроками. Бесконечные анфилады сумеречных пространств, гулко отзывающихся под ее шагами, груды строительного мусора, напоминающие дворцы Изумрудного города, величественные пирамиды шлакобетонных блоков, наверняка доставленных прямо из космоса, жуткие межэтажные провалы, не оснащенные спасительными лестницами, сырой запах шпаклевки и дурманящий – краски, разбросанное на полу оружие былинных богатырей – дрели и перфораторы, – это же целый мир, но только не заэкранный, мультяшный, а здешний, реально осязаемый!

И этот мир должны увидеть люди, туристы, – увидеть и заплатить. Мысль стать экскурсоводом пришла сама собой и мигом оформила туманную неясность будущего в безупречную стройность классической перспективы. Да, да, она будет экскурсоводом, и экскурсоводом в своем роде единственным! Никаких эрмитажей, никаких русских музеев, филармоний, капелл, никаких изуродованных лепниной феодальных гнезд и лодочных прогулок по знаменитым ручьям и лужам! Она поведет своих туристов по питерским стройкам, изящным мановением руки сдернет перед ними слепую завесу, скрывающую целые архипелаги фантастической реальности! И получит хорошие бабки! Спеша осуществить заветную мечту, Наденька кое-как, на скорую руку домотала десятилетний срок средней школы и, растрогав скупердяя дядюшку внезапно проснувшейся любовью к «Лед Зеппелин», обрела необходимую сумму, предъявив которую на входе, быстро вошла и еще быстрей вышла с платных курсов экскурсоводов. Буквально на следующий день она уже водила группы лупоглазых бездельников среди оглушительно ухающих бетономешалок, обволакивающих клубов цементной пыли и матерящихся почем зря гастарбайтеров, зарабатывая на этом не так чтобы много, однако же достаточно, чтобы отвечать запросам желудка и, сверх того, разжиться начальным капитальцем, обещавшим через несколько лет разрастись настолько, что хватит на косметический ремонт двенадцатиметровой комнаты, да и на очередной телевизор останется!

Глава №21

(Аллегро виваче)

«Не сходить ли мне к Светке Филимоновой? – размышляла Наденька, раскинувшись на твердых диванных подушках, показавшихся ей после убойной макаронно-гречневой трапезы едва ли не пуховыми. – Или к Таньке Брусникиной? Девки просто описаются от зависти, когда я им покажу вышивку на брюхе! Хе-хе! Представляю, как вытянется Светкина мордашка в хваленой ее стодолларовой помаде! Ты-то, сучка, за свою помаду какую-то рваную стошку выложила, а я… а я, допустим, все пять! Не-а, больше, скажу – полторы штуки! Да, классно… LOVE… за полторы штуки баксов! Чума! Светка Филимонова… Танька Брусникина… все они выпадут, ошизеют, от тенденций отстали… а сосиски стоило сварить… сырые как-то не очень… Не случайно Винни Пух повздорил с осликом Иа…»

Раздумья Наденьки, убаюканные комфортным лежанием на диване, постепенно сглаживались, теряли в весе и куда-то исчезали, как сложенные самолетиками страницы школьного дневника, пущенные с балкона и подхваченные налетевшим ветерком.

«Говорила же ей: твоим волосам нужна другая завивка… ты же, блядь, того, блондинка, а не болонка… и тушью не той ты пользуешься… дегтем каким-то… дело, конечно, твое… а я вот, полторы… да… легко…пирсинг отходит… сама читала… «Работница» в последнем номере… да и прошлогодний «Космополитэн» вслед за «Работницей»… новый бы мобильник, лучше «Нокиа» с фотиком и видеокамерой… Георгий Валентинович купит… зря ее Ленка Лесникова так надоумила… ну и пусть, что крашеная… вечно концы с концами сводишь… »

Хотелось спать, и вязкая масса сна, не встречая сопротивления, заполняла освобождавшееся от мыслей пространство, подминая под себя сигналы внешнего мира: перебранку соседок под окном, лай выгуливаемой собаки, драчливую толкотню мальчишек, не поделивших прибитую крысу, и лишь дядюшкины телефонные спичи за дверью, такие нудные, такие предсказуемые, но оттого не менее родные, приятно покалывали слух, словно звуковая татуировка, запечатлевшая отголосок давней маминой колыбельной: «Правильно, Люксембург Либкнехтович, и я, и я, и я того же мнения! Знаете, как это можно назвать иначе? Аллегро виваче?! Нет, что вы, не аллегро виваче, а закон перехода количественных изменений в качественные! Ага, без подсказки-то и не догадались! Ничего, ничего, главное, что суть уловили. Конечно же, возвращение в исходную точку невозможно, вернее возможно, но только на новом уровне, при очередном витке исторической спирали! Вот-вот, и закон единства и борьбы противоположностей учит нас тому же! И какая стройность во всем, не правда ли?

От Санкт-Петербурга к Петрограду, а потом от Ленинграда, через временный откат к Санкт-Петербургу, дальше, к окончательной цели – в Гранд-Ленинбург! И логика сразу появляется, строгость во всем и стройность. Что-что, плохо слышите? Хорошо, буду громче, так слышно?! Я-то не глухой, хорошо слышу, не волнуйтесь! Не вол-нуй-тесь, говорю!!! Чего-чего?! Да, конечно же, да, и опять я с вами согласен, под каждым словом подпишусь! Ни в коем случае нельзя отбрасывать «бург», ведь «бург» – это же не какой-нибудь там «бург», коих сотни и тысячи, вот как, например, и в вашем имени «Люксембург», а основополагающий исток и связующее звено! Но и Великий Октябрь похеривать…сами понимаете… Согласны? Слышите?! А на Втором съезде Советов? Как он зажигал на Втором съезде Советов! Только «Лед Зеппелин» так могли зажигать! «Роллинг Стоунз»? Хороши, не спорю, только звук у них не такой артиллерийский, «Роллинг Стоунз» – так, мотострелки, пехота…»

Далее – обрыв колыбельной, ибо утомленная Наденька, зевнув во все тридцать два, ровно задышала влажно-рубиновыми, полуоткрытыми в жемчужной улыбке устами.

Глава № 22

(«Отвали, Козел,Отсюда!»)

И пока Наденька спит, мы перенесемся из «неподражаемого», как его называл Марлен Буремирович, Купчино в центр города, на улицу с прикольной исторической кликухой – Казанская, где в фешенебельном ресторане «Отвали, Козел, Отсюда!» сидел человек – гигантский, похожий на бронепоезд мужчина, и занимался жизненно важным делом – убийством пищи, совсем как наша оголодавшая героиня каких-то полчаса назад. Надежные, крепко спаянные из массивных углов паровозные челюсти незнакомца не ведали усталости и работали по-крупному, без шуток, напряженно круша, кроша и угрожающе лязгая, да и пищевые препятствия вполне соответствовали обрушиваемой на них мощи – не какой-нибудь там диетический дружок-творожок или тепленькая кашка-пташка, а кипящий вулканической энергией суп, ложкостойный борщ-удалец с дымно вздымающимися глыбами говядины. Звали жующего мастодонта Георгий Валентинович Стальнов, и в «Отвали, Козел, Отсюда!» он сидел не случайно – он числился там шеф-поваром. Почему «числился», а не «работал»? Да потому что на работу Георгий Валентинович давным-давно три широко известных буквенных символа забил. Нет, вы только не подумайте чего лишнего, железнобокий забойщик символов вовсе не был прогульщиком или там ветрогоном каким, скорее наоборот – неутомимым тружеником, потным пахарем, только пашня его рванула далеко вперед, оставив в чумазом прошлом раскаленную чересполосицу кухонных плит с громыхающими злаками поварского инвентаря: вот уже несколько лет Георгий Валентинович возглавлял общественное движение «Повара мира за противопожарную безопасность» и, с головой ушедший в брифинги и саммиты, к инвентарю почти не прикасался, считая это несовместимым со своим нынешним, элитным статусом. Его коллеги, задиристо-склочный коллектив «Отвали, Козел, Отсюда!», чрезвычайно гордились своим высоко поднявшимся членом и, зная за ним характерную особенность пускать кулаки в ход без предупреждения, зря на рожон не лезли, не гоношились, не мельтешили и всегда прислушивались к советам мэтра, стоило Георгию Валентиновичу, славно перекусив на халяву, удостоить редким, и оттого вдвойне почетным визитом ресторанную кухню.

Из всех блюд, составлявших многостраничное меню ресторана «Отвали, Козел, Отсюда!», Георгий Валентинович Стальнов отдавал предпочтение украинскому борщу. В отличие от уже знакомой нам обворожительной обжоры Наденьки Крыловой, он не был равнодушен к качеству поглощаемой пищи, и замороженные полуфабрикаты не входили в число его излюбленных блюд. Ему нравилась живая, горячая, прожигающая десны и оказывающая яростное сопротивление пища, – пища, которую так приятно расчленить, унизить, пропихнуть в возбужденную глотку и грубо изнасиловать мускульными толчками пищевода. Что же касается украинского борща, то интерес к нему был усугублен одним странным ночным видением, приключившимся со Стальновым как-то на закате юности и смысл коего содержался именно в борще, а точнее – в той особой роли, которую должен сыграть этот суп в жизненной драме неординарного повара. Вот и получалось, что заказывая борщ, Стальнов всегда испытывал чувство, близкое к мистическому, приближаясь, как ему мнилось, хлебок за хлебком к разгадке сокровенной тайны своего бытия.

Глава № 23

( Потрошитель супов. Чуткий психоаналитик)

Следует сказать, что, имея за плечами двадцатилетний поварской стаж, Георгий Валентинович отлично разбирался в супах и обладал исключительной, почти уже изжитой ныне способностью распознавать чутьем их сложную внутреннюю природу.

Стоило ему едва повести носом и небрежно зачерпнуть пол-ложки, как личность (не побоимся этого слова!) супа представала перед ним совершенно неприкрытой, будто бы обнаженной. О, этот человек видел насквозь и при случае мог много удивительного поведать о психических свойствах плещущихся по тарелкам индивидов! Например, он мог бы рассказать, что есть супы тихие, невзрачные, ленивые, этакие супы-обломовы, чьи жизненные перспективы очерчены куцей мечтишкой поскорее скиснуть, прорасти болотными островками плесени и обрести долгожданный покой на помойке. А есть супы-штольцы: целеустремленные, бодрые, готовые покипеть ради личного и общественного блага и не впадающие в уныние, оказавшись в ложке, поднесенной ко рту. «Ой, как мне больно! Я умираю!» – это не для них, напротив, они не прочь взглянуть опасности в лицо и беззаботно, прямо из ложки, над ней посмеяться! Он мог бы также поведать о вольных супах-анархистах, о фанатичных супах-анабаптистах, о юмористических супах-приколистах и о коварных супах-флибустьерах: супах-капитанах морганах, супах-адмиралах дрейках, от которых жди беды! Это они любят спрятать в густых водорослях вермишели острую рыбью кость-кинжал, безжалостно впивающуюся в горло, только с обратной стороны! Это они, затаившись до поры в глубокой тарелке, вдруг выскочат оттуда пенным кровавым плеском и – прямо на парадные, со стрелками брюки! Но ведь и этими разбойниками не исчерпывается многообразие суповых темпераментов! Есть еще супы-магелланы, чья цель – ценою жизни совершить кругосветное путешествие по штормящим проливам пищеварительного тракта, есть супы-гегели и супы-спинозы, слишком умные и трудные, чтобы быть вкусными, и есть супы-маниловы, прямая по части учености противоположность супов-гегелей и супов-спиноз – насколько привлекательные, настолько и пустые, настоящие подслащенные мыльные пузыри! А есть и такие: густошерстые, косолапые, перчено-кусачие супы-собакевичи, которые не убоятся и сами тебя съедят! Всех не перечислишь, не перепробуешь, не познаешь! – куда там! О, сколько тайн бездонно-чудных объемлет суп, наш друг и враг! Мосол там царственно-жемчужный, редиски там пытливый зрак! Там кот Баюн за ухом чешет, премудрый, как Виктор Гюго, там спит Кащей, там воет леший, – ну, в общем, там полно всего!

Какой же из вышеописанных суповых темпераментов доживал отпущенный ему срок на столе Георгия Валентиновича? Весьма, между тем, актуальный вопрос, достойный немедленного ответа: суп не абы какой, а комбинированный – нечто среднее между супом-штольцем, супом-капитаном морганом и супом-собакевичем, из чего можно сделать правильное заключение, что Георгий Валентинович Стальнов – человек не робкого десятка. А каким еще может быть мужчина, похожий на бронепоезд? Умащенный кляксами машинного пота башенный череп, кривошипно-шатунные приводы скул, бьющие навылет жерла-глаза, тригонометрический шарм в движениях сгрудившегося в мускульный конгломерат тела.

Потрошителем Супов называли его коллеги, и лучше прозвища невозможно было придумать: любой, даже самый колючий суп, даже густошерстый суп-собакевич, – все они испытывали архаический ужас, оказавшись в тарелке Стальнова, под взглядом его стреляющих жерл!

– Плесни-ка добавки, приятель, – прогудел Стальнов, обращаясь крутым затылком к стоявшему сзади официанту – плечистому малому в спортивных трусах цвета выеденного яйца и заправленной в трусы оливковой майке с номером 18.

Официант по имени Паша, многократный чемпион «Отвали, Козел, Отсюда!» по тайскому боксу и художественной гимнастике, с неожиданной для его атлетической стати поспешностью согнулся в поклоне, подхватил со стола узорчатый глиняный горшочек – жилище супа, и, раскинув в воздухе стройные ноги, полетел гимнастическими прыжками на кухню, подальше от авторитетного клиента. А тот, грузный, как лесовоз, и богатый, как леспромхоз, откинулся на резную спинку псевдоампирного стула и, чуть не проломив ее, посмотрел на золотые часы, украшавшие толстое, в стружечных кудрях, запястье. «Четырнадцать двадцать девять… И где же Анатолий Иванович? Пора бы…» Окинув чугунным взглядом полупустой от респектабельных, слишком респектабельных цен ресторанный зал, Стальнов недовольно хмыкнул, закинул ногу на ногу и захрустел извлеченной из кармана ярко-красного пиджака биржевой газетой «Петрушка Ньюз». Он сегодня совмещал приятное с полезным: наслаждался украинским борщом, высасывая бунтарский мозг из переломанных костей его казачьей души, и тут же, не отрываясь от еды, проводил серию брифингов с разными секциями возглавляемого им общественного движения «Повара мира за противопожарную безопасность». Появлявшиеся в ресторане участники движения, как правило, тщательно выбритые и аккуратно подстриженные полнолицые мужчины средних лет, одетые в темные брюки и алые пиджаки ( «Алые Паруса» Александра Грина тут не причем, такова была введенная Стальновым униформа), рассаживались вокруг стола и, обратившись в слух, внимали спокойному жеванию и булькающим, сквозь капусту и мясо, речам неспешного мэтра. Потом они задавали вопросы, иногда удостаивались ответа, иногда меняли русский язык на другой, нерусский или шифрованный, дабы деликатная информация не распространилась за пределами узкого круга посвященных, после чего, боясь причинить дискомфорт аршинному аппетиту вождя, спешили исчезнуть в заоконной городской мельтешне. На их место приходили другие, тоже алые, тоже внимательные, и предыдущий брифинг находил продолжение в своем почти что зеркальном двойнике.

«Сигареты – это маленькие напряженные членики, эякулирующие табачным дымом. Их отличие от больших кожистых папирос, эякулирующих жидкой спермой, заключается в том, что эякуляция дымом может продолжаться до нескольких минут, в то время как эякуляция спермой ограничивается пределами 20-30 секунд. Ученые Копенгагенского университета, изучающие сосательные рефлексы подростков, заинтересовались очевидным сходством сигарет с кожистыми папиросами и провели ряд увлекательных экспериментов, в результате чего пришли к неожиданному заключению. Выяснилось, что сигаретная эякуляция, не предназначенная для зарождения новой жизни, а скорее направленная на то, чтобы сократить жизнь уже имеющуюся, содержит…»

Чтение познавательной газетной статьи было нарушено ароматом борща: официант Паша, выскочивший с кухни, стремительно увеличивался, т.е. приближался. Он торопливо, словно боясь наложить в трусы, семенил плотно сдвинутыми ляжками, мастерски выписывая замысловатые фигуры между расставленными в шахматном порядке столами, и, наконец, закончив извилистое путешествие, приземлил свою ношу на оригинальную клеенчатую скатерть, обклеенную фотками последней Олимпиады. Суп, оказавшись под прицелом стреляющих жерл заказчика, заволновался, наполняя виснущую над горшочком паровую туманность миазмами самой отчаянной ненависти. Супы не любили Стальнова, да и за что им было любить его, безжалостного их потрошителя? О, сколько их братьев и сестер загубил он мучительно долгими, тщательно выверенными хлебками! А с каким кощунственным сладострастием разлучал он наваристых матерей с едва сварившимися детьми, дабы, сполна насладившись их безутешным горем, слопать поодиночке! Прирожденный садист! Цинический душегуб, по которому плачет большой шоколадный торт в виде карающей буквы «Г» – площадной виселицы!

– Ну что, казачок, попался? А коль попался, терпи, атаманом будешь! – угрюмо усмехнулся Стальнов, подмигивая густо населенной жидкости, переживавшей нечто невообразимое в круглой керамической западне с высокими стенками, твердо вставшими поперек попыток спасительного бегства, – давай, помолись на дорожку и прыгай в ложку!

Глава №24

(Высокие помыслы и грязные пепелища)

Стальнов склонился над заметавшимся по горшку борщом, занося массивное, размером с половник, ножевидное черпало – специальный пыточный инструмент, составленный из ложки и приваренного к ее донышку лезвия, и – положил вдруг его обратно на скатерть, отвлеченный бряцаньем колокольчика входной двери. Ага, явились! Оставив на время предсмертные метания супа, тут же затаившегося в надежде, которая, как известно, умирает последней, глумливый монстр узрел очередную группу своих подчиненных – пять или шесть мужчин выдающейся брюшной комплекции, мрачноватых, прилично одетых, с алыми, как и положено, лацканами пиджаков, выглядывавших из-под демисезонных плащей и курток. Мужчины топтались на пороге и, засунув руки в карманы, с деланным безразличием осматривали интерьер ресторана, представлявшего собой уютный, погруженный в сапфировый полумрак спортивный зал, оборудованный всем необходимым для занятий боксом, гимнастикой, многоборьем, настольным хоккеем, кун-фу и тяжелой атлетикой.