Повара и хирурги

Жорж Тукан-Бонжуров

Повара и хирурги

ЖОРЖ ТУКАН-БОНЖУРОВ

ПОВАРА И ХИРУРГИ

Любовный роман с элементами чёрного юмора

ГЛАВА № 1

(шестнадцать тысяч пятсот первая операция)

– Инна Альфредовна, не отвлекайтесь, – голос замечательного питерского хирурга Сергея Сергеевича Кудрявцева, мужчины полноватого, немного костлявого, похожего снизу на парящую вверху орбитальную станцию «Мир», а сверху – на тонущую внизу речную баржу, еще не лысого, но уже начинающего, до сих пор не женатого, однако симпатичного и вполне пригодного к браку и деторождению, чему, увы, препятствовала известная его нелюдимость, которая в сочетании с помешательством на работе и склонностью к въедливому самоанализу говорила об умении сосредоточиться на главном, не забывая при этом, конечно же, и второстепенных деталей, звучал приглушенно и взволнованно, – подайте, пожалуйста, нож и вилку!

Инна Альфредовна, бессменный ассистент Сергея Сергеевича на всех его операциях, немолодая шатенка с разноцветным, как у замарашки Золушки, лицом в подтеках былой красоты, протянула мастеру требуемые медицинские железки. От порывистого движения халат на увядшем теле услужливой женщины распахнулся, высвобождая для равнодушного начальственного взора несколько странные, скатанные из войлока и похожие на валенки трусы и нависшие над трусами прелести – тоже какие-то не такие, слишком длинные, не по человечески расположенные и мглисто-матовые, будто бы подернутые пленочкой плесени – естественным аналогом бюстгальтера. Не успели заплесневелые грудки вывалиться наружу, как зовущая дрожь пробежала по дряблым изгибам Инны Альфредовны, вынуждая ее запахнуться и, зажмурив бультерьеровы глазенки, напряженно сжаться, удерживаясь от вредоносного чиха.

– Инна Альфредовна! – голос увлеченного работой хирурга так и метнулся волнообразным скачком, скручиваясь в язвящую спираль недовольства, – вы хотя бы иногда смотрите на то, что подаете? Опять засохшая грязь! На вилке коросты вчерашнего рыбного салата, а нож перепачкан яблочным повидлом! – Вилка и нож с устрашающим звоном полетели на пол. – Сколько это может продолжаться?! Мы где с вами находимся: у родственников на даче или в лучшей операционной Санкт-Петербурга?!

Сергей Сергеевич, за многие годы привыкший, да так до конца и не смирившийся с патологической рассеянностью ассистентки, гневно дернулся и едва не поскользнулся на обрезке двенадцатиперстной кишки, прилипшей к подошве его щегольского ботинка в виде березовых (ах, вы сени, мои сени!) лаптей.

– Простите, Сергей Сергеевич, простите, не углядела! – Инна Альфредовна потянулась к брошенному на пол инструменту, и, на мгновение потеряв контроль над предательской носоглоткой, вдруг рявкнула на всю операционную – просторное, напоминающее скотный двор помещение с завешенными дерюгой оконцами, наполненное разбойным жужжанием мух и тускло подсвеченное сквозь табачную пелену сиротливой лампочкой без плафона.

Вылетевшая из Инны Альфредовны желейная шрапнель тут же сразила целую тьму жужжащих разбойниц, запечатлев ее черным крапом на порыжелой от времени белизне медицинских халатов и на рваных, когда-то домашних простынях, кое-как обернутых вокруг истыканного вилками, ножами, отвертками и зубочистками тела молодой девушки, лежащей без чувств на шатком, на скорую руку сколоченном операционном столе.

– Еще раз простите, Сергей Сергеевич! Это я нечаянно, – виноватая и чуточку пьяная Инна Альфредовна примирительно дыхнула на свирепеющего начальника. – Вот, возьмите, этот нож чистый, сама вчера утром мыла, и вилка… и вилка… – слюнявые губы проворно скользнули по холодным алюминиевым зубьям, – и вилка тоже!

Последние слова Инны Альфредовны потонули в привычном и потому не раздражающем грохоте очередного фрагмента потолочной штукатурки, взметнувшего клубы пыли вокруг приваленных к стене мешков с прошлогодней свеклой, а из дальнего угла операционной, едва различимого, темного и прорезаемого частыми вспышками сигарет, прозвучал ехидный и слегка запинающийся баритон:

– Смотри, Альфредовна, мать твою, дождешься от Гей Геевича нехилой профессорской оплеухи! И поделом тебе, старая ты жаба!

Глава №2

( Хирургическая кают-компания)

Это Игорь Пантелеевич, маститый и пышный хирург с четырьмя раблезианскими подбородками и двумя – один спереди, другой сзади – кустодиевскими животами, надумал поперчить задорным народным словцом пресноту протекавшей у операционного стола беседы. Своего коллегу, необыкновенно талантливого Сергея Сергеевича, он в шутку называл «наш Гей Геевич», а Инну Альфредовну, имевшую за плечами тридцать пять лет счастливой супружеской жизни и все-таки не однажды им соблазненную, величал по-родственному – Альфредовной, а когда сердился – Аль-Фредовной, с арабским, пусть и не различимым для слуха нюансом. Алчный до мимолетных прелестей жизни, Игорь Пантелеевич любил в свободное от операций время развалиться задним своим животом посреди перспективного трио молодых хирургов, Чумакова, Гришина и Чухонцева, и поучить их уму-разуму, не спеша, в темпе адажио, опорожняя красавицу поллитровку, закусывая ее многоярусными башнями-бутербродами и покуривая лицензионные сигареты «Винстон», названные, как он уверял, в честь его любимого политика сэра Уинстона Черчилля, что, конечно же, было шуткой. Пара удобных, подобранных на помойке хай-тековских кресел, два-три найденных там же псевдовенских стула, обитый полосками жести фанерный ящик, под обеденный стол приспособленный, и гнутая, похожая на скелет кенгуру вешалка составляли небогатый, но обеспечивающий минимум необходимого комфорта интерьер дальнего уголка операционной, прозванного завсегдатаями «наша тепленькая кают-компания». Прозвание это появилось не случайно, ибо весьма характерным пристрастием любознательного Игоря Пантелеевича были телевизионные путешествия по экзотическим морям и континентам.

– Эй, чего задумался, Жермон? Разливай! – скомандовал Игорь Пантелеевич кому-то из собутыльников, неважно кому, ибо всех их, юных хирургов Чумакова, Гришина и Чухонцева, еще и года не проработавших в клинике, называл для удобства емким французским именем – Жермон.

Трехглавый Жермон, уже изрядно набравшийся, не замедлил отзывчиво колыхнуться небритостью жаберных щелей и всеми шестью руками упал на ополовиненную бутыль, стоявшую в некотором удалении от чадящей мутно-голубым пепельницы и пластиковой тарелки с закуской. С послушной дробностью застучало бутылочное горлышко по краям сдвинутых в ряд стаканов, мужчины шумно выдохнули, вдохнули, выдохнули, вдохнули, еще разок выдохнули, скорчили брезгливо-мученические гримасы и, невпопад чокнувшись, отправили содержимое граненых вместилищ в гостеприимно распахнутые слизистые хляби.

– Хоррроша заррраза! – громыхнул по фанере опустевшим стеклом Игорь Пантелеевич и поспешил врыться остриями клыков в хлебно-колбасный фундамент бутербродной башни.

– Хоррроша-а-а! – отозвались булькнувшим эхом Чумаков, Гришин и Чухонцев, худые и нескладные, всей зеленью незрелой души постигающие сочную затхлость взрослой хирургической жизни.

– Вы, того, студенты, водку-то в себя вливайте, да и про науку не забывайте! – одернул молодежь Игорь Пантелеевич. – Наблюдайте, подлецы, за Гей Геевичем, вишь как он ловко орудует? Одно слово – мастер!

Сергея Сергеевича маститый жизнелюб уважал, более того, не взирая на известную разницу в возрасте, немного побаивался и всегда признавал первенство за сравнительно молодым коллегой.

– Во, глянь-ка, как он ловко кишку подцепил! Ух, ка-а-ак! Во-во, вишь как, вилкой-то на весу ее, заразу, удерживает, а ложкой тем временем межкишечное пространство прочищает! Учитесь, подлецы, учитесь, постигайте науку! – И с некоторой задумчивой отвлеченностью: – эх, до чего талантлив, бес!

А Сергей Сергеевич, удостоенный почетного сравнения с бесом, на пересуды «нашей тепленькой кают-компании» не отвлекался – не до них ему было. Он стряхивал извлеченную из брюшной полости комковатую, остро пахнущую гадость в придвинутое к операционному столу оцинкованное ведро без ручки и сдержанными, отрывистыми фразами повелевал рассеянной услужливостью Инны Альфредовны:

– Подайте, пожалуйста, консервный нож. Так, я, кажется, просил консервный нож, а это, Инна Альфредовна, не консервный нож, это плоскогубцы. Подайте мне, пожалуйста, то, что я просил!

На разноцветном лице Инны Альфредовны, перепутавшей консервный нож с плоскогубцами, проявился синюшный румянец растерянного сомнения. Несчастная женщина с надеждой посмотрела в сторону звякающего стеклом экипажа «нашей тепленькой кают-компании» и, сглотнув от зависти, дерзнула вмешаться:

– Игорь Пантелеевич, вы этот, как его, консервный нож случайно не прихватили?

– Случайно не прихватили. Зачем он нам, Альфредовна? – В вальяжном баритоне Игоря Пантелеевича, по-барски наслаждавшегося хмельной беспомощностью Инны Альфредовны, плескались пухленькие головастики самодовольства. Вскоре к ним присоединились и юркие голопузики озорного злорадства: – Ну что, мать твою, Аль-Фредовна, консервный нож, значит, где-то посеяла? Ха-ха! Говорил же я тебе, заслужишь ты от Геевича добрую профессорскую оплеуху, как пить дать заслужишь, паскудная ты баба! Будь моя воля, я бы тебя давно из медицины прочь выставил, к продажным девкам на панель отправил!

– Помолчали б вы лучше, Игорь Пантелеевич! – огрызнулась, обидевшись, Инна Альфредовна, – и вообще, шли бы в бар водку-то свою лакать, лаокооны вы несчастные! Чего тут расселись?!

– Ага, хорошо ты придумала, в бар! – презрительно хмыкнул маститый жизнелюб, – в баре-то чай нужно за все денежки платить, да и народу там уйма. Вон, слышь, как орут? – Игорь Пантелеевич тряхнул раблезианскими подбородками и со значением согнул-разогнул потемневший от никотина указательный палец, – опять прокаженные из седьмой палаты лезут счеты сводить с туберкулезниками из девятой! Инфицированные подонки, что с них возьмешь!

Действительно, из больничного бара, расположенного как раз напротив операционной, доносился нестройный хор подогретых алкоголем голосов, готовых от жарких слов перейти к кипящему делу.

– Нет, спасибо, уж лучше я здесь, в тишине и спокойствии посижу да вон на искусство Гей Геевича полюбуюсь, – заключил мирный Игорь Пантелеевич и, скрипнув протертой на сгибах обтяжкой стильного хай-тековского кресла, толкнул соседа в бок, – верно я говорю, Жермон?

Глава№3

( Грёбанный студень)

– Сергей Сергеевич наша живая легенда! Сергей Сергеевич – это супер, класс! – пискляво и как-то по-студенчески неровно зачастили Чумаков, Гришин и Чухонцев, – он, блин, того, как пионер – всем хирургам пример, одним словом… вторым словом… а где у нас, Игорь Пантелеевич, кастрюля с пельменным студнем?

– Со студнем? Дома забыл я этот гребаный студень, чтоб им Маруся подавились! – Игорь Пантелеевич вдруг как-то неожиданно стушевался и вопреки снисходительной интонации голоса пугливо втянул кустодиевские животы под раблезианские подбородки, что с ним обычно и случалось, стоило ему ненароком помянуть свою дражайшую половину Марусю, женщину по характеру неуживчивую, вспыльчивую и с кулаками. Что же касается эксклюзивного блюда на основе магазинных пельменей, то Игорь Пантелеевич, хоть и назвал его «гребаным студнем», а готовить любил и частенько баловал коллег на корпоративных вечеринках. Рецепт блюда прост, так что приведем его полностью. Итак, покупаешь в магазине пачку слипшихся пельменей, бросаешь ее на самое дно сумки, чтобы она там под другими продуктами посильнее смялась, и приносишь домой. Дома ставишь на огонь немытую кастрюлю, до краев наполненную мутновато-белой таблицей Менделеева из-под крана и ждешь, когда она закипит, после чего, подсолив таблицу, бухаешь туда слипшийся ком пельменей и варишь не менее двух с половиной часов. Когда пельмени готовы, т.е. распались на первоэлементы, варишь их еще полчаса, даешь хорошенько остыть, а на ночь оставляешь в холодильнике, лучше всего в морозильной камере, чтоб образовавшаяся однородная масса намертво схватилась. Наутро достаешь кастрюлю из холодильника, перетягиваешь покрепче полотенцем, чтобы крышка держалась, и приносишь на корпоративную вечеринку. Потрясающая закуска под водку!

– Слышали, Сергей Сергеевич? Они говорят, что вы, как пионер, – всем хирургам пример! Хвалят! Ай-ай-ай как хвалят, ей-богу хвалят! – Инна Альфредовна, так и не обнаружившая пропавшего инструмента, ухватилась за слюнявые дифирамбы юношей, чтобы вернуть себе расположение шефа, уже исхитрившегося решить возникшую проблему предложенными вместо консервного ножа плоскогубцами. – До чего славные ребята! Так и говорят: всем хирургам пример! Слышали? Не слышали? Слышали? Не слышали?

Глава №4

(Светило хирургии)

– Не глухой, Инна Альфредовна, слышал, – остановил словесный понос ассистентки малоразговорчивый Сергей Сергеевич, поглощенный своим омерзительным, хлюпким, но чрезвычайно нужным делом, – так, примите плоскогубцы и подайте мне, пожалуйста, чайную ложку, только чистую, без арахисовой пасты!

И то факт: к похвалам и прочим проявлениям людского обожания Сергей Сергеевич был равнодушен. Сказать точнее – он привык к ним. В свои неполные тридцать три года этот неординарный человек уже умудрился воспарить в элитный сонм первых хирургов города, а в родной клинике и вовсе не знал себе равных, – даже Игорь Пантелеевич, бывалый зубр хирургии, не шел с ним ни в какое сравнение и ничем кроме малоумного и совершенно необоснованного «Гей Геевич» да ироничного эпитета «профессорский», приставляемого к разным нехорошим словечкам (Сергей Сергеевич еще не был профессором), не мог отплатить за такую, как ему казалось, жизненную несправедливость. Шестнадцать с половиной тысяч операций и из них больше половины удачных – таков был послужной список Сергея Сергеевича, и мало кто в Петербурге мог похвалиться хотя бы бледным подобием столь впечатляющего успеха! Слава нового светила хирургии уже давно перескочила границы мегаполиса на гранитных болотах Невы и распространилась, подобно эпидемии птичьего гриппа, по всей стране, порождая восторженное смятение в медицинских умах. Отовсюду летели к Сергей Сергеевичу факсы, телеграммы и интернет-мессаджи с приглашениями прочитать лекцию-другую, дать взаймы денег, сыграть в карты на раздевание или просто-напросто провести мастер-класс. Вот и сегодня вечером, через считанные часы, ему предстояло отправиться в Великие Луки, а затем и дальше: из Великих Лук в невеликую Тверь, потом в тусклую Тулу, грязный Челябинск и простуженный Анадырь, где его с нетерпением ждали целые стадионы хирургов, жаждущих постичь тайны высоченного мастерства. Еще бы – шестнадцать с половиной тысяч операций, и из них – больше половины (больше половины!!) без малейшего намека на летальный исход! Другой бы на его месте непременно улетел, подхватил бы великосветский триппак, именуемый «звездной болезнью», а Сергей Сергеевич вовсе и не подхватил, разве что иногда, в минуту гнева, позволял себе лишнее. Ну, например, накричать на завсегдатаев «нашей тепленькой кают-компании» или отправиться к Вадиму Павловичу, главному врачу, с жалобами на шумное соседство больничного, как он говорил в таких случаях, «притона».

Вадим Павлович, человек интеллигентный и вкрадчиво-мягкий, имевший привычку к месту и не к месту вставлять осточертевшую сослуживцам присказку «здрасте, до свидания, под столом идет собрание!» и любивший пощекотать собеседника испытующим росчерком умных, с затаенной глупинкой зрящих пятен из-за толстых линз роговых очков, души не чаял в Сергее Сергеевиче и всегда обещал что-нибудь придумать, измыслить, изобрести, – скажем, перенести бар, этот источник бюджетной стабильности возглавляемой им клиники, в другое место, подальше от операционной и поближе к мертвецкой, с чем Сергей Сергеевич, временно успокоенный, и покидал начальственный кабинет. А потом все устаканивалось. И – оставалось на своих местах: Вадим Павлович в кабинете, Сергей Сергеевич в операционной, а сутки напролет цветущий горластым непотребством больничный бар в палате напротив.

– Сигарету! Прикурите мне сигарету! – голос Сергея Сергеевича странно подрагивал, словно намекая на что-то серьезное, творившееся там, в сокровенной теснине его межреберного пространства.

Инна Альфредовна, услышав про сигарету, сразу же лет на десять помолодела и с резвостью горной лани ускакала в табачную синь и вонь к Игорю Пантелеевичу. Отметив краткое там пребывание торопливым швыркающим звуком, она вернулась назад помолодевшей еще лет на пять и с зажженной сигаретой, той самой, в честь сэра Уинстона Черчилля.

– Благодарю. – Сергей Сергеевич, куривший редко да метко, обычно в минуты тревожные, трудные, когда не обойтись без какой-нибудь расслабляющей пакости, сделал глубокую затяжку, потом еще, еще и, сощурив глаз от хлынувшего из ноздрей дыма, задумался над развороченным брюхом распластанной перед ним пациентки.

И чего, казалось бы, задумался? Что, сложная операция? Да нет! Ну, подумаешь, обожралась девушка каким-то ларечным говнищем, и кишки у нее от этого полопались, – и не такое видали-латали! Банальный, в общем-то, случай: перебрать внутренности, промыть их теплой и желательно кипяченой водой, отрезать здесь, пришлепать сюда и закрепить успех доброй сапожной иглой с наслюнявленной для гладкости хода ниткой. Стоит ли вообще думать о таком пустяке?

– Инна Альфредовна, где пепельница? Не вижу пепельницы! Кхе-кхе!

Сергей Сергеевич, очнувшись от размышлений и нервно, точно английская королева перед выступлением в ирландском парламенте, закашлявшись, выпустил последнюю, растворившуюся в сизом мареве струйку дыма и притушил сигарету в протянутой пепельнице в виде женской попки с откидными, на пружинках, ягодицами. Он хрипло вздохнул и, поморщившись от лязга хлопнувших ягодиц, перевел взгляд с истерзанного, зияющего рубиново-красным брюшного котлована на репродукцию картины художника Репина «Иван Грозный убивает сына», занимавшую простенок между завешенными дерюгой оконцами. Нечего сказать, хороша! – висит себе, кровавая и прямоугольная, всегда готовая одарить адреналиновыми сполохами вдохновения или, по ситуации, излиться волнами медитативного спокойствия на искрящие провода нервишек. Настенно-нетленная красота, его талисман.

– С вами все в порядке, Сергей Сергеевич?

Вопрос Инны Альфредовны отдавал душевной широтой и водочным перегаром.

Ха! Все ли с ним в порядке?! Как может с ним все быть в порядке, когда с ним далеко не все в порядке, когда его сворачивает и выворачивает, когда его скручивает и выкручивает, когда его одновременно и со всех сторон плющит, пучит, дрючит и контачит, когда его… когда он… когда она… когда они…когда он, он, он… ВЛЮБИЛСЯ!

Глава №5

(« LOVE»)

Да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да – ВЛЮБИЛСЯ!

И не просто так, а совершенно серьезно – как дурак-мальчишка, как студент-первокурсник, как поэт Петрарка, однажды узревший лучезарную донну Лауру со всеми ее одиннадцатью детьми! Детский сад! Любовь с первого взгляда! Стыд и срам!

– Ничего страшного, Инна Альфредовна, пустяки, сейчас пройдет, – подержит и отпустит, что-то в области шишковидной железы… избыток йода, недостаток кальция…

Вранье! Какие, к черту, пустяки?! Какая, на фиг, шишковидная железа с недостатком кальция! И как, спрашивается, подержит и отпустит то, что отпустить никак не может, куда оно денется, если сразу и навеки поселилось в твоем сердце?! Как может рассеяться чудный образ, если вот он, не из зыбкой прозрачности воздуха, а из реально осязаемой плоти и крови, где надо бугристый, где надо вогнутый, обернутый рваными больничными простынями, разукрашенный прилипшими мухами и обездвиженный наркозом, лежит перед тобой на операционном столе?!

– Подайте мне иголку с ниткой, Инна Альфредовна.

Да, то была она, та самая девушка с лопнувшими кишками, та самая незнакомка с развороченным животом! Кто она? Сколько ей лет? Как ее зовут? Минздрав его знает! С документацией в клинике царила полная неразбериха, так что врачи не ведали имен пациентов и возраст их определяли на глазок. Ну, красивая, ну, длинноногая, ну, с вьющимися каштановыми волосами, ну, с тонкими, цвета пластыря, полосками белков в обрамлении пушистых, захлопнутых до радостного пробуждения ресниц, – ах, разве это важно?! Разве мало красивых и длинноногих пациенток с каштановыми колтунами, переломанными костями и мокрыми, как белье, кишками валялось перед ним наподобие распятых лабораторных грызунов? – да сколько угодно! Ведь важно-то совсем не это, совсем, совсем не это: первый раз за многолетнюю свою карьеру Сергею Сергеевичу не хотелось, чтобы операция кончалась, первый раз он ужасался от одной только мысли, что рано или поздно ему придется сделать завершающий стежок, отойти от операционного стола, скинуть с плеч порыжелый от времени халат и повесить его на вбитый в стену гвоздь. Мало того – первый раз в жизни он по-настоящему страшился своей прогрессирующей забывчивости, милого, в общем-то, дефекта, казавшегося ему раньше чем-то вроде аппетитной приправы к эффектному, тонко наструганному салату несомненных достоинств, а сейчас, совершенно неожиданно, грозившему навсегда поглотить самое дорогое, самое близкое, пусть до поры безымянное и безмолвное! Но ведь и это еще не все! На черное дно резервуара безысходности и отчаяния бросало Сергея Сергеевича предчувствие ступора, безжалостного мертвящего оцепенения, этого родового проклятия всех почти Кудрявцевых, сковывавшего его в самые неподходящие моменты жизни, в моменты величайших взлетов и падений духа. «Только бы не ступор, только бы не ступор! – твердил он про себя, изрыгая сквозь набухшие кожные поры жирные плевки холодной испарины, – истерический припадок, расстройство перистальтики, чудовищная головная боль, полчища бледных спирохет, – все что угодно, только не ступор! Я не хочу! Я не поддамся!» Такое драматичное и в сущности своей циклопическое противоборство, когда желание продлить до бесконечности эйфорию копошения в кишках любимого существа жестоко иссекалось угрозой беспамятства и двигательного оцепенения, не могло пройти даром и рождало истинный шедевр из-под колдующих сапожной иглой пальцев влюбленного виртуоза! Стежок за стежком по поверхности бережно стягиваемой девичьей кожи распространялись средневековой готической вязью четыре латинские литеры, постепенно сливавшиеся в самое главное английское слово – LOVE, что по-русски значит – любовь! Почему Кудрявцев делал вышивку по-английски? Он и сам не знал. Быть может, увидел это слово в журнальных строчках музыкального хит-парада, быть может, просто прочитал где-то на заборе или в подъезде. Он действовал автоматически, бессознательно, каким-то инстинктивным порывом стараясь оставить единственный в своем роде знак для грядущего опознания. И пусть его настигнет ступор, пусть его охватит тотальное беспамятство, он все равно найдет ее, свою незнакомку, вернувшись домой из простуженного Анадыря!

– И… Ин… – Сергей Сергеевич хотел попросить у Инны Альфредовны сигарету, но вышедшие из повиновения челюсти дали ему понять, что времени мало и надо спешить.

Стежок, еще стежок, из последних сил стежок…

– Чего это такое непонятное вы у нее на животе вышили, Сергей Сергеевич? Автограф поставили?

– И… Ин…

– Чего-чего?

Отчаянный и полный надежды взгляд на картину Репина «Иван Грозный убивает сына».

– Я… я…

– Это вы на каком наречии, Сергей Сергеевич?

– Я… я… я…

– По-немецки, что ли? Ой, матушка моя! Игорь Пантелеевич, люди добрые, скорее сюда, у Сергея Сергеевича опять ступор! Сту-у-по-о-о-р!!! На по-мо-о-о-щь!!!

Свершилось! Подползшие на истошный вопль Инны Альфредовны завсегдатаи «нашей тепленькой кают-компании» с тупым удивлением уставились на живого человека, превратившегося не то в манекен с магазинной витрины, не то в статую из дворцовой ниши. Сергей Сергеевич, все-таки сделавший завершающий стежок, так и застыл с иголкой в руке – низко склонившийся, косолапый, с разучившимися мигать глазами на разучившемся отдавать приказания лице.

– Вишь, Же-жермон, – заметил Игорь Пантелеевич, вдумчивой философской интонацией компенсируя подорванную водкой способность изъясняться внятно и отчетливо, – та-та-талант – это, б-блядь, такая шу-штука, за которую надо пи-пу-платить. С тобой, Же-жермон, с-случался когда-нибудь-нибудь су-ступор?

– Не-а, – лаконично признались Чумаков, Гришин и Чухонцев, не способные к более обстоятельному ответу.

– И со мной не-ну-ни разу, а з-значит, – горестно заключил Игорь Пантелеевич, – мы с тобой уще-щербные люд-дишки, так, по-сер-средственности.

Прямо под ноги им рухнул фрагмент потолочной штукатурки, потом два, потом еще один – да и хер с ним!

Глава №6

(Тайная любовь)

– Игорь Пантелеевич, вы бы Сергей Сергеевича на вокзал отнесли, у него же экспресс на Великие Луки! – вклинилась в диалог мужчин Инна Альфредовна, опасно зашатавшаяся от наплыва чувств. Ей стало вдруг дурно, ей стало невмочь, в бультерьеровых глазках сгустилась ночь: слабнущая женщина хватала руками ускользающий воздух, сдувала и надувала щеки, топорщила кожную шерстку на кривеньких ножках и вдруг ни с того ни с сего гаркнула: – И все-таки я несказанно счастлива в браке! Я счастлива! И мой драгоценный муж никогда не объестся груш! А-а-пчхи!