Повара и хирурги

Шумный, с шипящим выдохом стук дверей и – поезд тронулся, намереваясь в считанные секунды достичь скорости потерявшего управление «Конкорда»! Никого в вагоне, только она и Стальнов, и где-то там, далеко, в кабине, чубатый машинист-камикадзе, перебирающий умные рычаги! Оцепенение пропало так же неожиданно, как и появилось, и на смену ему пришло необузданное желание двигаться: бегать, прыгать, кувыркаться и орать от восторга на всю Ивановскую.

– Георгий Валентинович, вы просто чудо! Мне так хорошо, мне так хорошо с вами! Давайте носиться по вагонам, давайте кричать во все горло! Ах, мы уже разогнались, ах, как вагон мотает! Мы подземные птицы, Георгий Валентинович, пти-и-ицы! мы лета-а-а-ем!

Стальнов, снявший плащ и с удобством расположившийся на неудобном, утрамбованном миллионами задниц сиденье, оценил Наденьку взглядом блудливых жерл и, почесав промежность вельветовых брюк, внес в ситуацию недостающую ясность:

– Побегай одна, детка, и покричи себе в удовольствие. А как набегаешься, приходи сюда, на диван, отработаешь предсвадебное путешествие!

И никакой тебе мексиканской галантности, никакой! Сказанное Стальновым отдавало какой-то дикой, густошерстной похотью популярной телепередачи «В мире животных», помноженной на душевный инфантилизм другой, не менее популярной телепередачи «Спокойных вам глюков, маленькие засранцы!»

– Конечно, я того, я с удовольствием, я вроде бы как согласная, – приуныла Наденька, все еще распираемая рвущейся наружу энергией двигательного экстаза.

– Ну и молодец, детка! А сейчас побегай, только недолго, а я пока посижу, подумаю, в какой позе тебя оттрахать!

И Стальнов, вжикнув молнией на ширинке, демонстративно приспустил штаны, а Наденька, обескураженная откровенным бесстыдством кавалера, рванула, взяла с места в карьер. Сначала она пробежала в хвост состава, потом из хвоста в голову, потом опять в хвост, и опять в гриву, и так несколько раз. Она бежала на пределе возможностей, хватаясь за скользкие поручни, слету падая на диваны, вскакивая, снова падая, изгибаясь в гигантских, как у кенгуру, прыжках и исторгая из холмистой среднерусской груди пещерные камчадальские вопли, отбрасываемые вибрацией стен в космодромный грохот вращавшихся под полом колес. С разрушительным постоянством, едва не срываясь с петель, бились о металлические рамы распахнутые между вагонами двери, в открытые окна врывались ураганные струи ветра, унося с лица искаженные пароксизмом черты и сплетая пряди уложенных с утра волос в победно развевающийся флаг государства избранных и счастливых. И пусть не рычал ополоумевшими басами толстомясый цыганский хор, пусть не вытанцовывали ловконогие официанты с нагромождениями вкусной жратвы на расписных эмалевых подносах, пусть не махали носовыми платками голодные фокусники, не разевали беззубых ртов чтецы-декламаторы и не висли на поручнях глисты-акробаты – Наденька сама себе была фокусником и акробатом! О, как хорошо было ей, как весело кувыркалась она! Сколько взрывчатого адреналина скручивало в бурливые воронки ее молодую кровь! А потом ее, разгоряченную, мокрую, изможденную воздушными кувырками подземную птицу-девицу, подхватил и припечатал к холодному диванному покрытию многотонный, как горный обвал, Стальнов. Отдаваться на скорости – это что-то особенное, ни на что не похожее! Девушки, кто не пробовал, обязательно попробуйте! Стальнов, всегда такой неукротимый, всегда такой лакомый до пышных Наденькиных излишеств, в этот раз превзошел самого себя. С устрашающим хлюпом вломился он в ее рубиново-черный заповедник и сходу утер нос всем браконьерам мира! Удары его были столь сильны и неистовы, как будто бы каждым из них он убивал разъяренного буйвола! Сладчайшая из пыток длилась, длилась неизмеримо долго, и крепкое тело девушки, привыкшее к ужаснейшим из мучений любви, казалось вот-вот поддастся, просядет, не выдержит напора атакующих чресл и треснет сначала трубчатыми, а следом и губчатыми костями. Однако же, не смотря на прибывающий костный треск, убийство разъяренных буйволов продолжалось и продолжалось, продолжалось и продолжалось, продолжалось и продолжалось, продолжалось, продолжалось, продолжалось, продолжалось, продолжалось, продолжалось, продолжалось, продолжалось, пока, наконец, не пал последний из них, огласив перед смертью летящую саванну вагона чудовищным утробным ревом. Бойня закончилась, тысячи и тысячи окровавленных буйволовых туш остались лежать там, в рубиново-черном заповеднике, пронзенные насквозь браконьерской мощью Стальнова, а он, грандиозный мясник, утерся валявшимся под сиденьем лоскутом юбчонки, хлопнул Наденьку по выровненной, как школьная доска, попке, вжикнул молнией на ширинке и сказал: «Приведи себя в порядок, детка, я доволен, пора выходить», а про английское слово LOVE, красовавшееся на ее животе, не удосужился даже спросить. Человек дела и тела, привыкший ранжировать вещи исключительно по степени их осязаемости, он мало интересовался словами и прочими бесплотными кружевами.

Глава №32

(От персидских ковров до кирзовых сапог)

На следующий день, водя группу экскурсантов из Новокузнецка и Электростали по скособоченным анфиладам новостройки на проспекте Косыгина, Наденька еле сдерживала себя, чтобы не закричать от сжигавшей ее заповедник боли, которая, вспыхивая при каждом новом шаге, возносила голос девушки в самый верхний, особо вдохновенный регистр:

– И тут, представьте себе, он упал передо мной на колени, весь из себя такой навороченный, и, страшно волнуясь, предложил мне стать на всю жизнь единым с ним черпаком! Ой, мамочка, ай, мамочка, сдохну!

– Чем-чем предложил стать? – не понял взвизгнувшего экскурсовода один из экскурсантов, въедливый жучок-мужичок, менеджер по продажам из Новокузнецка.

– Ну, черпаком, мешалкой такой поварской, – терпеливо пояснила Наденька, стискивая за спиной кулачки, чтобы уберечься от ультразвука, – только о черпаке он говорил в переносном смысле, в его словах символизм глубокий скрывался. Ой! Ай! А сейчас посмотрите вон на то железное корыто, что на груде силикатного кирпича, – в нем замешивают раствор для оштукатуривания стен. Кладут туда песок, добавляют цемент, выдерживая соотношение 3 к 1, потом заливают смесь водой и помешивают до однородного состояния, как повара в своих кастрюлях. Всем ясно?